«Письма жены дипломата, 1883–1900»

13 января 1892 г.

Боюсь, у бедного молодого принца нет шансов. Флориан зашел на минутку, только что вернувшись из Мальборо-хауса, где бюллетени вывешиваются дважды в день. Там были толпы людей, читающих их и пытающихся получить хоть какую-то подробную информацию. Флориан видел одного из шталмейстеров, который сказал ему, что надежды нет, он угасает и, вероятно, не доживет до утра. Он сказал ему, что принцесса никогда не оставляла его и убита горем — ее старший сын. Это тяжело для нее. Кажется, они думают, что это была запущенная простуда, подхваченная на охоте, которую не начали лечить вовремя. Весь персонал пришел навестить меня и принес свои новогодние подарки — 4 красивые корзинки для конфет. Они всегда дарят мне что-то на Новый год, и я очень рада получить эти сувениры. Мне трудно осознать, что мы здесь почти 9 лет. Мы приехали в 83-м и думали, что останемся, может быть, на два года. Я так привыкла к этой жизни сейчас, что чувствую, будто всегда проводила полгода в Англии, а другую половину во Франции. Полагаю, я буду скучать по многим вещам, когда мы уйдем на покой, возможно, больше всего по семейной жизни со всем персоналом посольства. У нас, конечно, были разные изменения, но я обычно хорошо лажу со всеми, и должна сказать, что они всегда готовы помочь мне во всем. У меня было не слишком много женщин, что приятно; с женщинами гораздо сложнее иметь дело, чем с мужчинами — всегда так много мелких ревностей и соперничества.

Четверг, 14 января 1892 г.

Бедный молодой герцог скончался сегодня утром в 9 часов, несмотря на все, что могли сделать нежный уход и мастерство. У него не было сил бороться с болезнью. Это ужасно тяжело в его возрасте и в его положении; особенно сейчас, когда его брак был так популярен. Флориан сразу пришел сообщить нам и сказал, что снаружи Мальборо-хауса была такая толпа, что он едва мог пробраться во двор, где полицейский показал ему телеграмму принца Уэльского: «Все кончено». У нас было несколько визитов во время чая; среди прочих Дейм, который сделал то же, что и мы — отправил телеграммы принцу, принцессе и Текским в Сандрингем. Он сказал мне, что обедал в Уайт-Лодж с Текскими в канун Рождества (на их елке) и что они все были так счастливы. Принцесса Мария отвела его наверх и показала все подарки — отрезы бархата, парчи и т. д. для платьев, а также свадебное платье, и сказала ему: «Je suis si heureuse que j'en ai peur» (Я так счастлива, что мне страшно). Бедняжка; возможно, это было предчувствие. Мне ужасно жаль их, ее, возможно, больше, чем принцессу Мэй, которая молода и, конечно, должна пережить это, так как молодость, к счастью, эластична и восстанавливается; но принцесса Мария — другое дело. У нее есть своя доля забот и разочарований, и она была так счастлива и гордилась этим браком. Это должно быть ужасным ударом для нее.

Воскресенье, 19 января 1892 г.

Я ходила сегодня утром в маленькую церковь за посольством и теперь очень жалею, что не пошла в собор Святого Павла, где была прекрасная служба — орган играл «Траурный марш» Генделя, и все прихожане стояли, многие женщины плакали, все в черном. В маленькой церкви было впечатляюще — все в черном. Объявлен всеобщий траур на три недели и придворный на шесть (что короче, чем я думала). (Я посылаю на отдельном листе то, что хотела бы, чтобы вы заказали для меня. У меня нет ничего черного, кроме моего черного атласного вечернего платья, которое, к счастью, полностью черное, без белого, кружев или цвета). Они пели погребальный гимн «Труженик, твой труд окончен», первый раз, когда я его слышала, и он был прекрасен; читали молитву за «Королевскую семью в скорби» и одну за грипп — что удивило меня, так как я не думала, что эпидемия была настолько плохой для этого. Проповедь, конечно, была вся о принце Эдди и молодой жизни, оборвавшейся так рано. Она была очень простой и искренней, и прихожане, безусловно, чувствовали и проявляли большое сочувствие. После этого я немного прогулялась в парке с Генри Эдвардсом и его детьми. Он довольно подавлен, бедняга, так как его отпуск затягивается, а в Министерстве иностранных дел, похоже, не спешат давать ему другой пост. Полагаю, он не очень хорошо ладил со своим последним начальником, и, конечно, не все начальники удобны, но в равной степени, конечно, когда возникает вопрос, секретарь всегда неправ. Эдвардс очень умен и образован. У. считает его отличным агентом. В Париже он всегда знал, что происходит, и знал так много людей всех видов.

Сегодня днем у меня были мои обычные воскресные визиты — в основном дипломаты в этот раз, и все говорили о похоронах принца Эдди. Кажется жаль, что они не устраивают грандиозные военные похороны с процессией по Лондону. Был такой поразительный всплеск сочувствия и лояльности, когда было объявлено о его смерти, что люди были бы рады присоединиться к последним обрядам. Они не приглашают всех глав миссий на похороны в Виндзор (что также кажется странным, принц Эдди был наследником), а только тех, кто из «родственных дворов». Это включает Хатцфельда, германского посла; Стааля, российского; де Бий, датского посланника; Геннадиуса, греческого; Соверала, португальского; и Сольвейнса, бельгийского. Все остальные идут на специальную службу в часовню Сент-Джеймс в форме.

Среда, 20 января 1892 г.

Сегодня похороны. Наш флаг приспущен, и все окна в гостиных закрыты. Погода мягкая и влажная, но не холодная. Мы с мадам де Флориан ездили сегодня днем, чтобы получить впечатление от улиц. Все магазины закрыты, жалюзи опущены во всех домах, флаги приспущены, и все в черном. Некоторые извозчики кэбов с кусочками черной ленты или ткани на кнутах, и все выглядят серьезными. Я не могу не думать, что жаль не позволить людям участвовать в трауре и чувствовать, что они принимают в этом участие. В наши дни демократии нужно использовать любой шанс для укрепления чувства лояльности. У. уехал в форме, с крепом на рукаве и эфесе шпаги, в 3 часа на службу в Королевскую часовню Сент-Джеймс, которая, кажется, была довольно скромной. Дипломатов (4 посла), глав миссий принимали мистер Эрик Баррингтон, секретарь лорда Солсбери; мистер Томас Сандерсон и полковник Чейн.

У. обедал вечером с Хильдой, чтобы встретиться с графом Секендорфом и Бюловом, которые приехали из Германии на похороны. Они сказали, что служба была очень простой и впечатляющей, и что принц Уэльский и принц Георг выглядели плохо, принц Уэльский был очень взволнован. Секендорф сказал, что едва смог поговорить с ними, когда они все проходили мимо него после церемонии. Принцессы все были в часовне в своего рода галерее. В самом конце принц вышел вперед и положил белый венок (подаренный принцессой Мэй) на гроб.

Суббота, 30 января 1892 г.

Все еще очень мягкая и влажная, довольно мрачная погода, и улицы удручающие, все в черном — траур очень всеобщий, вовсе не ограничивается светским миром. Мы с мадам де Флориан ездили в Уайт-Лодж, и она выглядела безрадостно, так одиноко и печально с черными зимними деревьями вокруг дома. Мы не видели ни одну из принцесс; они были в Лондоне, но Тек вышел поговорить с нами. Я никогда не видела, чтобы он выглядел так хорошо — он был так прост и огорчен за свою дочь. Он сказал, что она очень тихая, но совершенно убита горем, и что у него всегда было предчувствие, что что-то случится — все шло слишком гладко. Он сказал, что возвращение туда после похорон было чем-то слишком ужасным — все свадебные подарки, ткани и кружева, разбросанные по комнатам — письма и телеграммы с поздравлениями, букеты белых цветов, фактически все приготовления к свадьбе; и в то же время люди, ожидающие примерки траура — телеграммы с соболезнованиями и т. д. Какая трагедия! Он сказал, что у него не было надежды с самого начала. Принц Эдди был сражен сразу, и он не думал, что у принцессы Уэльской когда-либо был хоть луч надежды. Она никогда не оставляла своего мальчика, пока все не закончилось.

