«Письма Джорджа Борроу Британскому и иностранному библейскому обществу»

Перенесено 7 фунтов 6 шиллингов 0 пенсов

Расходы на борту пакетбота, а именно: питание, прислуга и сборы за багаж в Штаде на ганноверском побережье, 1 фунт 9 шиллингов 0 пенсов

Расходы, связанные с моей высадкой в Гамбурге, доставкой багажа в отель и т. д., 0 фунтов 5 шиллингов 0 пенсов

Расходы в день моего прибытия на медицинскую консультацию, лекарства и т. д., будучи охваченным тяжелой болезнью, 0 фунтов 7 шиллингов 0 пенсов

Расходы во время трехдневного пребывания в Гамбурге, а именно: за проживание, питание и valet de place, 1 фунт 19 шиллингов 0 пенсов

Расходы на поездку в Любек, а именно: наем кареты, кучер и т. д., 1 фунт 10 шиллингов 0 пенсов

Расходы на двухдневное пребывание в Любеке, 1 фунт 7 шиллингов 0 пенсов

Расходы на перевозку багажа к берегу реки и поездку вниз по реке Траве к пароходу в Травемюнде, 0 фунтов 7 шиллингов 0 пенсов

Проезд от Травемюнде до Санкт-Петербурга, питание не включено, 1 фунт 0 шиллингов 0 пенсов

За питание, прислугу и т. д., 1 фунт 17 шиллингов 6 пенсов

Итого, 27 фунтов 7 шиллингов 6 пенсов

Излишек денег, 9 фунтов 12 шиллингов 6 пенсов

Из которого излишка в 9 фунтов 12 шиллингов 6 пенсов следует вычесть 7 фунтов 4 шиллинга, или жалованье за двенадцать дней, не полученное, которые были потрачены на поездку. Жалованье начинается с часа посадки.

Излишек, причитающийся г-ну Тарну, 2 фунта 8 шиллингов 6 пенсов

Мой дорогой сэр, — По истечении этого квартала я получу сумму в 47 фунтов 11 шиллингов 6 пенсов вместо обычных 50 фунтов, чем мой счет с вами будет ликвидирован. Я, согласно вашему предложению при расставании, вычел жалованье за дни, проведенные в пути, из денег, которые получил от вас, так как господа Симондсен получили указание платить мне со дня моего прибытия в Санкт-Петербург, тогда как по условиям моего соглашения (см. книги) жалованье начинается со времени посадки. Я полагаю, до моего отъезда я отчитался перед вами за суммы, выданные на паспорта. Мне посчастливилось, как я полагаю, вы знаете, приобрести по 25 рублей за пачку бумагу, за которую первоначально просили 60 и на которую ранее самая низкая цена была 35. Эта бумага намного превосходит ту, за которую Общество ранее платило 40 (и которая не была дорогой по 40), будучи намного прочнее и глянцевитее. Вы особенно обяжете меня, позаботившись о том, чтобы тратты господ Симондсена были оплачены без малейшего промедления. Если бы я не смог заплатить за бумагу в установленное время, меня, вероятно, арестовали бы, и, что было бы гораздо прискорбнее, контракт с купцами был бы расторгнут; а по новому контракту я не смог бы получить бумагу, о которой идет речь, менее чем за 60 рублей за пачку, ибо зима уже наступила, во время которой большинство бумажных фабрик стоят, и заказ на бумагу был бы, следовательно, дан при всех возможных невыгодных условиях. Я отправил, согласно вашему желанию, отчет о суммах денег, полученных до сих пор, и о том, как они были израсходованы. Я намеревался приберечь свой отчет к Рождеству, к каковому времени надеюсь, с благословения Божьего, выпустить четыре Евангелия. Извините за эти поспешные строки и верьте мне, дорогой сэр, всегда ваш,

Джордж Борроу.

Преподобному Дж. Джоуэтту

(Помета: получено 10 ноября 1834 г.) Санкт-Петербург, 8 октября [старого стиля] 1834 г.

Я только что получил ваше самое доброе послание, прочтение которого доставило мне и боль, и удовольствие — боль от того, что в силу неизбежных обстоятельств я не смог удовлетворить горячие ожидания, и удовольствие от того, что кто-то оказался достаточно внимательным, чтобы предвидеть мою ситуацию и сделать на нее скидку. Характер моих занятий в течение последних двух с половиной месяцев был таков, что сделал бы меня совершенно непригодным для переписки, если бы я знал, что это необходимо, чего, клянусь честью, я не знал. Теперь, и только теперь, когда с благословения Божьего я преодолел все свои беды и трудности, я расскажу, и если бы я не был христианином, я гордился бы тем, чтобы рассказать, чем я был занят и что совершил за последние десять недель. Я работал в типографии, как простой наборщик, от десяти до тринадцати часов каждый день в течение этого периода; результатом этого является то, что Евангелие от Матфея, напечатанное с такой копии, с какой, я полагаю, никогда раньше ничего не печаталось, было выпущено на маньчжурском языке; два грубых эстонских крестьянина, которые раньше едва могли набирать прилично на простом языке, на котором говорили и к которому привыкли, получили такое обучение, что с легкостью могут каждый набирать по листу в день на маньчжурском, возможно, самом сложном языке для набора во всем мире; значительный прогресс был также достигнут в Евангелии от Марка, и я рискну пообещать, при условии, конечно, что Всевышний улыбнется этому начинанию, что вся работа, которой я руковожу, будет опубликована в течение восьми месяцев с настоящего времени. Теперь, следовательно, с той оговоркой, что я крайне неохотно говорю о себе и о том, что я сделал и выстрадал за последнее время, все из чего я хотел сохранить запертым в своей собственной груди, я дам регулярный и обстоятельный отчет о своих действиях со дня, когда получил ваше письмо, которым я был уполномочен Комитетом заказать бумагу, нанять печатника и привести наш шрифт в порядок.

