«Письма пейзажиста»

Как само собой разумеющееся, мой первый предмет — озеро Шамплейн. При приближении к нему с юга, и особенно от Горикона, человек склонен составить неправильное мнение о его живописных особенностях; но нельзя проехать через него, не расточая ему похвал. Оно простирается по прямой линии с юга на север, немного более ста миль, и лежит между штатами Вермонт и Нью-Йорк. Это ворота между страной на Святом Лаврентии и страной на Гудзоне, и поэтому оно широко используется судами и пароходами. Пароход «Берлингтон», капитан Шерман, бесспорно, лучшее судно в Союзе; не из-за своего размера, а учитывая восхитительную дисциплину, с которой он управляется. Озеро Шамплейн окружено процветающими деревнями, население которых обычно состоит из жителей Новой Англии и канадцев. Его ширина варьируется от полумили до тринадцати, но его воды мутные, за исключением окрестностей Берлингтона. Его острова не многочисленны, но один из них, Гранд-Айл, достаточно велик, чтобы поддерживать четыре деревни. Его пейзаж можно назвать смелым; поднимаясь от воды на западе, находятся горы Адирондак, а на некотором расстоянии на востоке — красивые Зеленые горы, чьи славные командиры — гора Мэнсфилд и «Горб верблюда». Благодаря ширине озера у Берлингтона и красоте западных гор, закаты, которые здесь видны, чрезвычайно великолепны. О, если бы я мог ударить по лире поэта, чтобы воспеть в песне некоторые из тех, что перенесли мой дух в царства блаженства. Классические ассоциации этого озера необычайно интересны. Здесь находятся покрытые мхом руины Тикондероги и Краун-Пойнта, чьи нынешние обитатели — змея, ящерица и жаба. Свинцовые и железные пули, сломанные штыки и английские кремни я подбирал на их валах, на которые я не могу смотреть, не думая о смертельных схватках и ужасном крике войны. И там же Платтсбург, в водах которого коммодор Макдонаф отстоял честь Звездно-полосатого флага Свободы. Что касается рыбалки на этом озере, у меня есть только слово сказать. За исключением форели, здесь в изобилии встречается любое разнообразие пресноводной рыбы; но вода не чистая, что всегда является серьезным препятствием для моего удовольствия в смачивании лески. Озеро Шамплейн получило свое нынешнее название от французского дворянина, который открыл его в 1609 году и умер в Квебеке в 1635 году.

Ассоциации, о которых я сейчас буду говорить, носят личный характер; и первое из трех имен передо мной — это Джозеф Торри, нынешний профессор моральной и интеллектуальной философии в Университете Вермонта. Как гражданин, он один из самых любезных и любимых людей. Как один из преподавателей университета, он занимает высокое положение и является особым любимцем всех своих студентов. Приятное доказательство последнего факта я заметил несколько дней назад, когда среди студентов разнесся слух, что профессор вернулся из поездки на источники для поправки здоровья. Я был в компании полудюжины из них в то время, и вот замечания, которые они сделали. «Как его здоровье?» «Надеюсь, он поправился!» «Теперь я буду счастлив, ибо с тех пор, как он уехал, комната для декламации была для меня безрадостным местом». «Теперь я получу совет по поводу своего эссе!» «Теперь моя поэма будет исправлена!» «Теперь, в моих бедах, у меня будет сочувствие настоящего друга!» Гораздо больше смысла содержится в этих простых фразах, чем кажется на первый взгляд. Конечно, если кому-то и стоит завидовать, так это тому, кто занимает место в привязанностях всех, кто его знает. Как ученый, тоже, профессор Торри занимает возвышенное положение, что будет доказано миру в должное время. Он никогда не публиковал ничего, кроме случайной статьи для обзора и мемуаров президента Марша (который был его предшественником в университете), как это содержится в восхитительном томе его «Останков», который должен занимать видное место в библиотеке каждого американского ученого и христианина. Мемуары — это действительно редкий образец такого рода письма, прекрасно написанный и пронизанный духом утонченности, который восхитителен. Но я был больше всего заинтересован в мистере Торри как в человеке вкуса в изобразительном искусстве. Во всем, кроме самого исполнения, он настоящий художник, и долго я буду помнить советы его опыта и знаний. Курс лекций об искусствах составляет часть его обучения как профессора, и я надеюсь, что они в конечном итоге будут опубликованы для блага нашей страны. Он также перевел с немецкого Шеллинга весьма восхитительный дискурс под названием «Отношение искусств дизайна к природе», копия которого должна быть во владении каждого молодого художника. Мистер Торри был обширным путешественником в Европе, и, будучи любителем и острым наблюдателем всего, что связано с литературой и искусством, это чистое удовольствие слушать, как он распространяется о «чудесах, которые он видел». Он также исследует все глазом философа, и его выводы всегда имеют практическую пользу. Он не только может проанализировать глубоким образом принципы метафизического обучения, но, с подлинными чувствами поэта, рассуждать о триумфах поэтического гения или указывать на умственные прелести Клода или Тициана. Он — но я не буду говорить все, что хотел бы, ибо боюсь, что при нашей следующей встрече он будет упрекать меня за мои мальчишеские личные выпады. Позвольте мне закончить тогда советом, что, если вам когда-нибудь случится встретить профессора в ваших путешествиях, вы должны постараться обеспечить себе знакомство, которое, я уверен, вы не сможете не помнить всегда с неподдельным удовольствием.

Джон Генри Хопкинс, доктор богословия, епископ Вермонта, — еще одна из главных достопримечательностей Берлингтона. История его жизни, выражение его лица и его общее поведение — все говорит о «мире Божьем». Учитывая количество и разнообразие его приобретений, я считаю его очень замечательным человеком. Он не только по характеру вполне достоин своего высокого положения епископа, но и как богослов, ученый и красноречивый в необычайной степени. Его вклад в мир литературы имеет редкую ценность, опубликовав тома под названием «Христианство оправдано», «Первобытная церковь», «Первобытное кредо», «Церковь Рима», «Британская реформация» и «Письма духовенству». Его стиль письма убедителен, энергичен и ясен, и все его выводы, кажется, были сформированы в полном видении Библии, что является добродетелью, заслуживающей внимания в эти вырождающиеся дни. В отличие от фанатичных последователей Пьюзи, он — благотворительный епископал, заслуживающий и пользующийся любовью и уважением каждой ортодоксальной деноминации. Именно из-за его честности и здравости, я полагаю, некоторые из его собственной церкви недовольны его прямолинейным поведением. Епископ Хопкинс, как богослов, принадлежит к той же школе, что и покойный епископ Уайт, и поэтому среди самых выдающихся мудрых и добрых людей своего века и страны.