Г. К. С.

Среда, 10 февраля 1892 г.

Сегодня после обеда я, как обычно, отправилась пить чай к графине де Биландт, которая всегда принимает по средам. У нее всегда много людей, и время проходит приятно. Сегодня она беспокоилась о муже, который приболел. Он уже не молод, и, думаю, всегда был болезненным. Он голландский посланник и живет здесь уже много лет. Она русская по происхождению, очень умная и забавная. Мы обедали с бароном Геверсом, голландским секретарем, в новом ресторане или клубе «Амфитрион», который считается лучшим и самым дорогим в Лондоне. Его содержит Эмиль, известный парижанин. Нас была молодая компания: Флорианы, Сен-Жени и Латены (бельгийская миссия). Ужин был, безусловно, превосходным — Эмиль знал, что придет его посол, и постарался на славу. Он постоянно крутился вокруг стола, следя за тем, чтобы все было в порядке, и мы очень хвалили его за то, как все было приготовлено и подано. Я сказала ему, что у него в Лондоне очень хороший материал для работы, на что он ответил с великолепным презрением ко всему, что не было французским: «Il n'y a pas de marché à Londres, je fais venir tout de Paris» («В Лондоне нет рынка, я все привожу из Парижа»). Если вспомнить Ковент-Гарден с его грудами великолепного лосося, окороками оленины, тепличными фруктами, виноградом, ананасами и всевозможными ранними овощами, этот ответ был забавным. Мы поднялись наверх пить кофе и курить и провели очень приятный вечер. Для У. так полезно иногда бывать среди молодежи. Он много говорил, и молодым людям были интересны некоторые его воспоминания о Кембридже.

Четверг, 11 февраля 1892 г.

По-прежнему довольно мягко. После завтрака я ходила с Хильдой в Британский музей послушать лекцию молодой дамы из Оксфорда о греческих древностях и Элевсинских мистериях. Она читала очень легко — приятный, культурный голос и очень четкое произношение. Лекция длилась около часа. У нее были всевозможные фотографии барельефов, статуй, картин и т. д., и это было очень интересно, гораздо больше, чем я ожидала, поскольку греческие древности не совсем в моем вкусе. После окончания лекции мистер Томсон, директор музея (очаровательный человек), пришел за нами и показал нам столько, сколько мы успели увидеть до 4 часов, когда темнеет и музей закрывается. Читальный зал и библиотека огромны и, для Лондона, очень светлые. Коллекция миссалов, автографов и т. д. великолепна. Некоторые из очень старых миссалов до сих пор так прекрасны, цвета так удивительно сохранились. Мы зашли в кабинет мистера Томсона в здании музея на чай. Там была его дочь, которая угостила нас очень хорошим чаем с кексами. В целом мы провели очень интересный день. Мы обедали у миссис Митфорд (вдовы дипломата Перси Митфорда). У нее очень красивый и оригинальный дом, и она очень непринужденная хозяйка, так как много жила за границей. Она большая подруга принцессы Мэри и сказала мне, что я должна пойти навестить ее. Там был мистер Линкольн, американский посланник, и мы все подшучивали над ним по поводу президентских выборов (газеты пишут, что он будет следующим президентом). Мадам де Бийе и я сказали ему, что ломаем голову, о чем бы попросить его для наших друзей на родине, когда он будет в Белом доме. Он заверил нас, что нет никакой возможности, и никто не будет так огорчен, как он сам, если это когда-нибудь случится. Конечно, было бы трудно стать вторым президентом Линкольном.

Пятница, 19 февраля 1892 г.

По-прежнему очень холодно, на земле (в парках) лежит снег, что редкость для Лондона. Я только что получила короткую записку от принцессы Мэри с просьбой приехать к ней в воскресенье в Уайт-Лодж, так как она уезжает в начале недели на Ривьеру. Вольф зашел поздно вечером спросить, не возьму ли я его с собой в Уайт-Лодж, так как принцесса Мэри тоже написала ему, чтобы он приехал. У него была скрипка, и он играл около часа, и это было совершенно очаровательно. Я иногда забывала об аккомпанементе, слушая его прекрасные длинные ноты. Он не возражал, стоял посреди комнаты (играл по памяти) и продолжал совершенно безмятежно, пока я где-то не догоняла его и не продолжала снова. Я тихо поужинала с Джин (так как у У. был мужской обед в одном из клубов), и мы весь вечер музицировали. Она очень занята переводом немецкой книги, «Жизни мадам де Сталь» леди Бленнерхассет. Сначала это казалось легким, но, думаю, это довольно сложная задача, так как у леди Б. очень своеобразный стиль — очень немецкий, и, полагаю, он должен терять при переводе. Она довольно сильно споткнулась на одной странице. Я просмотрела ее и сказала, что не нахожу ее очень сложной, а я хорошо знаю немецкий, на что она ответила: «Тогда, пожалуйста, прочитай мне ее вслух на хорошем английском». Я начала, но сразу же споткнулась. Я правильно поняла смысл в своей голове, но совсем не могла сразу выразить его на правильном или беглом английском, и не думаю, что словарь мне сильно помог бы. Дело было скорее в обороте фразы и особой форме выражения.

Воскресенье, 21 февраля 1892 г.

Сегодня очень мягко — полная оттепель. Вольф пришел к завтраку, также мадам де Флориан, и мы поехали в Уайт-Лодж на чай. Ехать было приятно, так как не было ветра, но парк и само место выглядели уныло. Я всегда видела его таким веселым, с таким количеством молодежи вокруг, что едва могла поверить, что это тот же самый дом. Нас ждали — двое или трое лакеев в глубоком трауре были у дверей и сразу проводили нас в гостиную. Через несколько минут появились трое: отец, мать и дочь. Я немного нервничала, но они были такими естественными, это было такое искреннее горе, что мы почувствовали себя совершенно непринужденно и очень сочувствовали им всем. Принцесса Мэй выглядела прекрасно. Она стала намного худее, и длинное черное платье, покрытое крепом, с белым воротничком и манжетами (которые носят все вдовы в Англии), было ей очень к лицу. Ее цвет лица был прекрасен, такой нежный, а в глазах был тот особый блеск, который видишь у людей, много плакавших. Перед чаем у меня был долгий разговор с принцессой Мэри, которая сказала, что все это кажется сном — первые дни в Уайт-Лодж, когда молодая пара была так счастлива, строя всевозможные планы, ведь их будущее казалось таким ярким и блестящим; она была так убеждена, что впереди долгие годы счастья и полезной деятельности, что иногда пугалась и говорила им, что в их положении будут большие заботы и ответственность, и что они должны помогать друг другу, как только могут (она сказала, что принц Эдди был от природы застенчив и склонен недооценивать свой ум). Затем наступила внезапная перемена. Те ужасные дни в Сандрингеме, где она надеялась вопреки надежде, а затем возвращение в Уайт-Лодж, которое, должно быть, разбивало сердце. Я сказала лишь несколько слов принцессе Мэй, когда мы уходили, но мадам де Флориан немного поговорила с ней. Она сказала, что чувствует себя ошеломленной — едва может поверить, что все кончено, но что она должна попытаться снова начать жить. «Это будет очень трудно; полагаю, я была слишком счастлива».