Моей первой заботой было попытаться сделать подходящие приготовления для получения китайской бумаги. Теперь те, кто проживает в Англии, самой цивилизованной и благословенной из стран, где все можно получить по справедливой цене, не имеют ни малейшего представления о беспокойстве и трудностях, которые в такой стране, как эта, изматывают иностранца, которому приходится тратить деньги, не принадлежащие ему, если он хочет, чтобы его работодателей не обманули постыдным и возмутительным образом. В своем последнем послании к вам я заявил, что с меня просили 100 рублей за пачку за такую бумагу, какая нам была нужна. Я также сообщил вам, что полагал, что можно приобрести ее за 35 рублей, несмотря на то, что наше Общество ранее платило 40 рублей за худшую бумагу, чем образцы, которые были у меня. Теперь я всегда был того мнения, что при расходовании денег, собранных на священные цели, агенту подобает быть необычайно осмотрительным и бережливым. Поэтому я был полон решимости, каких бы хлопот это мне ни стоило, приобрести для Общества безупречную бумагу по еще более разумной цене, чем 35 рублей. Я знал, что один мой знакомый, молодой датчанин, был особенно близок с одним из первых печатников этого города, который привык покупать огромные количества бумаги каждый месяц для своих различных публикаций. Я дал этому молодому джентльмену образец бумаги, которая мне требовалась, и попросил его (он был обязан мне) поинтересоваться у своего друга, как бы из любопытства, о наименьшей возможной сумме за пачку, по которой сам печатник (который из-за своего огромного спроса на бумагу должен обязательно получать ее дешевле, чем кто-либо другой) мог бы рассчитывать приобрести товар, о котором идет речь. Ответ, который я получил через день или два, был 25 рублей. Услышав это, я убедил своего знакомого попытаться уговорить своего друга заказать бумагу по 25 рублей и позволить мне, несмотря на то, что я был совершенно чужим человеком, получить ее по этой цене. Все это было осуществлено. Я был представлен печатнику, г-ну Плюшару, датчанином, г-ном Хасфельдтом, и между последним джентльменом и мной был заключен контракт, согласно которому к концу октября он должен был поставить мне 450 пачек китайской бумаги по 25 рублей за пачку, первая поставка должна была быть сделана 1 августа; ибо, поскольку мой заказ был дан в поздний период года, когда все бумажные фабрики были в полной работе по выполнению уже полученных заказов, было вполне естественно, что я должен подтвердить старую поговорку: «Кто первый пришел, того и тапки». Поскольку в России никакие заказы не выполняются, если за них не внесены деньги, я внес в руки г-на Плюшара сумму в 2000 рублей, получив его расписку на эту сумму.

Устроив это важнейшее дело к моему удовлетворению, я обратил свое внимание на процесс печатания. Я принял предложение господ Шульца и Бенезе набирать и печатать маньчжурский Завет по ставке 25 рублей за лист и распорядился перевезти наш комплект шрифтов в их контору. Я хочу сказать здесь несколько слов относительно состояния, в котором эти шрифты попали в мое распоряжение. Я нашел их в своего рода складе, или, скорее, погребе. Они были первоначально заключены в два ящика; но так как они лопнули, шрифт лежал на полу, втоптанный в грязь и нечистоты. Они, более того, не улучшились от того, что были погружены в воды наводнения 27-го [1824] года. Я распорядился собрать их все и отправить по назначению, где они были очищены и расставлены — работа, потребовавшая немало времени и трудностей, в которой я был обязан помогать. Не найдя вместе со шрифтом того, что здесь называют «Durchschuss», состоящего из свинцовых клиньев весом около шести унций каждый, которые образуют промежутки между строками, я заказал 120 фунтов весом таковых по рублю за фунт, что едва хватало на три листа. Теперь мне нужно было обучить наборщиков маньчжурскому алфавиту и различать один знак от другого. Это заняло несколько дней, по окончании которых я дал им начало Евангелия от Матфея для копирования. Едва они увидели работу, которую от них требовалось выполнить, как раздались громкие ропот недовольства, и... [четыре русских слова], что означает «Совершенно невозможно сделать подобное», было криком — и неудивительно. Оригинал напечатанного Евангелия был так исчеркан и исписан автором почерком столь неясным и нерегулярным, что, привыкший к чтению рукописного маньчжурского, я не без величайшего труда мог разобрать новый материал сам. Более того, исправления были сделаны так небрежно, что они сами требовали гораздо большего исправления, чем оригинальный материал. Поэтому я был обязан постоянно находиться в типографии и делать три части работы сам. Некоторое время я находил необходимым выбирать каждый знак собственными пальцами и передавать его наборщику, и, делая так, я сам научился набирать. Мы продолжали в этом духе, пока все наши знаки не были исчерпаны, ибо никакой бумаги не прибыло. Две недели и более мы были вынуждены делать паузу, нехватка бумаги была непреодолимой. В конце этого периода пришло шесть пачек; но отчасти из-за того, что производители не привыкли делать этот вид бумаги, а отчасти из-за чрезмерной жары погоды, которая заставляла ее сохнуть слишком быстро, можно было использовать только полторы пачки, и этого не хватило на один лист; остальное я отказался принять и отправил обратно. На следующей неделе пришло пятнадцать пачек. Эта бумага, по тем же причинам, была такой же плохой, как и последняя. Я отобрал четыре пачки, а остальное отправил обратно. Но эта бумага позволила нам сделать начало, что мы и не преминули сделать, хотя мы не получали больше в течение более чем двух недель, что вызвало еще одну паузу. В конце этого времени, благодаря моим настойчивым протестам и мольбам, начались регулярные поставки около двенадцати пачек в неделю самой превосходной бумаги. Это продолжалось до тех пор, пока мы не набрали последние пять листов Матфея, когда прибыла бумага, которую в мое отсутствие принял г-н Бенезе, который, не осмотрев ее, как было его обязанностью, передал ее печатникам для использования при печатании указанных листов, которые соответственно напечатали на части ее. Но на следующий день, когда мои занятия позволили мне увидеть, чем они занимаются, я заметил, что последняя бумага была качества, сильно отличающегося от той, что была прислана ранее. Я, соответственно, немедленно остановил пресс и, несмотря на то, что восемь пачек были напечатаны, я отправил всю странную бумагу обратно и заставил г-на Бенезе перенабрать три листа, которые были разобраны, за его собственный счет. Но это вызвало задержку еще на одну неделю.