Епископ Вермонта — человек с удивительным вкусом к архитектуре, музыке и живописи; в этих областях он, будучи любителем, снискал себе большое уважение. Он не только спроектировал здание для своей недавней школы и руководил его строительством, но и опубликовал интересную книгу по архитектуре, в которой чувствует себя столь же уверенно, как Кристофер Рен. Зная, что рынок переполнен сентиментальной чепухой под видом песен, он сочинил для своих детей несколько произведений с моральным подтекстом, сам положил их на музыку, и теперь они опубликованы как достойная дань его тонким чувствам и верности слуха. Но еще выше он стоит как человек со вкусом в качестве художника. «Вермонтская книга для рисования», которую он издал, свидетельствует о его способностях рисовальщика. Семейные портреты, украшающие его стены, доказывают, что он обладает точным глазом для цвета и необыкновенным знанием эффектов, а его масляные эскизы сцен из природы свидетельствуют о пылкой преданности природе. Но лучшим, на мой взгляд, из всех его художественных произведений является картина, изображающая «Спасителя, благословляющего детей». Ее замысел, композиция и исполнение обладают огромными достоинствами, и я убежден, что однажды любители и ценители искусства в этой стране будут смотреть на нее с особым интересом. Хотя она выполнена акварелью и считается художником лишь эскизом для более крупной картины, в ней есть несколько голов, которые вызвали бы комплимент даже у покойного Олстона. Если бы только его можно было убедить отправить ее на выставку в нашу Национальную академию! На этом заканчивается моя скромная дань восхищения одаренному человеку.

Теперь я перехожу к достопочтенному Джорджу П. Маршу, о котором, если бы я следовал велению своих чувств, мог бы написать целый том. Хотя он еще в самом расцвете сил, он мудрец в учености и разуме. Окончив колледж, он поселился в Берлингтоне, где с тех пор и проживает, разделяя свое время между юридической практикой и уединением в своем кабинете. Обладая широким и великодушным сердцем, он наделен всеми теми привлекательными и интересными качествами, которые присущи истинному и образованному джентльмену. Как и все по-настоящему великие люди, он чрезвычайно скромен и застенчив в своем поведении и принадлежит к тому редкому классу людей, которых никогда не волнует голос славы. Около двух лет назад, почти без его ведома, он был избран в нижнюю палату Конгресса, где сразу же начал производить впечатление как государственный деятель. Хотя его публичных выступлений было немного, они примечательны здравой политической логикой и классической элегантностью языка. Как оратор он не эффектен и не страстен, а прост, убедителен и серьезен.

Но именно на поприще частной жизни мистер Марш вызывает наибольшее восхищение. Его познания в изобразительном искусстве, вероятно, обширнее, чем у любого другого человека в этой стране, а его критический вкус равен его знаниям; но область, которая является его особым увлечением, — это гравюра. Он питает настоящую страсть к гравюре на меди, и бесспорно верно, что его коллекция является самой ценной и обширной в Союзе. Он хорошо знаком с историей этого искусства с древнейших времен, а также с его различными техническими ответвлениями. Он так же знаком с жизнью и своеобразными стилями художников и граверов древности, как и со своими домашними делами; и когда он говорит с вами на свою любимую тему, он делает это не для того, чтобы блеснуть эрудицией, а чтобы заставить вас осознать возвышенные атрибуты и миссию универсального искусства.

Как автор мистер Марш сделал немного по объему, но достаточно, чтобы обеспечить себе место рядом с такими людьми, как Эдвард Эверетт, с которым его сравнивали. Он опубликовал (среди своих многочисленных работ подобного рода) брошюру под названием «Готы в Новой Англии», которая является прекрасным образцом чистого стиля и глубокой мысли; также другую — об «Истории механических искусств», содержащую массу редкой и важной информации. Он также написал «Исландскую грамматику» объемом 150 страниц, которая несколько лет назад произвела настоящий фурор среди ученых Европы. Что касается его эрудиции, то можно сказать, что он является мастером в дюжине основных современных и древних языков. Он выучил их не для того, чтобы прослыть литературным вундеркиндом, а чтобы приумножить свои средства для получения знаний, которые предназначены для достижения какой-то существенной цели. Он не мечтатель, а преданный любитель истины, будь то в истории, поэзии или искусстве.

Но моей главной целью при рассказе об этом джентльмене было представить краткое описание его библиотеки, которая, несомненно, является самой уникальной в стране. Само здание, стоящее рядом с его домом, кирпичное и оформлено с большим вкусом. Вы входите в него, как это часто было моей привилегией, и оказываетесь в настоящей пустыне из великолепных книг и портфелей с гравюрами. Мистер Марш владеет около пятью тысячами томов. Его коллекция скандинавской литературы считается самой полной из тех, что можно найти за пределами северных королевств. Чтобы дать вам представление об этом литературном сокровище, я упомяну несколько редчайших экземпляров. В области древнескандинавской литературы здесь можно найти издания Арна Магнуссона старых исландских саг, все издания Сума, все издания Королевского общества северных древностей и, по сути, все, напечатанные в Копенгагене и Стокгольме, а также в Исландии, почти без исключения. Эта библиотека также содержит великие издания «Хеймскринглы», две «Эдды», «Королевское зерцало», «Konunga Styrilse», «Scriptores Rerum Danicarum», «Scriptores Rerum Svecicarum», «Dansk Magazin», два полных издания Олауса Магнуса, Саксона Грамматика, труды Бартолина, Торфеуса, Шонинга, Сума, Понтоппидана, Грундтвига, Петерсена, Раска, «Атлантику» Рудбека, великие труды Шёборга, Лильегрена, Гейера, Кронхольма и Стриннхольма, все собрания древних исландских, датских и шведских законов и почти всех писателей, древних и современных, которые рассматривали язык, литературу или историю древнескандинавского народа.

В современной датской литературе здесь можно найти произведения Хольберга, Весселя, Эвальда, Хейберга, Баггесена, Эленшлегера, Нерупа, Ингеманна и других знаменитых авторов; в шведской — произведения Леопольда Оксеншерны, Бельмана, Франсена, Аттербома, Тегнера, Фредерики Бремер и, по сути, почти всех авторов изящной словесности Швеции, «Труды Королевской академии наук» (более ста томов), труды Шведской академии и Королевской академии литературы, а также многие коллекции документальной истории, помимо многочисленных других работ.

На испанском и португальском языках, помимо многих современных авторов, здесь есть многочисленные старинные хроники, такие как мадридская коллекция старых испанских хроник в семи томах формата 4to; португальские «Livros ineditos da Historia Portugueza», пять томов фолио; Фернан Лопес, де Брито, Дуарте Нуньес де Лиам, Дамиан де Гоэс, де Баррос, Кастаньеда, Резенде, Андрада, Осорио; также де Менезес, Мариана и другие подобного рода. На итальянском — большинство лучших авторов, получивших европейскую известность; несколько сотен томов французских произведений, включая многие древние хроники; прекрасная коллекция на немецком языке, включающая многие издания «Рейнеке-Лиса», «Песни о Нибелунгах» и другие произведения средних веков. В классической литературе — хорошие издания самых знаменитых греческих и латинских авторов; а на английском — избранная коллекция лучших авторов, среди которых следует упомянуть, как редкие в этой стране, «Фруассара» лорда Бернерса, Роджера Асхэма, сочинения короля Якова I, «Вирджинию» Джона Смита (издание 1624 года), «Амадиса Галльского» и «Пальмерина Английского». В лексикографии — лучшие словари и грамматики на всех языках Западной Европы, а также многие биографические словари и другие справочные работы на различных языках. Здесь также много трудов по астрологии, алхимии, колдовству и магии; и немалое количество работ о местоположении Атлантиды Платона и Елисейских полей, таких как «Атлантика» Рудбека, Горопиус Беканус, «Республика Елисейских полей» де Грава и множество других в каждой области знаний, одно лишь упоминание которых вызвало бы у книжного червя трепет восторга.