Они немедленно отправляются на Юг, и я надеюсь, что это пойдет ей на пользу. Приходили разные люди, среди прочих миссис Митфорд, которая является преданным другом Теков и очень им сочувствует. Она сказала, что было печально видеть их в первые дни после возвращения в Уайт-Лодж. Все подарки пришлось убрать или отослать обратно; все письма и телеграммы рассортировать и убрать, и что принцесса Мэй передвигалась как призрак.

Мы провели спокойный вечер, пока не пришли поздние телеграммы, сообщающие о министерском кризисе во Франции, по-видимому, из-за пустяка. У. и его секретари были возмущены. Во Франции так много перемен, и мы никогда не знаем, кто придет в Министерство иностранных дел. Думаю, нам пора возвращаться. Мы долго отсутствовали, и мужчине не полезно слишком долго жить вне своей страны.

Альберт-Гейт, среда, 24 февраля 1892 г.

Сегодня утром очень холодно и туманно, невозможно кататься верхом; мы видим, как все конюхи тренируют верховых лошадей в парке. Я пошла пить чай, как обычно, к мадам де Биландт. Он все еще в постели, и, полагаю, ему очень плохо. Сегодня вечером мы были в «Венеции», большом представлении в Олимпии. Мы пошли семейной компанией (посольство), Флорианы, Сен-Жени, Понтавис, д'Агу. Это действительно очень красиво сделано; вы должны увидеть это, когда приедете. У нас была отличная ложа прямо в центре зала, но директор, услышав, что мы там, пришел навестить нас и перевел нас в королевскую ложу, которая очень большая и удобная — легко вмещает двадцать человек. Он прислал нам мороженого и сказал, что велит приготовить две гондолы в конце представления, чтобы покатать нас по лагунам. Представление было чем-то вроде балета — очень красивые девушки, хорошо одетые в венецианские костюмы, очень художественно сгруппированные, и море красок. Как только все закончилось, мы спустились к «Каналу», где нашли две гондолы, настоящие, с венецианскими гондольерами, которые были очень довольны, когда я заговорила с ними по-итальянски. Мы объехали вокруг всего представления, проплыли под Мостом вздохов и в конце концов оказались в неаполитанском кафе, где играли и пели все известные итальянские песни: «Санта Лючия», «Белла Наполи» и т. д. Флориан, конечно, нашел знакомую, одну из певиц, которая узнала его, видя в Риме, когда она там пела; так что, конечно, мы все подружились, и мы оставались там некоторое время, слушая все знакомые песни под аккомпанемент гитары и мандолины. У нас было полное впечатление, что мы провели вечер в Италии. У. был очень забавлен, когда мы рассказали ему о «знакомой» Флориана, так как он всегда говорит, что знает больше людей, чем кто-либо из тех, кого он когда-либо видел, и является родственником половины Франции. Он постоянно ездит на похороны какого-нибудь кузена в Париж. Французы так щепетильны в отношении похорон — никогда не упускают возможности отдать последнюю дань уважения своим умершим друзьям; также носят траур гораздо больше, чем мы. Они постоянно в настоящем трауре (не просто в черном для вида) в течение трех недель или месяца по очень дальнему кузену.

Альберт-Гейт, понедельник, 9 марта 1892 г.

Холодно и идет снег, не очень приятный день для нашей экскурсии в студию Херкомера за город; однако я получила записку от Хильды, что они вполне готовы ехать, если я не возражаю против погоды, поэтому я посоветовалась с Леконтом, одним из секретарей, который ехал с нами, и мы решили, что поедем. Мне было бы очень трудно найти другой день, так как Лондон заполняется к своему avant-saison (предсезонью), и у нас масса приглашений. Мы встретили Дейхманов на вокзале и обнаружили, что нам ждать 40 минут, поэтому мы позавтракали там в большом обеденном зале, и было совсем неплохо. Дейхман знает всех и хорошо известен на Юстоне — так что благодаря ему у нас был действительно отличный завтрак (и это оказалось очень кстати, так как мы добрались до Херкомера только к чаю, и мы были бы полуголодными). Нам ехать по железной дороге до нашего пункта назначения, Буши в графстве Хартс, было около трех четверти часа. Когда мы приехали на станцию, было ярко и красиво, но деревья были белыми от инея, а повсюду лежал снег. Мы нашли нашего хозяина во временной инсталляции. Он строит себе огромный замок, и вся работа — теска камня, резьба по дереву, живопись и т. д. — выполняется на месте его учениками, а сам Херкомер все контролирует и направляет. Он очень интересен; полон всяческих знаний и фантазий. Мы осмотрели студии и увидели все. Какое-то тускло-красное дерево, которое они использовали, пришло из Америки, сказал он мне — я забыла название дерева, кажется, калифорнийское. Вас бы позабавили жадные, умные лица молодых рабочих, особенно когда Херкомер ходил вокруг, объясняя свои идеи и критикуя или поощряя. Это напомнило мне вечер у Вильгельми (великого скрипача) давным-давно в Германии. У него была вилла недалеко от моей невестки, мадам Шарль де Бунзен, в Мосбахе, близ Бибрих-ам-Райн. Мы все поехали туда однажды вечером на музыкальный вечер, когда я гостила у сестры. Его дом был очень художественно обставлен, все «Alt Deutsch» (в старинном немецком стиле), с огромным музыкальным залом. Он ждал нас там в окружении всех своих учеников, около 10 человек, со своими скрипками и пюпитрами, и все выглядели такими нетерпеливыми и тревожными, чтобы начать. Он сам играл совершенно прекрасно, а когда ему аккомпанировали все остальные, это было очень красивое зрелище: он посередине, а все молодые вокруг него с глазами, устремленными на него. Он был одним из ближайших помощников Вагнера и часто играл с ним. Они играли, среди прочего, прелюдию к «Парсифалю», которая преследовала меня еще несколько дней после этого. Вы не можете представить ничего более божественного, чем эти прекрасные длинные ноты его и мягкие арпеджио аккомпанемента скрипок. После этого я не могла слушать ничего другого. Кто-то попросил его сыграть «Аве Марию» Шуберта, что он, конечно, сделал прекрасно, но после того, что было, она прозвучала так пресно, о чем я ему и сказала; но он ответил, что я совершенно неправа, что Шуберт написал прекрасные вещи, такие мелодичные. Тем не менее, я предпочла бы остаться с впечатлением от той чудесной прелюдии. Что напомнило мне обо всем этом, так это та же обстановка — «Maître et apprentis» (учитель и ученики), ибо Херкомер — это вполне старомодное воплощение «Мастера» со своими учениками. Мы пили чай в студии, где было несколько прекрасных портретов. Думаю, его мужские портреты мне нравятся больше, чем женские. Так трудно сделать интересную картину мужчины в обычной повседневной одежде. Херкомер, безусловно, преуспел в создании некоторых замечательных картин без мундира, костюма или какого-либо цвета, чтобы воздействовать на воображение. Мы вернулись поздно к обеду. Я была довольно уставшей и замерзшей после своего долгого дня — мы выехали рано, и я с некоторым трудом убедила У. пойти на прием к лорду Солсбери без меня. Впрочем, он неплохо провел время. Он не ушел далеко от дверей, где остался разговаривать с леди Солсбери, что ему всегда нравится. Не думаю, что его не было больше часа.

Альберт-Гейт, 28 марта 1892 г.

Сегодня утром мы хорошо поскакали. Было много людей. Вчера вечером у нас был приятный обед у леди Уинифред Гарднер, одна из тех любопытных смесей, которые увидишь только в Лондоне. Браунлоу, лорд Каррингтон, мистер и миссис Гладстон, актер Хэр с женой, а также разные случайные люди. Я нашла мистера и миссис Гладстон сильно изменившимися — гораздо старше, — но он изумителен: говорил, ел и пил как 50-летний мужчина. Хэр много говорил, и много с У., который нашел его умным и оригинальным.