Это последнее обстоятельство заставило меня принять решение в будущем не зависеть в отношении бумаги только от одной мануфактуры. Поэтому я заявил г-ну П[люшару], что, поскольку его люди не в состоянии поставлять мне товар достаточно быстро, я обращусь к другим за 250 пачками, и попросил его поставлять мне остальное как можно быстрее. Он не возражал. После этого я убедил моего самого превосходного друга, барона Шиллинга, поговорить со своим знакомым, статским советником Альквином, который владеет бумажной фабрикой, по этому вопросу. Г-н Альквин, как личное одолжение барону Шиллингу (которого, признаюсь, мне было стыдно беспокоить по такому делу, и я никогда бы этого не сделал, если бы не рвение к делу, побудившее меня), согласился поставлять мне требуемую бумагу на тех же условиях, что и г-н П. В настоящее время нет ни малейшего риска, что прогресс нашей работы будет замедлен — в настоящее время, действительно, путь совершенно легок; но хлопоты, беспокойство и страдания, которые до недавнего времени изматывали меня, одного в ситуации большой ответственности, почти превратили меня в скелет.

Мой дорогой сэр, окажите мне любезность спросить наш превосходный Комитет: принесло бы какую-либо полезную цель, если бы вместо того, чтобы продолжать бороться с трудностями и использовать все свои силы для их преодоления, я написал в следующем духе — а что еще я мог бы написать, если бы вообще писал? — «Меня отправили в Санкт-Петербург помогать г-ну Липофцову в редактировании маньчжурского Завета. Этот джентльмен, который занимает три важные должности при российском правительстве и который уже в преклонных годах, не имеет ни времени, ни склонности, ни зрения для этой задачи, и я опасаюсь, что моих сил и способностей без посторонней помощи недостаточно для этого» (хвала Господу, они были не таковы!), «поэтому я был бы рад вернуться домой. Более того, наборщики говорят, что они не привыкли набирать на неизвестном языке с такой исчерканной и неразборчивой копии, и они едва ли помогут мне набирать. Более того, рабочие-печатники говорят (некоторые ушли в отвращении), что бумага, на которой они должны печатать, слишком тонка, чтобы ее можно было увлажнять, а печатать на сухой требует двойного напряжения сил, и что они не будут делать такую работу за двойную плату, ибо это вызывает у них грыжу». Было бы это желанным сообщением для Комитета? Было бы это сообщение, подходящее для публики? Я был полон решимости «сделать или умереть» и вместо того, чтобы огорчать и смущать Комитет жалобами, не писать ничего, пока не смогу написать что-то совершенно удовлетворительное, как теперь могу; и чтобы добиться этого результата, я не щадил ни себя, ни своих собственных денег. Я трудился в тесной типографии весь день, при 90 градусах жары, с целью подать пример, и подкупал людей работать, которых ничто, кроме взяток, не могло побудить это сделать.

Я вынужден сказать все это в свое оправдание. Ни один член Библейского общества никогда не услышал бы ни слова относительно того, что я перенес, если бы не вопрос: «Чем был занят г-н Борроу?». Я надеюсь и верю, что на этот вопрос теперь дан ответ к удовлетворению тех, кто оказывает г-ну Борроу честь нанимать его. Относительно расходов, связанных с редактированием такой работы, как Новый Завет на маньчжурском, я беру на себя смелость заметить, что я получил бумагу, основной источник расходов, на пятнадцать рублей за пачку дешевле, чем Общество платило ранее за нее — то есть почти по половине цены.

Поскольку Евангелие от Матфея готово уже несколько недель, самое время его переплести; ибо если этот процесс затянется, бумага будет испачкана, а работа повреждена. Мне жаль сообщать вам, что переплетное дело в России невероятно дорого, и что расходы, связанные с переплетом Завета, составили бы, если бы следовать обычному курсу, две трети всех расходов на работу. Различные переплетчики, к которым я обращался, требовали полтора рубля за переплет каждой части работы, так что сумма, требуемая за переплет одного только Завета, составила бы двенадцать рублей. Д-р Шмидт заверил меня, что один рубль сорок копеек, или, согласно английской валюте, четырнадцать с половиной пенсов, ранее платились за переплет каждого отдельного экземпляра Евангелия от Матфея. Я молю вас, мой дорогой сэр, распорядиться просмотреть книги, ибо я хочу знать, верно ли это утверждение. Тем временем были сделаны приготовления, и Общество должно будет заплатить за каждый том Завета сравнительно небольшую сумму в сорок пять копеек, или четыре с половиной пенса, тогда как обычная цена здесь за самую жалкую обложку самой жалкой брошюры — пять пенсов. Если спросят, как я смог этого добиться, мой ответ таков, что я мало приложил руку к этому делу. Дворянин, который оказывает мне особую дружбу и который является одним из самых прославленных украшений России и Европы, по моей просьбе убедил своего собственного переплетчика, на которого имеет большое влияние, сделать работу на этих условиях. Этим дворянином является барон Шиллинг.