В отделе искусства мистер Марш обладает «Musée Français», «Musée Royal» (оттиск до надписей), «Liber Veritatis», «Галереей Хоутона», «Флорентийской галереей», публикациями Общества дилетантов и многими другими иллюстрированными работами и коллекциями гравюр; трудами Барча, Отли, Менгса, Висконти, Винкельмана и других авторов по истории и теории искусства; старинными иллюстрированными работами, среди которых оригинальные издания «Теуерданка» и «Белого короля»; и многими тысячами стальных гравюр, включая множество оригиналов Альбрехта Дюрера, Луки Лейденского, Лукаса Кранаха, Альдегревера, Виркса, Саделеров, Нантейля (среди прочих знаменитый портрет Людовика XIV в натуральную величину и оттиск «Кадета с жемчужиной» Массона), Эделинка, Древе, Марка Антонио и других старых граверов итальянской школы, Калло, Остаде, Рембрандта (включая превосходный оттиск «Христа, исцеляющего больных», «Гульденовый лист» и портрет Ренье Ансло), Ватерлоо, Вуллетта, Шарпа, Стрэнджа, Эрлома, Вилле, Фике, Шмидта, Лонги и Моргена; короче говоря, почти всеми работами всех величайших мастеров гравюры на меди со времен Дюрера до наших дней. Было бы глупо с моей стороны хвалить эти различные работы, и я упомянул о них лишь для того, чтобы дать вам представление о вкусе и достоянии мистера Марша. Его библиотека — одно из самых славных мест, где мне когда-либо доводилось бывать, и день, когда я познакомился с этим человеком, я не могу не считать эпохой в своей жизни. Утро, день и вечер я проводил с великими духами старых времен, собранными в этом восхитительном месте, и хотя я часто стоял в немом восхищении перед их гением, иногда я был вынужден пролить слезу, думая о жалкой судьбе, которая, вероятно, ждет меня как писателя или художника. Слава Богу, в том благословенном мире над звездами, которого я надеюсь достичь, нет такой вещи, как амбиции, — нет амбиций, терзающих душу, — ибо тогда она будет свободна вечно наслаждаться своими святыми и божественными замыслами. Но довольно об этом ходе мыслей, а также о «львах» Берлингтона, с которыми я теперь прощаюсь с почтительным поклоном.

P. S. Поскольку вы, возможно, захотите посетить Берлингтон после того, что я написал, я не могу покинуть это место, не упомянув еще двух его достопримечательностей — судью Мича, фермера, и Джона Х. Пека, купца. О первом, который живет чуть за городом, замечу, что его бренная часть имеет шесть с половиной футов в высоту и весит почти четыреста фунтов, и он является точной копией телом, как и духом, бессмертного Джека Фальстафа. Он владелец крупнейшей пастбищной фермы в Новой Англии, которая занимает три тысячи акров и в данный момент кормит почти четыре тысячи овец. Судья — один из самых гостеприимных людей, и, проведя часть жизни в качестве охотника в глуши, а другую — в качестве члена Конгресса, он обладает неисчерпаемым запасом историй, которые рассказывает с удивительным изяществом. Одна история о нем самом звучит следующим образом. Однажды, когда он был молод, беден и несколько ленив в своих привычках, он случайно остановился в деревенской лавке, где его знали, чтобы купить носовой платок, который лавочник отказался дать ему в кредит. Юноша был так разгневан, что поклялся, что однажды купит всю собственность этого человека; и это удивительный факт, что та самая лавка и все имущество того купца теперь включены в огромное поместье судьи Мича. Подобная история рассказывается о мистере Асторе (который когда-то торговал мехами на озере Шамплейн вместе с судьей) и «Астор-хаусе», так что действительно кажется, будто некоторые люди рождаются, чтобы стать богатыми. И самое странное, что мистер Мич — великий любитель форелевой рыбалки и, конечно, человек гениальный. Около месяца назад он поймал тысячу штук за три дня, во что я легко могу поверить, но не могу ручаться за правдивость услышанного мной утверждения, что он съел двести сорок этих маленьких созданий за один присест! Не упустите возможность навестить судью, когда представится случай. Он будет рад видеть вас или любого другого честного человека и вместе со своей образованной супругой покажет вам все разнообразие цветов, искусственный пруд, полный форели, и угостит редчайшими видами фруктов.

О мистере Пеке я не могу сказать ничего, кроме одного слова, так как он никогда не занимал никаких государственных постов и поэтому является лишь частным лицом. Он именно такой человек, каким, по словам Вашингтона Ирвинга, был Уильям Роско из Ливерпуля — совершенный джентльмен, купец первого ранга, любитель книг и картин, устроитель великолепных обедов. Тысяча благословений да почиет на его голове и на всех джентльменах Берлингтона, с которыми я знаком, которых я всегда буду считать истинной знатью нашей земли, а значит, и знатью мира.

ПОЕЗДКА В ПОРТЛЕНД.

Три громких стука в дверь моей спальни в Берлингтоне разбудили меня от «глубокого сна покоя». «Восточный дилижанс готов», — сказал мой хозяин, подавая мне свечу; после чего, менее чем через пять минут после трех часов, я был уже в пути в Портленд, записывая на скрижалях своей памяти следующую бессвязную дилижансную рапсодию.

Прекрасный экипаж, четырнадцать пассажиров и шесть великолепных лошадей. Мое место снаружи, и мои глаза начеку в поисках чего-либо особенно интересного, что я могу встретить в своем путешествии. Вот передо мной открывается прекрасная гряда Зеленых гор. День занимается, и о! по обе стороны от меня, словно два предводителя армии, возвышаются пики горы Мэнсфилд и Кэмелс-Хамп. Вокруг первой утренние духи облаков рисуют фантастическую поэзию неба; в то время как прямо над вершиной другой можно увидеть новую луну и утреннюю звезду, ожидающих прихода солнца, как две милые человеческие сестры — улыбок и поцелуев возвращающегося отца. И теперь, когда солнечные лучи скользят по земле, мы находимся в уединении гор, и пробудившиеся туманные существа поднимаются из прохладных и тихих уголков в глубоких ущельях.

Описание корабля под всеми парусами у юного Даны очень красиво, но оно не обладает живой красотой той картины, которая сейчас передо мной в этих шести гнедых лошадях, напрягающих все силы, чтобы затмить утренний ветерок. Затаите дыхание, ибо дорога тверда и гладка, как мрамор, и раздувающиеся ноздри этих несравненных скакунов говорят о благородной гордости внутри. Вот гонка закончена, победа за ними, и теперь, когда они ровно рысят, какая музыка в лязге этих удил и ударах этих окованных железом копыт! Из всех бездушных животных на земле никого я не люблю так нежно, как лошадь, — иногда я склонен думать, что у них есть души. Я уважаю благородную лошадь больше, чем некоторых людей. Лошади — это индейские вожди животного мира.