Среда, 30-е.

Что ж, дорогая, вчера я открыла свой базар, и вы удивитесь, узнав, что я немного нервничала — только на один момент, должна сказать, когда они попросили меня, после одной-двух речей и небольшой «Марсельезы», произнести сакраментальную фразу и объявить базар открытым. Я вместе с комитетом сидела в красном кресле на платформе. Когда я встала (единственная из всех) и увидела толпу лиц подо мной, пристально смотрящих на меня, на мгновение я смутилась, но это длилось недолго. Они все приветствовали меня, так что я пришла в себя и сделала свое заявление, думаю, ясным голосом. У. потом хорошо подшучивал надо мной, когда я рассказала ему. Я совершила тур по базару, покупая что-то в каждой лавке, а Леконт замыкал шествие, неся большую куклу. Помните, что говорил Ластери, когда был шефом кабинета У. в Министерстве народного просвещения — что одна из его главных функций — сопровождать мадам Уоддингтон на все «Ventes de Charité» (благотворительные распродажи), неся «paquet de chemises de femme» (пакет с женскими сорочками), что означает, что я так устаю от всех этих модных коробочек, игольниц и ширм, которые накапливаю на различных распродажах, что в конце концов попросила «layettes» (приданое для новорожденных) и «vêtements de pauvres» (одежду для бедных). Конечно, их у меня в деревне никогда не бывает слишком много. Меня позабавило услышать, как одна из моих здешних подруг, которая собирает вещи для многочисленных «гильдий», распространялась о малости предметов, присылаемых ей. Она говорит, что получает платья и «brassières» (род кофточки с рукавами), которые не налезли бы ни на одного ребенка любого возраста, которого она когда-либо видела. Это в некотором роде и мой собственный опыт — люди обычно дают мне очень крошечные вещи, к тому же в самых нежных тонах, а мои дети работают в полях и на «tourbières» (торфяниках).

После того как мы посетили все лавки, мы пили чай (не в отдельной комнате) за круглым столом в одном конце зала рядом с буфетом. М. Дюпуте де ла Арп, протестантский пастор, который организовал базар, объяснял, что люди так хотели бы увидеть нас. Я всегда очень нарядна в таких случаях, поэтому была одета в черное атласное платье с большим количеством бисера и светло-голубыми перьями на шляпке. У меня было как раз время вернуться домой, выпить чаю, убедиться, что мой «орган Мюстеля» прибыл и правильно установлен и настроен, чтобы звучать вместе с пианино, и поприсутствовать на небольшой репетиции с М. Гийменом (органистом церкви Ла-Трините в Париже), для которого я сегодня устраиваю обед, Мериндолем и мисс Стюарт, американкой с прекрасным голосом. «Орган Мюстеля» небольшой и выглядит как фисгармония, но у него чудесные тона, особенно когда на нем играет мастерская рука, такая как у Гиймена.

Мой обед очень заинтересовал меня — надеюсь, у гостей осталось такое же впечатление. Я назвала его своим «обедом органистов» и пыталась собрать как можно больше великих английских органистов, но пришли только двое (предупреждение было коротким) — доктор Стейнер из собора Святого Павла и доктор Бридж из Вестминстерского аббатства. У обоих великолепные инструменты, и огромное удовольствие иногда остаться после будничной службы и услышать фугу, катящуюся по этим огромным сводчатым проходам. Я пригласила только музыкальных людей и предупредила их, что это серьезно. Нас было 24 за обедом и около 100 вечером. Музыка была в бальном зале, и орган звучал очень хорошо, целая мощь звука. Гиймен, конечно, играл прекрасно и заставил его отдать все, что мог. Дуэты для органа и пианино были очаровательны. Мисс Стюарт пела очень хорошо. Я нашла доктора Бриджа очень симпатичным. Они с Флоренс Уильямс очень подружились, и он пообещал играть ей гавот, когда она захочет, если она будет танцевать. Думаю, вам бы понравился вечер — он не был банальным. Стааль был симпатичен и заинтересован и спросил меня, какое следующее оригинальное развлечение я замышляю.

Среда, 31-е.

Сегодня утром мы получили довольно тревожное письмо от Генриетты, в котором говорится, что за их домом в Париже следит полиция, так как им угрожали динамитчики из-за судьи, который живет в этом доме. Все жильцы съезжают, и она обеспокоена и хочет знать, что ей делать с Фрэнсисом (который всегда ходит к ней по четвергам и воскресеньям). Я хочу, чтобы У. написал префекту полиции с просьбой прислать дополнительного человека, но он, кажется, не придает этому значения — говорит, что никогда не бывает вреда, когда о чем-то объявляют заранее. Я не могу не чувствовать себя неловко.

Г. К. С.

Альберт-Гейт, 3 апреля 1892 г.

Сегодня довольно приятно. После завтрака мы поехали в Баттерси-парк, не очень модное место, и гуляли вдоль реки, которая всегда оживлена — лодки, баржи, пароходы, дети в побитых старых плоскодонках, которые выглядят так, будто развалятся пополам при малейшем поводе, и бездельники всех мастей, некоторые рыбачат, большинство ничего не делают и поддерживают непрерывный поток шуток и критики. Речная жизнь играет большую роль в Лондоне — Темза — это такая магистраль по всему Лондону, и прекрасная площадка для отдыха выше по течению у Мейденхеда, Кливеден и т. д. Сегодня вечером мы обедали у леди Мэри Ллойд. Она очень хорошо пела после обеда, а позже мы поехали к леди Эшбертон, у которой прекрасный дом, набитый картинами и диковинками всех видов. У нее был концерт «старинной музыки» со старинными инструментами — спинет, виола, виола д'амур и т. д. Это было интересно по-своему как сувенир, но звучало слабо и дребезжаще. В наши дни великих оркестров никто бы не стал это слушать.

Пасхальный вторник, 19 апреля 1892 г.

Я в восторге от того, что у меня Генриетта и Фрэнсис, первые каникулы мальчика с тех пор, как он в Париже, и он чрезвычайно доволен. Он каждое утро ездит верхом с отцом и весь день проводит со своими друзьями. Мы заняты организацией «игрушечной симфонии» — мадемуазель Левизон, учительница музыки Фрэнсиса, организует ее. Фрэнсис за пианино, граф Винчи, наш римский друг (который играет чрезвычайно хорошо), — первая скрипка; маленький мальчик, друг мадемуазель Левизон, — вторая, а второстепенные инструменты распределены между всеми детьми: Эдвардсом, Лоуренсом, Бийе, Дейхманом и т. д. Мы дали юному Бийе, сыну датского посланника, барабан — но несчастный мальчик ничего не мог с ним поделать, и его мать сказала, что ему нужно взять несколько уроков. Я обратилась к Понтавису (нашему военному атташе), который сказал, что уверен, что один из его друзей, офицер гвардии, устроит это для меня, и поэтому однажды утром появился джентльмен (мистер Ллойд, кажется), который сказал, что его друг, граф де Понтавис, сказал ему, что я хочу взять несколько уроков игры на барабане и что барабанщик полка к моим услугам. Я поспешно объяснила, что уроки не для меня, а для юного друга, который должен играть на этом инструменте в игрушечной симфонии. Он совсем не выглядел удивленным моим желанием научиться играть на барабане, и все же я не могу не думать, что к нему не часто обращались за уроками игры на барабане для жены посла. Он обещал прислать своего человека в датскую миссию, и мадам де Бийе сказала мне, что все домочадцы были взбудоражены, а горничные отвлечены великолепным барабанщиком, который приходил три или четыре раза и удалялся в некое подобие подвала, где он и мальчик грохотали на барабане. Если бы я когда-нибудь представляла, что это за предприятие, я бы никогда не согласилась на это представление. Основные инструменты, пианино и скрипки, были в порядке, но все маленькие — перепелки, соловьи и кукушки (о, эти кукушки!) — были чем-то ужасным. Дети отвлекались (иногда им приходилось считать 25 тактов), мамы и гувернантки тоже, а беспристрастные помощники (у которых не было участвующих детей) с абсолютной откровенностью замечали мне, что это самый ужасный шум, который они когда-либо слышали. Граф Винчи, первая скрипка, был оплотом силы и держал их всех в порядке. Это ужасно мило с его стороны — прийти и играть со всеми этими детьми.