Поручите меня нашему самому уважаемому Комитету. Заверьте их, что во всем, что я сделал или оставил несделанным, я руководствовался желанием способствовать славе Троицы и дать моим работодателям окончательное и постоянное удовлетворение. Если я ошибся, то это произошло из-за недостатка суждения, и я прошу прощения у Бога и у них.

В течение недели я напишу снова и дам дальнейший отчет о своих действиях, ибо я не сообщил и десятой части того, что должен передать; но я не могу больше писать сейчас. Уже два часа после полуночи. Почта уходит завтра, и к этому завтрашнему дню я должен проверить и исправить три листа Евангелия от Марка, которые лежат под бумагой, на которой я пишу. С моими наилучшими пожеланиями г-ну Брэндрэму, остаюсь, дорогой сэр, искренне ваш,

Дж. Борроу.

P.S. Я писал г-ну Джексону и г-ну Тарну на прошлой неделе.

Преподобному Дж. Джоуэтту

(Помета: получено 14 ноября 1834 г.) Санкт-Петербург, 13 октября (старого стиля) 1834 г.

Преподобный и дорогой сэр, — В соответствии с обещанием, данным в моем послании на прошлой неделе, которое, я верю в Господа, вы получили, я снова обращаюсь к вам. Во-первых, я должен умолять вас прочитать и зачитать Комитету прилагаемый латинский сертификат, написанный г-ном Липофцовым, джентльменом, столь же мало склонным быть расточительным на похвалу, как был в старину сам ученый Скалигер, на которого во многих отношениях, действительно, он имеет немалое сходство. Во-вторых, я должен сообщить вам, что несколько поспешных строк — это все, что я могу позволить себе написать в настоящее время; мои корректурные листы поступают так быстро, что время чрезвычайно драгоценно для меня, и я жалею каждую минуту, которая не посвящена моему Создателю или моему великому начинанию.

Прежде чем это письмо достигнет вас, Евангелие от Марка пройдет через пресс. Два оставшихся Евангелия будут напечатаны до прихода Рождества, и к первому мая весь Новый Завет на маньчжурском языке будет опубликован. Я хочу, чтобы это известие было сообщено публике, которая вольна, при условии, что Господь не посетит меня каким-либо тяжелым горем, считать меня виновным, если мое утверждение будет опровергнуто событием.

Правда, если бы я следовал обычной практике редакторов, было бы невозможно завершить работу менее чем за два года; количество корректур, последовательно требуемых для каждого листа, не перестает, как правило, замедлять прогресс всех подобных начинаний. Мой возлюбленный друг г-н Суон опубликовал в этом городе небольшую брошюру на монгольском; он обнаружил, что абсолютно необходимо требовать шесть корректур каждого листа, ибо во второй, нет, в третьей корректуре часто было столько же ошибок, сколько в первой, из-за того, что наборщики не могли должным образом прочитать исправления. Но я никогда не доверяю задачу внесения изменений в прессе другим рукам, кроме своих собственных. Исправив первую корректуру дома, я направляюсь в типографию и исправляю все ошибки сам. Я, следовательно, никогда не требую более двух корректур; вторая, которую я обычно показываю г-ну Липофцову, часто безупречна. Я настолько совершенно убежден в превосходстве этого плана, что это мое твердое намерение следовать ему в любых иностранных или даже английских работах, которые мне суждено редактировать.

Я хочу теперь сказать несколько слов по предмету, о котором я ранее уже говорил. В настоящий момент мой главный стимул к такому шагу — это замечание, которое время от времени делают мне как христиане, так и не христиане, а именно: «Вы печатаете Заветы, для которых никогда не найдете читателей. Не говорите нам, что вы можете распространять их в Кантоне и его окрестностях, или на побережьях Китая; нет десяти человек среди миллиона коренных китайцев, а таковы жители Кантона, побережий и островов, которые понимают язык, на котором напечатаны ваши Заветы. Если вы хотите читателей, вы должны искать их среди хозяев Пекина и свирепых орд пустынной Татарии; но какими средствами вы обладаете для введения их в Татарию или Пекин?» Я заявил в предыдущем письме, что город Кяхта, на северной границе Китая, кажется мне во многих отношениях подходящей штаб-квартирой для любого лица, на которое может быть возложена задача попытки снабдить маньчжурских татар словом жизни на их собственном языке. Я все еще придерживаюсь того мнения, как и многие лица, гораздо более опытные, чем я, что если бы можно было получить паспорт от российского правительства, Библейское общество поступило бы хорошо, отправив агента в Кяхту, чтобы увидеть, что можно сделать в, или, скорее, из этого места в великом деле. Кяхта находится немногим более чем в 800 милях от Пекина и не более чем в половине этого расстояния от Маньчжурии; он мог бы, следовательно, уповая на Господа, не без оснований надеяться, что сможет проникнуть к татарам столицы и пустыни. Правда, что его начинание не «вошло бы в пределы безопасного и благоразумного предположения». Но возможно ли для плана войти в пределы безопасного предположения, который имеет в виду обращение татар? Далеко от меня советовать, чтобы весь запас Заветов был поставлен на карту в таком предприятии; 200 — это крайнее число, которым следует рискнуть, остальные отправить в Англию, ибо захват агента и его книг был бы не невероятным событием. Я человек немногословный и поэтому заявлю без обиняков, что я готов стать этим агентом. Я говорю по-русски, по-маньчжурски и на татарском или ломаном турецком языке российских степей, а также имею некоторые знания китайского, которые я мог бы легко улучшить в Кяхте, половина жителей которой — китайцы. Я, следовательно, не совсем неквалифицирован для такого приключения. Если бы попытка была предпринята, зима следующего года была бы подходящим временем для отправления, потому что книга не будет готова до следующей весны, а расходы на летнее путешествие были бы огромными.