Винуски, вдоль берегов которой пролегает самый живописный маршрут дилижанса в Вермонте, — необычайно интересная река, быстрая, чистая и холодная. Она примечательна своими водопадами и узкими проходами, где отвесные скалы высотой в сто футов или более нависают над ее уединенными омутами. Ее главная живописная достопримечательность — водопад в Уотербери, представляющий собой глубокую и зазубренную расщелину в гранитной горе, ужасы которой значительно усиливаются видом и приглушенным ревом лавины из чистой белой пены. На ее берегах, в сорока милях от устья близ Берлингтона, расположен Монпелье, столица Вермонта. Это компактный город, построенный в основном на двух улицах и полностью окруженный богатыми и возделанными горами. Однако главной его достопримечательностью для меня во время моего короткого пребывания была пара глубоких черных глаз, лишь наполовину видимых под опущенными веками. О, милые, милые женщины, я поистине верю, что они станут моей погибелью!

Во время одной из моих прогулок близ Монпелье я обнаружил уединенное и заброшенное жилище, которое стоит на небольшом зеленом участке, в лоне леса недалеко от вершины горы. Я вошел в его опустевшие комнаты и долго размышлял над его торжественными предостережениями. Погреб стал домом для ящериц и жаб. Паук и сверчок были хозяевами очага, где когда-то старик рассказывал горную легенду единственному ребенку своего овдовевшего сына. Они были, как мне сказали, последними из длинного рода, который когда-то процветал в Британии, но с ними их имя должно было уйти в забвение. С тех пор прошло лишь одно поколение, но жители той горы спят в могиле. И неужели эта мимолетная запись об их существовании — единственное наследство, которое они оставили после себя? Совершенно верно; но было бы лучше для них или для нас, если бы они завещали миру известное имя или огромные богатства? Что есть наша жизнь?

Маршрут между Монпелье и Данвиллом пролегает вдоль Винуски и не менее красив, чем путь вниз по реке. Его главная картина — водопад Маршфилд. Пока я был в Монпелье, мои друзья организовали увеселительную поездку, и так как они направлялись на восток, а мне оказали честь приглашением, я отправил свой багаж вперед и присоединился к ним, так что монотонность моего путешествия была приятно нарушена. У нас были с собой удочки, и, остановившись у водопада, мы поймали отличный улов форели, которую нам приготовили на обед в ближайшем трактире по пути, а нашим десертом было прекрасное пение дам и хорошие истории из уст сенатора Фелпса, который был в нашей компании и славится своим даром рассказчика. За дальнейшими подробностями об этой экспедиции я отсылаю вас к мистеру Джорджу Лэнгдону с супругой из Монпелье и к той паре глаз, о которых я только что упоминал как о сиявших на меня чарующим блеском. Но увы! милое создание уже... простите, я не могу, я не произнесу это ненавистное слово. Счастливчик должен нести в себе великодушную и добрую душу отныне, если он никогда не делал этого раньше.

На рассвете сегодня я снова был на своем месте снаружи дилижанса, с тревогой ожидая, когда туманы рассеются на востоке. Солнце оказалось моим другом, и как только оно появилось, они исчезли, словно испуганный отряд, и оно зашагало по небу во всей полноте своей славы. И тогда впервые мой взор остановился на Белых горах, которые покоились вдали, словно могучее стадо верблюдов в пустынном уединении. В очаровательной долине Коннектикута мы задержались всего на десять минут, но этого хватило, чтобы я услышал, как косарь точит свою косу, как «жаворонок поет громко и высоко», и приятный звон коровьего колокольчика где-то далеко на широком лугу. Находясь там, я сделал набросок, на котором изобразил отца рек Новой Англии и лысый пик горы Лафайет со шрамом от бури на челе. Благородный памятник — та гора памяти благородного человека.

Завтракая сегодня утром в Литтлтоне, я пришел к выводу оставить свой багаж и посетить Франконию. Я запрыгнул в дилижанс и после очень приятной поездки в семнадцать миль оказался глубоко в ущелье, среди пейзажей которого мне предстоит провести эту ночь. Я бы не пропустил эту поездку даже ради искренней улыбки любви от девушки моего прежнего обожания. Я добрался сюда вовремя, чтобы насладиться ранним обедом с «хозяином»; после чего я отправился исследовать чудеса этого места, но был так восхищен всем вокруг, что не нашел времени сделать ни одного наброска. Я видел Флюм и был совершенно поражен. Это расщелина в горе, тридцать футов шириной, около сотни глубиной и около двух тысяч длиной, и такая правильная по своей форме, как будто она была высечена рукой человека. В центре ее перекинута скала весом во много тонн, о которой можно подумать, что она могла быть сброшена туда только с небес. Через ее центр течет маленький ручей, который вскоре проходит по ряду скалистых уступов, почти таких же гладких и белых, как мрамор. И в довершение всего, этот Флюм является центром такой совершенной и святой пустынной красоты, какую только можно вообразить.

Я также видел (что должно быть гордостью Мерримака, так как это находится на одном из его притоков) самый превосходный омут во всей этой стране. Водопад над ним не примечателен, но покрытые лесом скалы по обе стороны и сам омут удивительно хороши. Прежде всего, вы должны помнить, что воды во всем этом регионе холодны как лед и максимально прозрачны. Омут образует круг диаметром около ста футов, и говорят, что его глубина составляет пятьдесят футов. Благодаря водопаду это «штаб-квартира» форели, которая в изобилии водится вдоль всего ручья. Закончив рисунок, я отложил карандаши и приготовил удочку. Я забросил леску всего на два часа и поймал всего сорок пять форелей, но, уверяю вас, это были настоящие красавицы. Среди них был прадедушка всей форели — он был всего семнадцать дюймов в длину и весил всего два фунта и одну унцию. Это действительно требует от меня, без сомнения, научного владения мушкой.

Старик Горы — еще один из «львов» этого места. Это конусообразная гора (у подножия которой находится небольшое озеро), на вершине которой есть несколько скал, напоминающих профиль старика. Это действительно очень любопытное явление. Там стоит старина, как стоял, возможно, веками, «глядя всему миру в лицо». Интересно, не пугает ли его гром! И играет ли молния вокруг его чела, не заставляя его моргнуть? Его дело там, я полагаю, защищать «непредоставленные земли» Нью-Гэмпшира или не давать Айзеку Хиллу читать лекции Белым горам о локофокоизме. Ему не стоит беспокоиться по поводу первого страха, ибо их нельзя было бы передать даже медведю; а что касается второго, я не верю, что горы можно было бы когда-либо убедить выступить за аннексию Техаса. Каждое растение на них говорит о свободе, и в их неприступных местах орел находит дом — их символы на знамени — звезды и полосы, а значит, они должны быть вигами.