Пятница, 22 апреля 1892 г.

Я напишу вам о представлении сразу же, так как слишком устала, чтобы делать что-то еще, и поужинала тихо дома. Сегодня утром у нас была последняя репетиция — мадемуазель Левизон дирижировала с небольшой платформы, покрытой красной тканью. Впервые я подумала, что все получится — действительно, почти все инструменты были настроены и в такт. Фрэнсис все утро давал частные репетиции Вильгельму Дейхману (труба) и ребенку, забыла какому, у которого был треугольник. Представление началось в 4 часа, и оркестр был очень эффектным. Все барышни были в белом, а мужчины в вечерних костюмах и белых бутоньерках. Было уморительно видеть, как все глаза устремлены на мадемуазель Левизон, когда она стояла на своей платформе с поднятой палочкой. Все действительно прошло чрезвычайно хорошо. Пфеффер заглянул и сказал, что никогда не слышал, чтобы симфония Ромберга исполнялась лучше. После того как музыка закончилась, Фрэнсис и Хильда Дейхман сыграли небольшую комедию «Мышь», действительно очень хорошо — мадам Тенар подготовила их обоих. Они совсем не стеснялись и выглядели забавно, сидя на стульях, стоя, боясь воображаемой мыши. Они закончили танцем, Геверс вел самый оживленный котильон. Фрэнсис танцевал с Нэнни, которая выглядела очень мило. Он очень гордился своей американской кузиной. Мадемуазель Левизон получила много комплиментов, и, думаю, она была довольна. Она, безусловно, приложила массу усилий.

Альберт-Гейт, четверг, 28 апреля.

Сегодня утром я хорошо покаталась верхом с Понтависом. У. и Фрэнсис уехали в понедельник — У. в Лан, а Фрэнсис в школу. Вчера вечером Генриетта и я ходили в итальянское посольство, где был прием по случаю помолвки племянницы Торниелли, которая выходит замуж за маркиза Паулуччи, одного из секретарей. Невеста выглядела очаровательно в розовом атласе, с очень красивой бриллиантовой тиарой, которую подарил ей дядя. Было очень много людей. Со мной были Кэмероны — Нэнни выглядела очень мило и шикарно в красном атласе с золотыми крыльями в волосах. Я сказала ей, что платье слишком взрослое и тяжелое для нее, ей следовало быть в белом тюле, без ничего в волосах, но она говорит, что все американские девушки носят атлас. Приемы Торниелли всегда роскошны; их парадная ливрея красного цвета так эффектна. Мы с Генриеттой ездили по магазинам. Я никогда не хожу по магазинам одна, но миссис Эдвардс сказала нам, что в «Маршалл и Снелгроув» есть чудесные «occasions» (распродажи) шелка. Мы действительно подобрали несколько вещей недорого. Английские магазины совсем не похожи на французские.

Х. Л. К.

Французское посольство, Лондон, 1 мая 1892 г.

Сегодня очень холодно, и, думаю, так обычно бывает 1 мая. Невозможно представить Королеву мая, увенчанную цветами, танцующую вокруг Майского дерева. Мы довольно сильно дрожим, с хорошим огнем в комнате. Правда, мы некоторое время сидели у окна, глядя на толпы людей, стекающихся в парк на свою большую демонстрацию (антикапиталистическую). Кажется, все проходит довольно спокойно — есть процессии, знамена и духовые оркестры (такие ужасы), обычное дело, и я уверена, что не будет никаких беспорядков и ничего не случится — в Англии никогда ничего не случается.

Армия спасения также проводит свою службу в парке, так близко, что мы почти слышим гимны. Когда у них служба, рядом всегда крутятся солдаты; интересно, приносит ли это какую-то пользу. Когда мы были в Дувре в прошлом году, я довольно часто ходила на их службу — у них она была почти каждый день, поздно, на пляже. Это было любопытное зрелище: такая пестрая толпа, суровые старые рыбаки, мальчишки (полуводяные крысы), женщины, дети, а иногда хорошо одетый, процветающий мелкий торговец, часто солдаты — некоторые слоняются на окраине маленького круга, некоторые сидят на лодках, некоторые благоговейны, некоторые просто любопытны, но все подпевают гимнам. Должна сказать, это меня очень заинтересовало; не проповедь и не проповедники в общем, а маленькая искренняя группа, собравшаяся на песке под аккомпанемент плеска волн, и красные мундиры солдат, создающие пятно цвета. Некоторые женщины выглядели мило даже в своих уставных шляпках-капорах.

Французское посольство, Лондон, 18 мая.

Прекрасный, ясный день. Я не участвовала в приеме (Drawing-room), но гуляла в толпе с Понтависом, что было определенно забавно. Мы видели много людей, которых знали в каретах, и разговаривали с некоторыми из них. Они выглядели очень уставшими, простояв часами в очереди. Я тоже хотела увидеть некоторые из красивых английских экипажей, так как, когда мы едем сами, мы почти никого не видим, кроме коллег. Полицейский, который знал нас, позволил нам стоять там, где мы хотели — я сказала ему остановить карету французского посла, когда она выедет. Он сделал это, и я запрыгнула внутрь, к большому изумлению толпы. Мы приятно пообедали у леди Деламер. В середине обеда погас электрический свет, и мы несколько минут сидели в полной темноте, если не считать череды спичек, которые зажигал лорд Уимборн, сидевший рядом со мной. Слуги потеряли голову и поначалу не догадались зажечь свечи, которые были на столе. Это длилось всего несколько минут. Конечно, такие случайности будут происходить постоянно, пока система не будет доведена до совершенства и повсеместно применена.

Суббота, 20 мая.

Сегодня вечером мы приятно пообедали у лорда Твидмута, а потом я поехала на очень красивый бал к Бертонам с Нэнни и Понтависом. У них Честерфилд-хаус — один из лучших лондонских домов — цветы и электрический свет повсюду, и такие великолепные картины. Там были все модные дамы Лондона, и все в своих тиарах, кроме одной, которая объяснила мне, что тиары следует носить только в посольствах или когда приглашают на встречу с королевскими особами, «что, конечно, вы понимаете, так как вы свою не надели» — так что я не стала говорить причину, которая заключалась в том, что я забыла свою, я так редко ношу что-то в волосах, а тиара тяжелая; к тому же мне нужно быть «recoiffée» (перечесанной), что я ненавижу. Мои волосы уложены утром, и я гуляю или езжу верхом весь день, а на ночь их лишь немного распускаю.

Суббота, 21 мая 1892 г.

Сегодня вечером мы обедали у Тревельянов, все консерваторы. Там были Стэнли (африканский Стэнли). Он выглядит твердым как сталь, но, полагаю, не смог бы сделать то, что сделал, если бы не был таким. Многие говорят, что он хочет стать членом парламента и уверен в своем избрании. Его жена может ему очень помочь. Мне так любопытно видеть всех женщин, занимающихся политикой с такой энергией. Они ездят по стране, агитируя за своих мужей; носят цвета партии; и иногда имеют афиши в своих окнах. Я видела одну известную политическую даму в Лондоне, у которой на окне были расклеены большие плакаты: «Голосуйте за лорда Р.». Во Франции нас бы освистали, если бы мы делали такие вещи. Мой муж очень часто был кандидатом на многие должности, но я едва видела его имя внизу циркуляра и никогда не слышала, чтобы он выступал на каком-либо публичном собрании — на самом деле, я никогда не была в стране, когда шли выборы. Это довольно любопытно, так как женщины занимают такое сильное положение во Франции — mère de famille (мать семейства), а прежде всего бабушка, — это кто-то. Умная, сильная духом бабушка — это сила в своей семье и ближайшем окружении.