Несколько дней назад, прощаясь с князем Аббасом Кули, который покинул этот город и отправился в свои родовые владения близ Кавказа, я преподнес ему в дар Завет на русско-татарском языке, который является его родным наречием. Он, без всякого преувеличения, самый интересный человек из всех, кого мне доводилось встречать. Несмотря на то что по вероисповеданию он магометанин, он совершенно лишен слепого фанатизма, столь характерного для последователей этого погонщика верблюдов, воина и лжепророка; напротив, он обладает умом, который всегда жаждет истины и который, несомненно, в конечном итоге приведет его на узкий путь, ведущий к спасению. Тот Завет, который он получил от меня, был самым последним экземпляром на татарском языке, остававшимся в лавке, где продавались издания того, что некогда было Российским библейским обществом. Печальный факт: хотя в Санкт-Петербурге проживает более трех тысяч татар, большинство из которых умеют читать и писать на том тюркском диалекте, на котором говорят, под рукой нет ни одного Завета, доступного их пониманию. Я завел много знакомств среди этого удивительного народа, чей язык я освоил за время своего пребывания в российской столице, главным образом благодаря беседам со своим слугой Магометом Джафьером, уроженцем Бухарии, сыном имама или магометанского священника этого города. Несмотря на суеверия и фанатизм этих людей, я очень привязался к ним, ибо их добросовестность, честность и верность выше всяких похвал. Они резко контрастируют с низшими слоями русского общества — добродушным, по-своему порочным, переменчивым народом, который легко возбудить и легко успокоить; в то время как первые — это степенные, трезвые, умеренные люди с умом, подобным египетскому граниту, на котором нелегко стереть однажды сделанное впечатление. Как прискорбно, что такие люди в важнейшем вопросе религии приняли заблуждение вместо истины; какими украшениями христианства они могли бы стать в наши дни, если бы вместо магометанства им изначально встретилось христианство! Безусловно, они отражали бы гораздо больше света религии Христа, чем миллионы тех, чьи дела и поведение более достойны последователей самозванца, нежели Того, «в устах Которого не было найдено лукавства или хитрости».

У меня есть еще много чего написать, и я хотел бы это сделать, но у меня действительно нет времени. Вероятно, вы не получите от меня вестей до Рождества (по старому стилю), но я умоляю вас как можно скорее сообщить мне, удовлетворяют ли вас мои действия или нет; однако я должен взять на себя смелость заявить, что если меня хоть на дюйм сдвинут с моего курса, последствия могут оказаться катастрофическими для дела, так как я мгновенно потеряю всякую способность к работе. Мне не нужна никакая помощь, кроме Божьей, и я никакой другой не приму. Молитесь, я заклинаю вас, чтобы это было даровано.

Вы оказали бы мне, дорогой сэр, огромную услугу, если бы не сочли за труд написать несколько строк моему глубокоуважаемому другу мистеру Каннингему из Лоустофта, сообщив ему, что я чувствую себя сносно и что работа продвигается весьма успешно.

Остаюсь, преподобный и дорогой сэр,

Вашим покорнейшим и обязанным слугой,

Джордж Борроу.

P.S. Барон Шиллинг желает получить китайский Завет из большого издания: прошу, пришлите один, если возможно, и адресуйте его мне в Сарептский дом. Будьте внимательны и помните, что это должно быть именно большое издание, так как одно маленькое у него уже есть. Он также желает получить «Путешествия» Гуцлафа и Линдсея.

К письму прилагается следующее свидетельство.

Свидетельствую —

что господин Борроу с самого начала и по сей день трудился над маньчжурским вопросом с величайшим усердием и прилежанием.

Липовцов.

Дж. Тарну, эсквайру.

Санкт-Петербург, 15/27 декабря 1834 г.

На обороте я посылаю отчет о деньгах, израсходованных с момента моего последнего письма к вам до настоящего времени. Что касается 75 рублей, начисленных за перепечатку трех листов Евангелия от Матфея, позвольте заметить, что после того, как несколько листов этого Евангелия были отпечатаны тем же способом, что и в первом издании, цензор мистер Липовцов уведомил меня, что принял решение изменить расстановку гласных знаков; и я не счел уместным возражать. Но поскольку здравый смысл подсказал мне, что ни в коем случае не целесообразно представлять две системы расстановки знаков в одной работе, я впоследствии распорядился перепечатать первые листы. Я считаю необходимым дать это краткое объяснение, чтобы предотвратить всякое недопонимание; ибо эти излишние расходы следует отнести на счет того, что цензор изначально не знал своего собственного мнения, а не на мою небрежность. Я настолько ограничен во времени, что не смог обратиться к своему последнему отчету, который погребен в океане моих бумаг, и, заявляя, что у меня на руках осталось 123 рубля, я полагался лишь на память и расчеты; но я уверен, что Комитет и вы простите мою небольшую неточность, когда узнаете о моем положении. Мои два наборщика, которых я обучил всем тайнам маньчжурского набора, лежат в больнице с мозговой лихорадкой, ибо в этом месте сейчас свирепствуют всякого рода болезни; и в течение последних трех дней я бегал во все стороны в поисках людей, которые могли бы занять их место, пока они не поправятся.

Благодарение Господу, я нашел и нанял человека, который набирал первое маньчжурское Евангелие от Матфея десять лет назад; и поскольку на следующей неделе я снова займу свое место в типографии с целью помогать и инструктировать, великая работа не будет задержана, и через две недели или десять дней я надеюсь, при наличии возможности, отправить в Англию экземпляры четырех Евангелий. С наилучшими пожеланиями мистеру Брэндрэму и мистеру Джоуэтту (чье последнее письмо я получил), остаюсь и т. д.