И еще одна диковинка, которую все ездят смотреть, называется Бассейн — это действительно изысканное маленькое местечко, подходящее для обители самого ангела. Он образован в твердой скале, и, хотя его глубина составляет двадцать футов, вы можете увидеть шестипенсовик на дне — настолько он удивительно прозрачен. Но дикие красоты этого ущелья, не известные славе, очаровательны сверх всякой меры. Вот бьет полночное предупреждение часов, и я должен удалиться. О, пусть мои сны будут о той звезде, что сейчас сияет с такой интенсивностью над темным контуром ближайшей горы.

Расстояние от трактира Найта до западного выхода из ущелья Франкония составляет восемь миль. Восточный дилижанс должен был проезжать примерно в середине дня, поэтому, позавтракав, я отправился в путь, намереваясь насладиться прогулкой между гор. С теми замыслами и чувствами, что были у меня тогда, я был бы готов умереть, ибо был совершенно счастлив. Теперь, когда я сидел на камне, чтобы набросать массу листвы, маленькая рыжая белка подошла ко мне на пять футов и начала ужасно стрекотать, как будто его возлюбленная дала ему «от ворот поворот», и он изливал душу против всего женского пола; а теперь старая куропатка с выводком детей просеменила по тенистой дороге, почти в пределах моей досягаемости, и настолько не боясь моего присутствия, что я бы не причинил вреда ни одному из них даже за корону. И то, и другое были чрезвычайно простыми картинами, и все же они доставили мне целый мир удовольствия. Я думал о любимых местах обитания этих милых созданий — дуплистом дереве, подстилке из сухих листьев, прохладном роднике, мшистом желтом бревне, скалистых уступах, заросших мхом, журчащем ручейке, крадущемся сквозь деревья, с его сказочными водопадами в зеленой тени и пятнами яркого солнечного света — и о тысяче других родственных драгоценностях в удивительной галерее природы. И теперь, когда я шел вперед, вглядываясь в мрачные углубления леса по обе стороны или устремляя глаза на синее небо с несколькими белыми облаками, плывущими в своей славе, многие из моих любимых песен вспоминались, и в манере, свойственной только мне, я изливал их в воздух, в то время как мне отвечали бесчисленные горные эхо. Ничего общего не имели они с этим местом или друг с другом, но, подобно картинам вокруг меня, они были божественной пищей для моей души, так что я находился в совершенном наслаждении небесным пиром. Теперь, глядя сквозь просветы в деревьях, я видел орла, парящего над вершиной могучего утеса — теперь, со скоростью падающей звезды, спускающегося глубоко в лиственные дебри, а затем медленно, но верно поднимающегося, пока его не скрыло из виду проплывающее облако. Лети, гордая птица, славный символ свободы моей страны! О, какая божественная жизнь твоя? Да, ты «султан неба» и со своего скалистого дома вечно смотришь на обители человека с безразличием и презрением. Военный клич дикаря, грохот артиллерии на кровавом поле битвы и громкий гул океанской пушки долетали до твоего слуха, и ты слушал, совершенно не заботясь о том, кому досталась победа. Какая сила и мощь в твоих крыльях! преодолевающих за час пространство более широкое

«Чем тот галантный корабль, со всеми парусами

Ласкающими ветры, может пересечь с утра до вечера!»

Когда твой голодный крик эхом разносится по пустыне, дикий зверь в ужасе ищет свое логово, ибо твои когти из железа, а глаза из огня. Но каково твое послание солнцу? Далеко, далеко в зенит ты ушел, навсегда ушел — эмблема могучей надежды, которая когда-то была моей.

Мои мысли снова были на земле, а ноги на холме вне леса, откуда можно было увидеть длинную широкую долину Амонусака, сливающуюся с долиной Коннектикута. Долго и пристально я вглядывался в пейзаж с его бесчисленными фермерскими домами, покоящимися в солнечном свете и увенчанными пирамидами светло-голубого дыма, а также на скот, пасущийся на тысяче холмов. Вскоре я услышал грохот колес дилижанса — еще один взгляд на очаровательную долину — и я был на своем месте рядом с кучером.

В свете вышеизложенных и предстоящих фактов, и хотя я иногда испытываю нехватку необходимых долларов, я не могу не прийти к выводу, что я самый удачливый парень. Моя поездка из Франконии в Литтлтон сопровождалась интересным обстоятельством. Очень хорошенькая молодая леди, которая была в дилижансе, сочла необходимым пересесть наружу из-за тесноты внутри. Конечно, я приветствовал ее рядом с собой с неподдельным удовольствием. Пейзаж был прекрасен, но как вы думаете, заботило ли меня это, когда я сидел там, разговаривая в самом красноречивом тоне со своей спутницей, обняв ее правой рукой за талию, чтобы она не упала? Такое мое поведение может показаться «шокирующим» тем, кто «никогда не путешествовал», но это был не только акт вежливости, но и абсолютной необходимости. К тому же, как сказала мне улыбка моей пациентки, «это было не так уж плохо». И о, как совершенно восхитительно было чувствовать, как она прижимается ко мне, и слышать биение ее сердца, когда кучер взмахивал кнутом и гнал лошадей с холмов! Животный магнетизм — это действительно великое изобретение, и я верю в него, насколько это касается прикосновения красивой женщины.

Прочь, прочь — мысли о человеческом мире! ибо я вхожу в самое сердце Белых гор. Ах, как я могу описать этих славных иерархов Новой Англии! Как торжественно возносят они свои суровые пики к небесам! Сейчас, в знак своего величия, увенчанные диадемой из облаков; а сейчас каждый из их утесов сияет в солнечном свете, словно картины из сна! Веками вы были товарищами по играм бури и общались с тайнами полуночного неба. Первые лучи утра купали вас в живом свете, и там же были последние поцелуи уходящего дня. Человек и его империи возникали и приходили в упадок, но вы оставались неизменными, вечной насмешкой. На ваших вершинах Время никогда не заявляло своих прав. Там, как и прежде, орел учит свой выводок летать, и там дикий медведь рыщет в поисках добычи. Там ваши водопады все еще прыгают и кричат на своем пути к долам внизу, точно так же, как когда уставший охотник-индеец, сотни веков назад, склонялся, чтобы испить живительной влаги. Там все еще шелестит в траве трава, а сосна, кедр и тсуга принимают участие в завывании шторма. Только на Человека падает тяжелое проклятие времени; Природа никогда не грешила, поэтому ее слава бессмертна.

Но как, черт возьми, мне спуститься с этой великой поэтической высоты? А вот как: дав вам простое описание фактов. Как вы знаете, самая высокая из этих гор была названа в честь нашего любимого Вашингтона, и с ней, как и с ним, связаны имена Джефферсона, Мэдисона и Адамса. Ее высота, как говорят, составляет шесть тысяч восемьсот футов над уровнем моря, но из-за своего расположения в центре братства холмов она не кажется таким грандиозным объектом, как гора Саут-Пик среди Катскиллов. Ее вершина, как и у большинства ее спутниц, лишена растительности и поэтому более пустынна и монотонна. Восхождение на гору Вашингтон — это своего рода предприятие, хотя поездка совершается верхом; но если погода ясная, путешественник будет хорошо вознагражден за свой труд. Художник будет доволен видами, которые откроются ему при подъеме по маршруту от Кроуфорда, который изобилует самыми дикими и разнообразными прелестями горного пейзажа. Но вид с вершины Вашингтона больше всего взволнует душу Поэта. Не столько из-за того, что он увидит, сколько из-за чувства нехватки дыхания, которое заставит его на мгновение вообразить себя ангелом или богом. И тогда, если он христианин, он больше, чем когда-либо, захочет остаться один, чтобы предвосхитить блаженство небес через святое общение с Невидимым.