Французское посольство, Лондон, среда, 1 июня 1892 г.

Сегодня вечером у нас был забавный случай. Мы уже давно были приглашены на обед к Гладстонам, чтобы встретиться с архиепископом Кентерберийским и миссис Бенсон. Миссис Гладстон написала мне вчера, прося приехать пунктуально к 7:45, так как архиепископ не любит поздних часов (он довольно болезненный человек) и просил обедать рано. Мы приложили большие усилия, чтобы успеть — и успели; как и все остальные, кроме Бенсонов. Мы ждали один час — потом пошли обедать (они послали гонца в Ламбет, и ответ пришел, что архиепископ и миссис Бенсон выехали несколько часов назад). Все беспокоились и боялись, что должен был произойти несчастный случай. В 9:30, когда обед был практически закончен (мы дошли до желе и мороженого), мистеру Гладстону принесли сообщение. Он вышел из комнаты и появился снова с Бенсонами. Объяснение было в том, что миссис Гладстон написала свое приглашение из Доллис-Хилл, места, принадлежащего лорду Абердину, в нескольких милях от Лондона. Они часто там останавливаются, поэтому архиепископ, естественно, вообразил, что должен обедать там, и они ездили по округе. Бедная старая леди была ужасно расстроена: «Архиепископ мог бы знать, что мы в Лондоне». Конечно, обед весь принесли обратно, и наш вечер был долгим. Однако нам удалось на минутку зайти в Министерство иностранных дел. Я сказала леди Солсбери, что надеюсь, это не последний раз, когда мы ужинаем с ней в Министерстве иностранных дел (все говорят, что либералы снова приходят к власти). «Подумаете ли вы, что я очень груба, если скажу, что надеюсь на это, хотя, конечно, я всегда буду рада видеть своих друзей на Арлингтон-стрит» (их частная резиденция). Думаю, она и лорд Солсбери оба устали и будут рады отдохнуть, не то чтобы они будут отдыхать социально, ибо они всегда принимают, как в Лондоне, так и в Хэтфилде. Мы вернулись домой довольно рано, хотя улицы были переполнены, Пикадилли — что-то ужасное. Это обычная лондонская ночь — кареты катятся во всех направлениях, и весь мир обедает, танцует, ужинает. У. довольно забавно отнесся к обеду и долгому ожиданию, но сказал, что если бы он был на месте Бенсона, он бы поехал прямо домой из Доллис-Хилл и выпил чашку чаю в своей библиотеке.

Четверг, 2 июля 1892 г.

Сегодня утром у нас был небольшой обед, чтобы послушать оркестр Республиканской гвардии, который приехал из Парижа на несколько дней на выставку. Они играют великолепно — мы ходили слушать их один или два раза, и уверяю вас, когда они играют «Марсельезу», это заставляет пульс биться чаще. У нас были герцог Кембриджский, принц Эдуард Саксен-Веймарский, Стаали, Ковентри и т. д. Они играли на террасе — мы задрапировали балкон красными тканями, поставили цветы и растения и около 70 стульев на террасе. Герцог много говорил. Как только обед закончился, он пошел прямо в библиотеку, которая выходит на террасу. Мы представили шеф-дирижера, и они сразу сыграли несколько тактов «Боже, храни королеву»; затем «Марсельезу», все стояли. Кто-то сказал герцогу: «Это очень красиво, но не гимн, как наш

Х. Л. К.

Уолмер-касл, 17 июля 1892 г.

Мы приехали сюда вчера и надеялись (по крайней мере я) провести прекрасный день на воде. Лорд Дафферин — большой яхтсмен и круизирует повсюду на своей собственной маленькой лодке. В данный момент льет как из ведра — я едва вижу море — время от времени наступает частичный просвет, и я получаю проблеск огромного серого пространства воды. Мы приехали к обеду вчера вечером; небольшая компания, так как спален немного — лорд и леди Уонтейдж (он такой приятный человек, один из немногих англичан, у которых есть «Почетный легион», который он получил в Крымскую войну), маркиза Киджи из Рима и разные молодые люди. Обед был роскошным — лорд Дафферин всегда очаровательный хозяин — и мы закончили вечер в большой гостиной, где я всегда чувствую себя как в каюте корабля, она так прямо на воде. Она выглядит точно так же, как во времена леди Гранвиль, и, по правде говоря, леди Д. сказала мне, что ничего не меняла. Когда я зашла в гостиную сегодня утром, я застала трех дам, разговаривающих и пытающихся убедить себя, что после обеда прояснится. Я сказала, что не возражаю против погоды и не могу весь день сидеть в доме, поэтому мы договорились экипироваться соответствующим образом и пойти на прогулку после обеда. Тем временем леди Д. показала мне дом — мы пошли посмотреть комнату Веллингтона (где он умер). Его маленькая походная кровать все еще там, и несколько интересных реликвий, кусочки мундира и одно или два письма, вставленные в рамки и повешенные на стену. Комната маленькая, в одной из башен, ничего великолепного или герцогского в ней нет. На самом деле весь дом простой и небольшой, одна хорошая гостиная, выходящая прямо на море, так что, сидя внутри, вы видите, как большие корабли проходят, по-видимому, прямо под окнами — приличная столовая, никакой библиотеки или бильярдной, и несколько спален — идеальное место для водной жизни. Ров был превращен в сад, и где-то есть теннисный корт, хотя я точно не поняла где. Мы пошли на прогулку вдоль морской стены в непромокаемых плащах и с зонтиками, и я гадала, не сдует ли нас в море, ветер иногда налетал такими сильными порывами. Кажется, ребенка и коляску на днях сдуло, и, как ни странно, ничего не пострадало, ни ребенок, ни коляска — только у няни была истерика. Мы дошли до Дила и нанесли визит леди Хершелл. Я довольно сильно возражала против того, чтобы заходить, так как мои волосы были решительно растрепаны, а я была очень мокрой, но они все хотели, и я выглядела не хуже, чем кто-либо другой. Замок прекрасен, интересен — не такой большой, как Уолмер, но всегда с тем же прекрасным расположением близко к морю. Это один из Пяти портов, и лорд Сидней владел им, пока был жив. Хершеллы пошли обратно с нами, и возвращаться было приятнее, так как дождь прекратился, а ветер немного стих. Я поднялась после чая, так как немного устала и подумала, что воспользуюсь спокойным моментом, чтобы написать вам. Я закончу сегодня вечером, так как мы поднялись наверх рано. У нас был довольно забавный вечер. Молодые люди предложили играть в «Исторические портреты» и настояли на том, чтобы мы все приняли участие. Я протестовала яростно, так как никогда в жизни ничего не рисовала. Помню класс рисования много лет назад у миссис Уорд, когда мы все копировали греческую девушку с амфорой на голове, и слезы, которые я пролила над своим исполнением. Амфора (которая могла быть чем угодно) была кривой и заваливалась, а все ее руки и ноги были разной длины. Даже учитель рисования был вынужден сказать, что у меня нет способностей к карандашу. Игра — это действительно предприятие. Каждому дают бумагу и карандаши, и у вас есть 5 минут по часам, чтобы нарисовать исторический портрет или портреты. Мой сосед, один из сыновей, делал что-то самое сложное — множество фигур — моя другая соседка, моего калибра, выглядела беспомощной, но сказала, что должна что-то сделать. Как вы думаете, что она сделала? «Дом, который построил Джек», детское произведение с 4 линиями и трубой, то, что мы все делали в детстве. Это придало мне смелости, особенно потому, что она уже играла в эту игру раньше и знала, что может быть принято, поэтому я нарисовала «Человека на Луне». Разве вы не видите его — большой, круглый О с точками вместо глаз, носа и рта. Некоторые рисунки были действительно очень умными — «Поле золотой парчи» с множеством фигур, и Рэли со своим плащом перед Елизаветой; королева Елизавета с шиньоном и короткой велосипедной юбкой. Мы очень повеселились. Мы уезжаем завтра утром, У. первым поездом, так как у него было раннее рандеву в Лондоне. Я поеду немного позже с Уонтейджами.