Джордж Борроу.

Дж. Тарну, эсквайру.

Санкт-Петербург, 1 февраля 1835 г.

В последнем отчете, который я имел честь отправить вам, были подробно описаны расходы на редактирование маньчжурского Завета вплоть до первых двух листов Евангелия от Иоанна. Поскольку это Евангелие, по благословению Всевышнего, прошло через печать, и один экземпляр его был переплетен, а также экземпляры трех других Евангелий были отправлены в Лондон, я выкраиваю момент от своих занятий, чтобы отчитаться о своих недавних расходах, так как суммы, которые пришлось получить, были значительными из-за того, что у меня было много крупных счетов к оплате. Когда я писал в прошлый раз, у меня на руках оставалось 75 рублей 50 копеек из суммы в 3500, полученной ранее; с тех пор я получил отдельные суммы в 5000 и 500 согласно книгам Сарептского дома. Я выдал печатнику в связи с болезнью его наборщиков сумму в 250, которую, будучи вычтенной из 5000, я, во избежание путаницы, не буду учитывать и перейду к отчету о расходовании

Р.

К.

5575

50

11 января 1835 г., уплачено мистеру Плюшару за сто шестьдесят пять стоп бумаги по 25 руб. за стопу

4125

27 декабря 1834 г., уплачено мистеру Лауфферту за переплет Евангелия от Матфея

450

То же, за 2 ящика для Евангелия от Матфея

10

Jan. 2, 1835, to printer for 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10 of St. John

200

То же, за печать 6000 титульных листов, что достаточно для 6 из 8 частей Завета

60

9 января, с 10 по 16 лист Евангелия от Иоанна

150

То же, за отливку 6 крупных шрифтов для титульных листов, которых нет в коллекции барона Шиллинга, остальные были предоставлены им

4

То же, 16-е число. С 16 по 22 лист Евангелия от Иоанна

150

То же, 22-е число. Мистеру Лауфферту за переплет Евангелия от Марка

450

Ящики

10

То же, 22-е число. С 22 по 26 с половиной лист Евангелия от Иоанна

112

50

5721

50

Таким образом, Общество в данный момент должно мне еще

146 руб.

0 коп.

Если вы когда-либо обнаружите какую-либо неточность в отчетах, которые я присылаю, вы очень обяжете меня, если немедленно сообщите мне об этом, чтобы можно было дать удовлетворительное объяснение. Жертва времени на исправление рукописи и корректурных листов едва оставляет мне минуту досуга, и, кроме того, я вынужден присматривать за печатниками и переплетчиками, ибо без строгого надзора все идет не так.

К тому времени, как эти строки дойдут до вас, Деяния Апостолов (если будет на то воля Господня) уже пройдут через печать. На следующей неделе я надеюсь написать преподобному Дж. Джоуэтту.

Остаюсь и т. д.

Дж. Борроу.

P.S. Я полагаю, что семь шиллингов можно объяснить следующим образом. Я указал семь фунтов за свой проезд до Гамбурга, тогда как заплатил семь гиней.

Преподобному Дж. Джоуэтту

(Помета: получено 23 марта 1835 г.) Санкт-Петербург, 20 февраля [по старому стилю] 1835 г.

Преподобный и дорогой сэр, я пользуюсь периодом русской Масленицы, во время которой все дела стоят, чтобы передать вам отчет о том, чем я был занят с тех пор, как в последний раз обращался к вам. Правда, мне не о чем много сообщать; ибо история одного дня — это история недели и месяца; и когда я заявляю, что печатание маньчжурского Нового Завета быстро приближается к завершению, я скажу все, что могу, о чем-то важном; но поскольку вы и наши превосходные друзья на родине имеете право требовать подробностей, я постараюсь быть настолько подробным, насколько это в моих силах.

Около месяца назад я передал барону Шиллингу переплетенные экземпляры первых четырех частей Завета, Евангелий; он любезно пообещал отправить их в Лондон с одним из курьеров, принадлежащих к Министерству иностранных дел, к которому приписан барон. У меня есть основания полагать, однако, что вы их еще не получили, так как меня проинформировали, что они оставались в Петербурге несколько недель после того, как были сданы в Министерство иностранных дел; но в этом отношении я не виновен; и, не имея прямых средств отправки пакетов в Лондон, я рад воспользоваться любыми, которые могут встретиться на моем пути, особенно теми, которые не сопряжены с расходами для Общества. Тем временем я хочу сообщить вам, что в настоящее время занят последними листами пятого тома Завета, а именно Деяниями Апостолов, при прохождении которых через печать я испытал много трудностей, отчасти из-за болезни моих наборщиков, а отчасти из-за того, как перевод был выполнен изначально, что сделало необходимыми многие изменения.

Как мне удалось сохранить дружеские и близкие отношения с мистером Липовцовым и при этом выполнить ту роль, которую ожидают от меня те, кто меня нанимает, я теряюсь в догадках; и все же это действительно так. Всегда опасно критиковать стиль и композицию авторов и переводчиков, даже когда они приходят к вам домой просить совета и помощи. Вы можете легко представить, что мое положение было втройне опасным. Мистер Л. — цензор своей собственной работы, а против решения цензора в России нет апелляции; он, кроме того, джентльмен, которого малейшее противоречие неизменно приводит в невероятное раздражение; и, будучи строгим членом греко-славянской церкви, он воображает, что открытое слово и воля Всевышнего могут быть найдены только в славянском Писании, с которого он сделал свою маньчжурскую версию. И все же всякий раз, когда что-то не нравилось мне в его переводе, я откровенно высказывал ему свое мнение; и почти в каждом случае (а случаев было бесчисленное множество: ибо в переводах священных текстов всегда следует избегать пропусков и дополнений) он позволял убедить себя переделать то, что изначально считал совершенным, и, возможно, считает до сих пор. Так что в том, что было напечатано до сих пор из Завета, мало что, если вообще что-то есть, к чему может придраться кто-либо, кроме профессионального придиры.