Я провел ночь на этой горе, и лучший вид на перспективу был на рассвете, когда, как говорит Мильтон,

«——утро, своими розовыми шагами в восточном климате

Продвигаясь, засеяло землю восточными жемчужинами»,

и,

«Разбуженная кружащимися часами, розовой рукой

Отворила врата света;»

или когда, словами Шекспира,

«Сероглазое утро улыбнулось хмурой ночи,

Расцвечивая восточные облака полосами света».

Удивительно обширной, странно неясной и призрачной была сцена, раскинувшаяся со всех сторон. На западе лежал великолепный Коннектикут с его плодородной долиной, покоящейся во мраке ночи, в то время как на востоке перспектива, ограниченная океаном, только что взрывающаяся в жизнь света, была слегка оживлена озерами Виннипесоки и Себаго, и, словно ракеты вдоль земли, блуждали вдаль Мерримак, Сако и Андроскоггин к своему океанскому дому — все это формировало эпический пейзаж, какой мы редко видим, за исключением наших снов. Небеса! с каким изысканным восторгом я взирал на эту сцену, когда в глазах истины и фантазии она расширялась перед моим разумом. Вон там, в одной из сотни деревень, молодая жена со своим первенцем рядом была посреди своего утреннего сна; а там паломник восьмидесяти лет лежал на своем ложе в беспокойной дремоте, пока боли возраста пробирались сквозь его тело. Там, на атлантическом берегу, рыбак в укрытой бухте поднял якорь и расправил парус для выхода в море; — и там звезда жизни маяка была погашена, чтобы снова в свое назначенное время появиться с возросшим блеском. В действительности вокруг меня был океан гор, но в тусклом свете этого часа, и когда я смотрел вниз на них, мне казалось, что я стою в центре равнины, безграничной, как вселенная; и хотя я не мог их видеть, я чувствовал, что нахожусь в области духов и что вершина горы — святая земля. Но утро наступало, и поднимающиеся туманы застилали мой взор, и, так как я не хотел, чтобы эта картина рассвета рассеялась из моего разума, я оседлал своего верного коня и с торжественным трепетом в сердце спустился с горы.

Поездка от дома Нотч-Хаус через долину ущелья, которая имеет длину около двенадцати миль, совершенно великолепна. Сначала идет сам Проход, шириной всего около двадцати футов, нависающий над зазубренными скалами удивительной высоты, а затем крошечный родник, полный форели, который дает начало необузданной реке Сако. Еще несколько шагов вниз, и вы оказываетесь в полном обзоре утеса, чей изрытый бурями лоб, кажется, подпирает сами небеса — его глубокие серые тени сильно контрастируют с глубоким синим небом. Чуть дальше вы оказываетесь в амфитеатре гор, чьи вершины и склоны совершенно бесплодны и пустынны, где бури тысячи лет истощали свою ярость. Спускаясь все ниже и дальше, вы подходите к памятному коттеджу Уайли, жители которого погибли в лавине или оползне 1826 года. Шторм не прекращался несколько дней в окрестностях, и обитатели коттеджа были встревожены в полночь падающей землей. Они бежали — и были погребены в одно мгновение; и до настоящего времени только одно из семи тел было найдено. Как оно тогда стояло, так жилище стоит и сейчас — памятник таинственного спасения, а также непостижимых указов Провидения. Река Сако, протекающая через долину, была поднята со своего первоначального русла и направлена в новое. Все это место, которое еще незадолго до этого было «красивым и зеленым просветом среди окружающей грубости и глубокой тени, теперь подобно участку пустынного морского берега после бури — полно обломков, погребенных в песке и камнях, раздавленных и стертых в атомы».

Став свидетелем столь многого грандиозного и мрачного, я был рад достичь дна долины ущелья и продолжить путь вдоль живописной Сако, через очень приятную и хорошо возделанную местность, к Конуэю. Мой последний вид на гору Вашингтон и ее величественных спутниц был самым прекрасным. Солнце было близко к закату, и все западное небо было залито сиянием богатейшего желтого и малинового цветов, где висели два огромных медно-красных облака, едва касаясь контура гор; и сквозь дымчатую атмосферу сами горы казались облакоподобными, но с большим количеством ярко-синего цвета небес на них. В обширной средней дали исчезали увенчанные лесом холмы, а на переднем плане — изысканная маленькая ферма со счастливой обителью земледельца, почти скрытой группами вязов, и с простыми фигурами, всего в нескольких шагах, маленькой девочки, сидящей на камне, с пучком летних цветов в руке, и корзиной ягод и собакой рядом. Еще один тоскливый взгляд на дорогие старые горы, и источник моих чувств был полон, и я заплакал, как сущий ребенок.

Что ж, вот я наконец в Портленде. В момент отправления сегодня утром из Конуэя начался дождь, и всю дорогу сюда нас сопровождали освежающие ливни. Было шесть пассажиров, и так случилось, что мы были знакомы друг с другом еще до того, как добрались до гор, и, по большей части насладившись их пейзажами в компании, мы были в подходящем настроении, чтобы быть несколько развлекательными. Доктор Орвилл Дьюи из Нью-Йорка, его супруга и дочь, а также Джон Фротингем из Монреаля и его дочь — вот друзья, чьи имена всегда будут ассоциироваться с моими воспоминаниями о Белых горах. Способность доктора рассказывать хорошую историю или отпускать шутку вполне достойна оратора и писателя; и если мистер Фротингем преуспевает как купец в той же мере, в какой он увлекательно рассказывает о своих европейских путешествиях, он должен быть поистине купеческим принцем. Что касается прекрасных дам, я не могу сделать им лучшего комплимента, чем позволить

«Выразительному молчанию воспеть их хвалу».

Портленд — процветающий город с населением около двадцати тысяч человек, откуда открывается очень прекрасный вид на океан. Если не по другой причине, он должен интересовать поклонников гения, потому что это родной город миссис Себы Смит, профессора Лонгфелло и Джона Нила. Я только что получил приглашение послушать пение из уст одного из моих попутчиков, и, так как я знаю, что оно будет редчайшего рода, я должен закончить эту рапсодию и мигрировать в гостиную.

ОЗЕРО МУСХЕД И КЕННЕБЕК.