Лондон, пятница, 22 июля 1892 г.

Сегодня после обеда мы с У. поехали в Лион-хаус на садовую вечеринку у герцога Нортумберлендского. Это прекрасное старое место, примерно в часе езды от Лондона, с большими железными воротами, с персидским львом с хвостом, торчащим прямо вверх. Герцог не появился — его невестка, графиня Перси (которая является дочерью герцога Аргайла), принимала гостей. Она показала нам большой коридор и большую гостиную с прекрасным потолком Адама, а затем мы вышли в сад, где было множество палаток, ковров, чайных столиков — и пол-Лондона. Все говорили о выборах. Я посочувствовала Филипу Стэнхоупу, который был побежден, и сказала: «Почему вы не потратили больше денег, пока были при деле?» Он нисколько не был возмущен таким вопросом и быстро ответил: «Я бы, конечно, потратил, если бы не был так уверен, что меня назовут». Говорят, в этот раз было потрачено очень много денег.

Лондон, 27 июля.

Вчера вечером у нас был последний выход в этом году; роскошный обед у Торниелли для герцога д'Аоста. Он высокий, красивый молодой человек, определенно лихой и склонный развлекаться. Он любопытный контраст своему отцу, который мне чрезвычайно нравился, но который был холодным и молчаливым, выглядел как испанский гранд Средневековья или солдат-монах — очень поразительное лицо и фигура. Графиня Сомалья (урожденная Гвендолин Дориа) была среди гостей с двумя дочерьми. Мы немного поговорили о старых днях в Риме. Я так хорошо помню, когда она вышла замуж.

Завтра я буду собирать наши пакеты, и мы четверо, Фрэнсис и я, Мэй и Беатрис, уезжаем в Байройт и Тироль на клубном поезде в субботу. Я заказала свои горные костюмы у Николла — две юбки к одному жакету — настоящую короткую, отделанную кожей для альпинизма, и более длинную, тоже коротковатую, для путешествий, из синей саржи; коротковатую из синего льна и из альпаки. Весь персонал обедает сегодня вечером на прощание. Это мой 9-й сезон в Лондоне — интересно, увижу ли я его когда-нибудь снова. У меня предчувствие, что в следующем году мы вернемся только для того, чтобы попрощаться.

Г. К. С.

Французское посольство, 1 февраля 1893 г.

Мы приехали вчера вечером; очень хороший переход, самый короткий, который я когда-либо совершала; мы были на лодке всего один час. Леди Солсбери была на борту, возвращаясь с Ривьеры. Мы проговорили всю дорогу. Она очень сожалеет, что мы уезжаем — говорит, что королева будет очень скучать по М. Уоддингтону; что она имела к нему большое доверие, а теперь, в своем возрасте, скорее боится видеть вокруг себя чужие лица. У. очень рад вернуться во Францию — я тоже. В конце концов, десять лет — это долгий срок, чтобы быть вдали от своей страны.

Воскресенье, 5-е.

Сегодня после обеда мы с У. поехали в Уайт-Лодж попрощаться с принцессой Мэри. Когда мы подъехали совсем близко к дому, мы очень быстро проехали мимо двух джентльменов в кэбе и едва узнали принца Уэльского и принца Георга. Все говорят, что этот брак будет устроен. Принцесса Мэри и принцесса Мэй были одни и определенно более веселые. Принцесса Мэй все еще в черном, но без крепа и с небольшим количеством бисера. Принцесса Мэри была очаровательна и дружелюбна, как всегда, и казалась действительно огорченной, что мы уезжаем, а также хотела знать, кто придет на наше место; но этого я не могла ей сказать. Она обещала прийти на чай однажды днем в посольство, прежде чем мы уедем. Разные люди приходили на чай, как они всегда делают здесь в воскресенье после обеда, и кто-то сказал, что брак определенно решен и будет объявлен после 27-го числа, которое должно было быть днем свадьбы в прошлом году. Они определенно выглядели намного светлее и счастливее, чем я ожидала их увидеть.

Французское посольство, 13 февраля 1893 г.

Сегодня днем я отправилась в Палату общин, чтобы послушать, как мистер Гладстон произносит свою великую речь об Ирландии. У меня было отличное место в первом ряду дамской галереи, откуда я все видела и слышала. Палата была переполнена, стулья стояли вдоль всего прохода; принц, герцоги Йоркский и Текский были на своих местах, присутствовало множество пэров и несколько дипломатов, но, к моему удивлению, не было ни одного посла. Я знаю, что У. всегда предпочитает читать речь на следующий день, но я думала, что кто-то из других послов придет. Когда мистер Гладстон вошел, обе стороны встретили его бурными аплодисментами (это была дань уважения его возрасту и уму, а не его политике). Он начал говорить без четверти четыре и закончил в пять минут шестого (два часа двадцать минут). Он был гораздо спокойнее и менее страстен, чем я ожидала. Не было никаких неистовых призывов исправить несправедливость по отношению к Ирландии. Это было скорее «изложение мотивов», чем настоящая речь, но для человека его возраста (83 года) это было выдающееся усилие. Его голос звучал так ясно и сильно, ни разу не дрогнув; лишь к концу он стал немного слабее и тише. Полагаю, это была последняя великая политическая речь, которую он когда-либо произнесет.

Г. Л. К.

Французское посольство, 3 марта 1893 г.

Мы начали наш цикл прощальных визитов, и сегодня ездили проститься с принцем и принцессой Уэльскими в Мальборо-хаус. Я не видела принцессу со дня смерти принца Эдди. Я была в синем бархатном платье и с юбилейной медалью. У дверей нас встретили все члены свиты: Пробин, лорд Саффилд, Стэнли Кларк, леди Саффилд и мисс Ноллис. Принц Георг был в первой гостиной. Принц и принцесса с двумя дочерьми — в большом длинном зале. Не могу сказать, что принцесса изменилась или постарела. Она выглядела печальной, но это была все та же хрупкая, юная фигура. Она по-прежнему была в глубоком простом черном платье (из шерстяной ткани) без каких-либо украшений. Она была очаровательна, с той милой, простой манерой держаться, которая ей всегда присуща. У нее на глазах выступили слезы, когда она сказала, что так долго не видела меня из-за траура. Я спросила ее о первой внучке — маленькой дочери принцессы Луизы Файф. Она сказала, что это милое дитя, много болтает, везде бегает и называет ее «бабулей». У. и принц беседовали, но мы пробыли там недолго. Я не сказала принцессе ни слова о принце Эдди (меня просили этого не делать), лишь перед самым уходом я сказала, что надеюсь, что конец года принесет ей счастье и благословение. Она сжала мою руку, но ее губы дрогнули, и она не смогла ничего ответить. Она всегда была неизменно добра к нам и сказала, что мы непременно встретимся снова и что я всегда должна давать ей знать, когда буду в Англии. Теперь, со всеми этими прощаниями, я начинаю осознавать, что мы уезжаем. В конце концов, мы прожили здесь 10 лет, а это немалая часть жизни.

Альберт-Гейт, 5 марта 1893 г.