Признаюсь, что в одном случае мне не удалось настоять на своем; хотя уверяю вас, что я не уступал, пока не обнаружил, что предлагать дальнейшие возражения абсолютно бесполезно. Ибо, хотя я был убежден, что мистер Л. неправ, и я думаю, когда я изложу подробности, вы будете со мной согласны, на его стороне были китайские ученые Санкт-Петербурга, включая барона Шиллинга, и, кроме того, будучи цензором, он мог бы запретить продолжение работы, если бы я был слишком упрям. Я скажу вам причину спора; ибо зачем мне ее скрывать? Мистер Л., среди того, что он называл своими улучшениями перевода, счел уместным, когда обращаются к Отцу Всемогущему, стирать личные и притяжательные местоимения «ты» или «твой», как только они встречаются, и вместо них использовать существительное, как того требует случай. Например, «О Отец, ты милосерден», он перевел бы как «О Отец! Отец милосерден»; «Отче наш, сущий на небесах, да святится имя твое» — как «Наш... да будет свято имя Отца, да придет царство Отца, да будет воля Отца на земле» и т. д. Я, конечно, возразил против этого и спросил, какая у него причина прибегать к такой тавтологии. Он ответил, что у него самые лучшие причины; ибо среди китайцев и татар никто, кроме отбросов общества, не удостаивается обращения во втором лице; и что было бы крайне грубо и неприлично говорить со Всевышним так, как если бы Он был слугой или рабом. Я сказал ему, что христиане, когда обращаются к своему Творцу, не обращаются к Нему так, как если бы Он был великим джентльменом или выдающейся особой, а скорее как дети к своему отцу, со смесью благоговения и любви; и что эта смесь благоговения и любви была одной из самых характерных черт христианства. Но он сказал, что в Китае дети никогда не обращаются к своим родителям таким образом; и что это противоречит всем принятым обычаям; и что при обращении к родителю дети соблюдают ту же уважительную формулу фразеологии, что и при обращении к императору или вице-королю. Тогда я заметил, что наша цель при отправке Библии в Китай — не поощрять китайцев в каких-либо их обычаях или обрядах, а скорее отучить их от них; и что, как бы поразительно ни звучало какое-либо выражение в Библии для них поначалу, мы надеялись и верили, что в конечном итоге оно перестанет быть неприятным и необычным, и что китайцы в настоящее время находятся в состоянии, которое требует сильного и мощного лекарства, лекарства, которое обязательно должно быть неприятным на вкус, чтобы оказаться полезным в другом отношении. Однако он сказал, что я говорю «pustota» (пустота или чепуха), и, поскольку он не собирался уступать, я был вынужден согласиться с его диктатом. Это произошло несколько месяцев назад, и я радуюсь, видя в последнем письме, которым вы меня удостоили, случайное подтверждение моих взглядов на этот предмет. Я имею в виду ту часть вашего письма, где вы заявляете, что не желаете, чтобы китайцы считали Библию работой китайца и т. д. И я тоже не желаю; и на протяжении всей работы я сверял каждый лист с греческим Заветом, и всякий раз, когда я находил что-то, что все еще оставалось в переводе и казалось мне неверным по отношению к оригиналу, я неизменно изменял это, так что, за исключением одного вышеупомянутого случая, я могу с уверенностью утверждать, что Слово Божье было переведено на маньчжурский язык настолько близко и точно, насколько позволял идиоматический строй очень своеобразного языка.

Я получил и оплатил, как вы заметите по моим счетам, 495 стоп бумаги, чего едва хватит на работу, которая будет состоять из восьми частей, а не из семи, как мы предполагали вначале. Я беру на себя смелость просить вас, когда книги прибудут, изучить текстуру бумаги, на которой они напечатаны. Мистер Л. чрезвычайно доволен ею и говорит, что она превосходит бумагу первого издания Евангелия от Матфея как минимум на десять рублей за стопу; и что она рассчитана на 200 лет хранения. Она, безусловно, обладает необычайной прочностью и плотностью, несмотря на свою тонкость, и ее трудно порвать. По моему указанию она получила легкий желтоватый оттенок, так как в Китае книги не печатаются на совершенно бесцветной бумаге. Должен сказать, что работа переплетчика, мистера Лауфферта, выше всяких похвал; но он много лет привык к такой работе, большая часть огромной коллекции китайских работ барона Шиллинга была переплетена им. Мы можем считать себя очень удачливыми, что встретили человека, столь компетентного в этом деле, чьи расценки столь удивительно разумны. Любой другой переплетчик в Санкт-Петербурге отказался бы от цены вдвое выше той, за которую он выполнил эту важную часть работы, а если бы они взялись за это дело, то, вероятно, выполнили бы его таким образом, что это подвергло бы книгу насмешкам и презрению людей, для которых она предназначена.