Озеро Мусхед — самое большое и самое дикое в Новой Англии. Оно лежит в центральной части штата Мэн, примерно в ста пятидесяти милях от океана. Его длина составляет пятьдесят миль, а ширина — от пяти до пятнадцати. Оно расположено среди братства гор, чей самый высокий пик был окрещен прекрасным именем Катадин. Все они, от подножия до вершины, покрыты густым лесом, в котором сосна является наиболее распространенным деревом. Это великий центр единственного дикого региона в Новой Англии, главными обитателями которого являются дикие звери. В летние месяцы его спокойные воды остаются в нерушимом уединении, если только какой-нибудь паломник, охотящийся за пейзажами, подобный мне, не прокрадется вдоль его берегов в своем берестяном каноэ. Но зимой дело обстоит совсем иначе, ибо тогда вдоль всех его границ можно услышать звук топора, которым орудует тысяча человек. Именно тогда заготавливается огромное количество бревен, которые перерабатываются в пиломатериалы на обширных лесопильнях вниз по Кеннебеку, который является единственным выходом из озера.

Зима на Мусхеде должна сопровождаться многим редким, диким и захватывающим, не только для богатого владельца, у которого сотня человек в подчинении, но даже для самого трудящегося лесоруба. Посмотрите на один образец радостных сцен, разыгрывающихся в том лесном мире. Это ужасная ночь, ветры воют, снег падает, и леса стонут. Перед вами просторная, но грубо построенная бревенчатая хижина, почти покрытая снегом. Но вот, выше визга бури и воя волка, вы слышите долгий, громкий крик из двух десятков человеческих уст. Вы входите в хижину, и о, веселая группа благородных людей, некоторые лежат на шкуре буйвола, а некоторые сидят на бревне, в то время как огромный огонь перед ними освещает каждую черту и морщинку их лиц и создает картину богатейшего колорита. Теперь звучит призыв к песне, и молодой человек поет песню Шотландии, которая является его родной землей; кружка сидра идет по кругу, после чего старый пионер прочищает горло для охотничьей легенды времен старины; теперь слышна хитрая шутка, и раскаты сердечного смеха сотрясают здание; и теперь произносится волнующая душу речь в пользу Генри Клея. Камин снова наполняется, после чего с счастливым и довольным умом каждый лесоруб удаляется на свое ложе, чтобы спать и видеть сны о своей жене и детях или о пышной девице, которую он любит.

Количество бревен, которые эти люди заготавливают за одну зиму, почти невероятно, а дело доставки их к озеру по снегу дает работу множеству дополнительных людей и их волам. Следствием этого является то, что потребляются большие количества муки, картофеля, свинины и сена; и так как эти вещи в основном поставляются фермерами Кеннебека, зима — самое напряженное время года во всем регионе. Когда озеро освобождается от своих ледяных оков весной, вступает в действие новая особенность лесозаготовительного бизнеса, которая называется сплавом. Большой плот содержит около восемнадцати тысяч бревен и занимает площадь около десяти акров. Для буксировки их к Кеннебеку используется небольшой пароход, который, если смотреть с вершины холма, выглядит как живое существо, борющееся с могучим инкубом. Но самая живописная вещь, связанная с этим бизнесом, — это плавучая бревенчатая хижина, называемая «плотовым домом», которая всегда сопровождает плот на его пути к реке. Летом, как было сказано ранее, озеро Мусхед — это совершенное уединение, ибо «лесоруб» стал «сплавщиком» на Кеннебеке — маленький пароход пришвартован в своей укрытой бухте, рядом с трактиром в южной части озера, а трудящимся волам позволено наслаждаться своим летним отдыхом на ферме их хозяина.

Островов на озере Мусхед, имеющих хоть какой-то размер, всего четыре: острова Мус и Дир в южной оконечности, остров Шугар в большом восточном заливе и остров Фарм в северо-западном направлении от него. Все они покрыты красивыми рощами, но недалек тот день, когда они станут возделанными фермами. Форель — основная рыба, которая процветает в его водах, и ее можно поймать в любое время в большом изобилии. И с этим связана одна рыболовная история.

Был час заката, и с одним из моих спутников я отправился к скалистому уступу, чтобы попытать счастья. Мы срезали себе по длинному шесту, к которому привязали две невероятно длинные лески с прочными крючками. Нашей наживкой было мясо белки, и я первым забросил свою леску. Она едва достигла воды, как я имел удовольствие подсечь и вытащить двухфунтовую форель. Это привело моего друга в состояние лихорадочного возбуждения, так что он был бесконечно медлителен в разделке белок; и можно легко предположить, что я и сам был несколько взволнован, поэтому я выхватил животное из его рук и меньше чем в «два счета», и зубами, сделал несколько хороших наживок. Итог всего дела был таков, что менее чем за сорок минут мы поймали почти семьдесят фунтов лососевой форели, и некоторые из них, скажу я вам, были настоящими гигантами. Но форель Мусхеда не идет ни в какое сравнение с форелью Горикона по части нежности, хотя они очень крупные и очень многочисленные. Причина этого в том, что его воды не отличаются особой прозрачностью, а большая часть дна илистая. Река Мус, которая является главным притоком озера, — узкий, глубокий и живописный поток, где можно поймать обычную форель весом от одного до пяти фунтов.

В этой части штата Мэн можно встретить самых разных лесных обитателей, но главные из них — серый волк, черный медведь, олень и лось. Зима — самое подходящее время для охоты на них; в эту пору они доставляют охотнику массу удовольствия, а лесным рабочим — разнообразную пищу. Оленей здесь так много, что один местный житель рассказал мне, как прошлой зимой в глубоком снегу он поймал с десяток живьем, надрезал им уши и отпустил, чтобы они могли поведать своим сородичам о своем чудесном спасении. Но самое неприхотливое животное, самое многочисленное и самое вкусное — это лось. Я не убил ни одного, но провел ночь со старым охотником, которому это удалось. В теплые летние ночи эти животные, спасаясь от мошки, имеют обыкновение заходить в воду, где часами остаются, выставив наружу только головы. Это был вечер одной из тех безоблачных ночей, память о которых никогда не угаснет. Мы были одни далеко вверх по течению реки Мус, и мне казалось, что «мы — первые, кто ворвался в это лесное море». Мы отправились в путь на берестяном каноэ, похожем на лебедя, и, держа ружья наготове, осторожно и бесшумно спустились по течению. Как описать те дивные картины, мимо которых мы проплывали? То мы вглядывались в черную, как чернила, глубину среди группы вязов, где в радостном упоении кружились тысячи светлячков; то одинокая утка вылетала на стремнину из своего укромного жилища за поваленным и сгнившим деревом; то мы наблюдали за звездами, отражавшимися в спящих волнах, то прислушивались к уханью совы, барабанной дроби куропатки, песне далекого водопада или всплеску форели-разбойницы. Было уже близко к полуночи, когда мой спутник прошептал: «Тише, тише!» — и указал на смутное пятно в сотне ярдов ниже по течению. Первый выстрел был за мной, поэтому я прицелился как можно лучше и выстрелил. Я услышал, как пуля проскакала по воде, а приблизившись, обнаружил, что моей мишенью был лишь гладкий камень. Прошло еще два часа, один небольшой лось был добыт, и на рассвете мы уже крепко спали в своей хижине.