Жаль, что вас не было вчера на прощальном обеде в честь У. в Мэншн-хаус. Это была великая дань уважения уезжающему послу — все выдающиеся люди Англии собрались, чтобы попрощаться. Леди-мэр пригласила меня обедать с ней и разрешила взять с собой кого угодно, поэтому я взяла Хильду и мадам де ла Вильстре. Мы с Хильдой выехали вместе без четверти семь. Когда мы подъехали к Мэншн-хаус, там была целая толпа; множество полицейских и отъезжающие пустые кареты. Мы вошли через тот же вход, что и мужчины, затем резко повернули направо и были препровождены в гостиную леди-мэра. Я была в черном муаровом платье с широкой полосой оранжевого бархата на корсаже и во всех своих драгоценностях — тиаре, жемчуге, бриллиантовом колье и бриллиантовых звездах, приколотых к передней части платья, так как знала, что после обеда мы будем сидеть на галерее и слушать речи. Мы застали там мадам де ла Вильстре — всего было 16 дам. Леди-мэр представила их мне. Все они были бывшими леди-мэрами — «дамами, которые уже занимали это кресло», как, по-видимому, звучит этот технический термин. Она также подарила мне великолепный букет, перевязанный трехцветной лентой. Обед был очень хорош, в меню — традиционный лондонский общественный обед: черепаховый суп, лосось и т. д. На столе было очень красивое серебро: огромные массивные чаши и кубки, прекрасные цветы — все подавалось очень быстро и было по-настоящему приятно. Через пять минут после начала все разговорились. Некоторые дамы были красивы, все хорошо одеты и в огромном количестве бриллиантов. Как раз когда мы заканчивали, пришел слуга и позвал нас на галерею. Передавали кубок дружбы, и должны были начаться речи. Леди-мэр повела нас на галерею в большом банкетном зале прямо напротив почетного стола. Это было поразительное зрелище, особенно тот стол, где сидел лорд-мэр в своих регалиях и все дипломаты со звездами и широкими лентами. Все сияло огнями, и поначалу я никого не могла узнать (мы были очень высоко), но потом увидела У., стоявшего с кубком дружбы, с лордом-мэром по одну сторону и Рустемом по другую, и постепенно я разглядела многих людей. Помимо почетного стола было еще два длинных стола, и мне сказали, что гостей около 300. Все представители английской интеллигенции собрались, чтобы пожелать доброго пути уезжающему послу. Спикер и лорд Хершелл (председатели обеих палат) были там, а также люди из всех возможных кругов, от лорда Лорна до Джеймса Ноулза из «Nineteenth Century». Как только были произнесены обычные тосты, наступила пауза, а затем прозвучал главный тост вечера «за французского посла» с «полными бокалами». Когда У. поднялся, раздался рев аплодисментов, и должен признаться, у меня перехватило горло. У. говорил (на английском, как его просили) очень просто и очень хорошо, вспоминая свои ранние годы. Когда он сказал, что всегда делал все возможное для поддержания добрых и дружеских отношений с Англией и что встречал большое сочувствие со всех сторон, его бурно приветствовали; но еще больше — когда он сказал, что, возможно, больше, чем все его государственные дела, ему принесло друзей в Англии то, что он греб в университетской восьмерке в Кембридже. Раздался рев аплодисментов, и он отчетливо услышал, как люди внизу говорили: «он совершенно прав, мы всегда это помним». Он был очень взволнован, когда закончил; его голос приобрел тот серьезный тон, который я так люблю, когда он произнес «прощайте». Каждое слово было слышно. Когда он закончил, его долго приветствовали. Леди-мэр подошла, пожала мне руку и спросила, не горжусь ли я своим мужем. Некоторые речи были очаровательны — особенно речь спикера; лорд Лорн также произнес очень милую маленькую речь, а Рустем (турок), отвечавший на тост за «Дипломатический корпус», выступил очень хорошо. Я не могу вспомнить все имена и все речи, но это было самое блестящее собрание, и, как сказала мне графиня Дейм, удивительная дань уважения У. Как только речи закончились, мы все спустились в большой зал, где я принимала бесконечные комплименты и выражения сожаления, а лорд Лорн снова повторил свои слова о том, что «отъезд У. — это национальное бедствие». У всех нашлось что-то дружеское сказать — оба лорда-судьи, судья Боуэн и сэр Фрэнсис Джен, были очень сочувственны. С. тоже сказал мне, что я должна быть очень довольна — он никогда не видел такой демонстрации в Англии по отношению к иностранцу. Конечно, некоторые молодые люди зашли в посольство обсудить обед и поделиться впечатлениями. Все они были очень довольны. У. определенно был доволен и сказал, что чувствовал себя очень взволнованным, когда видел все обращенные к нему лица и знал, что каждое его слово доходит до них — также он прекрасно понимал, что его упоминание о лодочной гонке найдет гораздо больший отклик у широкой публики, чем любые выражения добрых чувств к Англии. Ему не всегда было легко с его английским именем и английским образованием. Конечно, это было очень полезно ему здесь, так как он общался с самыми разными людьми и мог понять английскую точку зрения, но во Франции всегда боялись, что он слишком англичанин. Думаю, когда он уедет, дома поймут, какую хорошую работу он проделал здесь, потому что он их понимает.

Французское посольство, Лондон, 8 марта 1893 г.

Во вторник мы с У. вместе отправились в Мэншн-хаус, чтобы нанести прощальный визит леди-мэру, которая принимала гостей официально, с музыкой, чаем и множеством людей. Лорд-мэр тоже появился, когда узнал, что мы там, и был очень доволен, когда У. сказал, как он тронут банкетом и всеобщим выражением сожаления по поводу его отъезда. Лорд-мэр сказал ему: «Посол, вы не найдете в Франции более теплых друзей, чем те, которых вы оставляете здесь, но я прекрасно понимаю, что человек не может долго жить вдали от своей страны». У нас было как раз время вернуться в посольство, переодеться и отправиться в Виндзор, где мы обедали: наше последнее пребывание в желтых комнатах. Обед был почти полностью королевским — императрица Фридрих, принц и принцесса Кристиан, принц и принцесса Генрих Баттенбергский, герцогиня Коннаутская, дель Мазо, испанский посол, я была единственной другой дамой. Серкль был недолгим — мне показалось, что королева выглядит уставшей. Она сразу села; сказала, что не будет прощаться, так как надеется увидеть меня еще раз в Букингемском дворце. Она сказала, что в ее возрасте она скорее боится прощаться, а также видеть новые лица, и ей очень жаль, что мы уезжаем. «Кто придет вам на смену?» Я сказала, что, кажется, еще ничего не решено. Я некоторое время беседовала с другими принцессами после того, как королева отпустила меня. Императрица была, как всегда, очаровательна и сказала: «Боюсь, мы не часто будем видеться, мадам Уоддингтон, вы не поедете в Берлин, а я не могу поехать в Париж, но это не моя вина. Думаю, нам придется встретиться в Италии, где я впервые имела удовольствие видеть вас». Конец вечера мы провели, как обычно, в гостиной со «свитой». Я довольно долго беседовала с принцем Генрихом, который очень красив и привлекателен. Мы покинули гостиную около одиннадцати — У. пошел, как обычно, курить, а я — в свои комнаты. Я долго сидела перед камином в красивой маленькой желтой гостиной, гадая, увижу ли я ее когда-нибудь снова, и вспоминая наш первый визит в Виндзор, когда все было для меня так ново и странно. Интересно, где мы будем в это же время в следующем году и легко ли мы привыкнем к нашей тихой жизни во Франции. У. пришел довольно поздно из курительной комнаты: он сказал, что все мужчины были так милы с ним и, казалось, действительно сожалели, что он уезжает; также им было очень любопытно узнать, не жалеет ли он сам.