Главный сток озера Мусхед — река Кеннебек, которая «теперь требует моей песни». Это вторая по величине река в штате Мэн и одна из самых красивых, что я когда-либо видел. Вопреки моим ожиданиям, она орошает не глухие дебри: вдоль всей ее долины на протяжении более ста миль раскинулись плодородные и обширные фермы, а кое-где встречаются процветающие деревни, населенные умными и трудолюбивыми людьми. Ее главный приток — река Дед-Ривер, а место их слияния называется Форкс. Здесь заканчивается возделанная земля, и расстояние между этой точкой и озером Мусхед составляет около двадцати пяти миль, которые до сих пор остаются лесными дебрями.

Главная достопримечательность Форкса — отличная таверна, которую держит некто Бернем, прекрасный парень, готовый стать проводником для любителя природы или форелевой рыбалки к водопаду Мокси или озеру Ланман, расположенным в непосредственной близости. Горы здесь довольно высокие и необычайно живописные, изобилующие кленом, дубом, сосной и тсугой. В нескольких милях к северу от Форкса в Кеннебек впадает великолепный горный поток под названием Мокси, названный в честь индейца, который там утонул. Петляя на большом протяжении среди скал диких ущелий и вечно распевая лесам свою трубную песнь, он внезапно обрушивается в пропасть глубиной более ста футов. Перпендикулярные скалы по обе стороны поднимаются на огромную высоту, их вершины увенчаны «своеобразной диадемой из деревьев», а расщелины заполнены темно-зеленой растительностью, откуда временами свисают, грациозно покачиваясь в воздухе, прекрасные гирлянды плюща и гроздья горных колокольчиков. Глубина омута никогда не была измерена, и его воды бьются о гранитные стены в вечном мраке. Однажды я посетил его во время сильного паводка и увидел то, во что едва ли поверил бы по описанию. Я стоял на возвышении перед водопадом, когда мой взгляд упал на огромное бревно длиной футов шестьдесят, которое неслось вниз по пенящемуся потоку с яростью обезумевшего скакуна; вскоре оно достигло обрыва, затем прорезало свой воздушный путь вниз, в водный ад, — на три минуты полностью исчезло из виду, а затем, словно наделенное жизнью существо, снова выстрелило вверх, вылетело из воды, совершило еще одно, менее отчаянное погружение и спокойно продолжило свой путь в Кеннебек.

Говоря об озере Ланман, я должен быть немного эгоцентричным. Это сказочный водоем с чистейшей водой в самом сердце горных дебрей, длиной всего около мили, но полный форели. Владелец был в составе группы, сопровождавшей меня во время моего первого визита. При приближении к нему было замечено, что у озера еще нет названия; тогда договорились, что его назовут в честь того, кто в этот день забросит самую удачную мушку. Как на грех, честь выпала мне; и на указателе в лесу, в трех милях от дома Бернема, можно увидеть изображение руки и надпись «Озеро Ланман». Там стоит мое написанное имя, открытое «ударам безжалостной бури»; и через несколько лет, в лучшем случае, оно будет смыто, а дерево, на котором оно держится, смешается с прахом. О, будет ли так же и с памятью об имени?

Не пытаясь описать пейзажи Кеннебека, которые могли бы быть достоверно переданы только картинами Коула или Дюрана, я проведу вас вниз по его прекрасной долине и расскажу все, что знаю о ее красивых деревнях.

Первый в списке — Бингем, расположенный в плодородной «речной долине», окруженный живописными холмами, очаровательный и тихий, как летний день, и содержащий в пределах своей городской юрисдикции необычайно хорошую ферму, принадлежащую некоему мистеру Парлину, который производит большое количество кленового сахара.

Солон — следующая деревня в долине Кеннебека, примечательная лишь водопадом Каритунк, высота которого составляет двадцать футов, а ширина ущелья, через которое он протекает, — пятьдесят футов. Здесь я видел около двадцати человек, «сплавлявших» бревна, которые застряли вдоль всей реки, когда уровень воды был низким. Это тяжелая жизнь, которую ведут эти люди, но они получают хорошую плату и сталкиваются со множеством интересных приключений. У них, как правило, есть душа, чтобы наслаждаться прекрасными пейзажами, и поэтому они требуют уважения со стороны интеллигентного путешественника.

Энсон, хотя и находится в долине Кеннебека, расположен на ручье Севен-Майл-Брук и является процветающим деловым местом. С его соседних холмов можно увидеть пронзающие небо пики гор Блу, Сэддлбэк, Бигелоу и Авраам, которые являются духами-хранителями штата Мэн. Город отличается своим сельскохозяйственным предпринимательством и обилием пшеницы, фактически произведя ее больше, чем сообщается о любом другом городе штата.

Норриджвок, так названный индейцами Кеннебека, потому что, сражаясь со своими врагами в этом месте, они не могли найти «никакого хребта, по которому можно было бы пройти» (no-ridge-to-walk), что было желаемой целью. Это очаровательная маленькая деревня, связанная с именем знаменитого индейского вождя по имени Бомазин, а также с иезуитским миссионером, чье имя я не помню. Недалеко отсюда находится живописный водопад, а также живописный изгиб Кеннебека, куда впадает река Сэнди, на которой расположено много обширных ферм.

Скоухеган — процветающая деревня, где есть прекрасные водопады, на которые я никогда не мог смотреть, не думая о знаменитых водопадах Гленс-Фолс в Нью-Йорке, чьим совершенным аналогом они являются, хотя и в меньшем масштабе. Многочисленны и очень дороги мне воспоминания о его «отборных кусочках» пейзажа, о прекрасном пении, которое я там слышал, о знакомствах, там завязавшихся, и о приятных литературных беседах, которые у меня были в компании одной из лучших и самых интеллектуальных женщин, которая уже много лет является моим «проводником, советчиком и другом».

Уотервилл, следующий город на реке, является местом расположения баптистского колледжа и началом судоходства из-за водопадов Тиконик. Это центр обширного сельскохозяйственного района, что в сочетании с литературным вкусом его жителей делает его необычайно интересным местом.

Огаста, столица штата, также находится на Кеннебеке, и со своим Капитолием и другими государственными зданиями, прекрасно управляемыми отелями, величественными церквями, большим мостом и приятными резиденциями является одним из самых живописных и интересных городов во всей Новой Англии.

Хэллоуэлл, в двух милях ниже Огасты, когда-то был крупным деловым центром и до сих пор остается очень приятным местом, хотя и не может конкурировать со своим соперником — столицей. В моем сознании он в основном ассоциируется с некоторыми прекрасными людьми, и особенно с тремя красивыми сестрами, которые являются большими любительницами поэзии и прекрасно поют, аккомпанируя себе на фортепиано или гитаре.

Гардинер, расположенный дальше по течению, — огромное место для лесопилок, а лесозаготовку я считаю одним из самых приятных и надежных видов бизнеса. В нем находится самое красивое церковное здание в штате и ряд прекрасных резиденций, принадлежащих его богатым гражданам, из которых та, что принадлежит мистеру Гардинеру (в честь которого и было названо это место), — самая лучшая.