Несколько месяцев назад я видел мистера Глена, миссионера из Астрахани, когда он проезжал через Санкт-Петербург на обратном пути в Англию. Он очень ученый человек, но с очень простыми и скромными манерами. Приговор, который был вынесен его переводу, по-видимому, глубоко задел его; но мне кажется, что он пребывает в очень большом заблуждении относительно мотивов, которые побудили Редакционный комитет отклонить его работу или, по крайней мере, колебаться с ее публикацией. Он уверял меня, что все, что выдвигалось против нее, — это использование кое-где арабских слов, что в таком языке, как персидский, который на оригинальной основе демонстрирует надстройку, почти наполовину состоящую из арабского, неизбежно. Поскольку я был совершенно не знаком с фактами дела, я ничего не сказал по этому поводу; но теперь я подозреваю, из нескольких слов, оброненных в вашем письме, что возражение основано не на использовании арабских слов, а на попытках «улучшить» или «украсить» простоту Библии. Как бы то ни было, нет сомнений, что мистер Глен — персидский ученый высшей пробы. Мирза Ахмед, персидский джентльмен, живущий сейчас в Санкт-Петербурге, который некоторое время жил в Астрахани, сообщил мне, что видел перевод и что язык был весьма элегантным; но был ли перевод верным и таким, каким должен быть перевод священного тома, он, конечно, совершенно не знал; он мог судить только о превосходстве персидского языка. Мирза Джаффар, местный профессор персидского языка, также говорил примерно то же самое.

Мистер Стэллибрасс, сибирский миссионер, в настоящее время находится здесь по пути в Англию, куда он везет двух своих сыновей, чтобы поместить их в какое-нибудь заведение, где они могут получить лучшее образование, чем он может дать им в Сибири. Я видел его несколько раз и слышал, как он проповедовал однажды в Сарептском доме. Он умный, хорошо информированный человек, и по внешности и манерам очень похож на мистера Суона — каковое сходство, возможно, можно объяснить их долгим проживанием под одной крышей; ибо люди, которые привыкли разговаривать друг с другом каждый день, незаметно перенимают привычки, манеру речи и выражение лица друг друга. Младший сын мистера Стэллибрасса, пятнадцатилетний юноша, проявляет признаки таланта, которые могут сделать его полезным на миссионерском поприще, для которого он предназначен. Самый удивительный пример раннего таланта, который я когда-либо видел или о котором слышал, демонстрирует молодой дворянин, который навещает меня каждый день. Он старший сын графа Фредро, маршала Императорского двора, и, хотя ему всего четырнадцать лет, он прекрасно говорит на восьми языках, хорошо знает греческий и латынь, является одним из лучших рисовальщиков в России, хорошо знаком с физикой, ботаникой, географией и историей, и, в довершение всего, обладает, вероятно, самым красивым голосом, которым когда-либо был одарен смертный. Восхитительный Кришна, снова явившийся через метемпсихоз; религия семьи, с которой я очень близок, — римско-католическая. Я время от времени посещаю службу в Армянской церкви с целью совершенствования языка и завел много знакомств среди прихожан: здесь есть несколько очень умных и очень ученых армян; об одном из них я упомяну особо, это маленький пожилой джентльмен по имени Кудобашов, который является лучшим армянским ученым из ныне существующих. Он находится на пороге публикации работы, которая должна быть очень интересной для нас: армяно-русского словаря, над которым он работал тридцать семь лет и который будет величайшим подспорьем любому будущему редактору армянского Писания; и да будет известно, что ни одно место в Европе, за исключением, пожалуй, Венеции, не предлагает больше преимуществ для редактирования армянского Писания, чем Санкт-Петербург.

Теперь я закончу и повторю заверение, что готов предпринять все, что Общество пожелает мне выполнить; и по первому же требованию направлю свой путь в Кантон, Пекин или ко двору Далай-ламы. С наилучшими пожеланиями мистеру Брэндрэму, имею честь оставаться, преподобный и дорогой сэр, искренне ваш,

Дж. Борроу.

Дж. Тарну, эсквайру.

(Помета: получено в мае 1835 г.) Санкт-Петербург, 28 апреля [по старому стилю] 1835 г.

Я посылаю вам отчет о деньгах, потраченных на редактирование Деяний Апостолов и первого тома Посланий. Позвольте мне в то же время подтвердить получение письма мистера Джексона. Мне жаль, что произошла ошибка, но причиной ее было то, что во время моего последнего письма к вам я не мог обратиться к своему предыдущему отчету; однако теперь ошибка исправлена.

Пользуюсь случаем, чтобы сообщить вам, что я буду вынужден заказать еще шестьдесят или семьдесят стоп бумаги, так как того количества, которое у меня есть в настоящее время, не хватит для завершения работы. Вы поймете причину этого из отчета, который я сейчас посылаю. В первом томе Посланий сорок три листа, и во втором будет почти такое же количество; эти два тома по толщине будут равны трем предыдущим частям. В течение последнего месяца я испытывал большие трудности с тем, чтобы заставить печатников работать из-за праздников, но я рад сказать, что мне ни разу не удалось получить менее шести листов каждую неделю.

Я получил письмо преподобного мистера Джоуэтта и напишу ему через несколько дней.

Джордж Борроу.

Преподобному Дж. Джоуэтту

(Endorsed: recd. June 1, 1835)

May 3, 1835 [old style], St. Petersburg.

Преподобный и дорогой сэр, я пишу несколько поспешных строк с целью сообщить вам, что не смогу получить паспорт в Сибирь, кроме как при условии, что я не повезу туда ни одной маньчжурской Библии. Российское правительство слишком заботится о поддержании доброго взаимопонимания с правительством Китая, чтобы поощрять любой проект, который мог бы вызвать недовольство последнего. Поэтому прошу сообщить мне, в какое место мне следует отправить Библии. У меня были мысли отправить первые пять частей без промедления в Англию, но я воздержался, не желая делать ничего, что мне не было приказано. К тому времени, как я получу ваш ответ, все будет готово, или почти готово, к отправке туда, куда Комитет сочтет целесообразным. Я также хочу получить распоряжения относительно того, что делать со шрифтами. Мне было бы жаль, если бы их бросили так же, как раньше, ибо возможно, что в будущем они могут оказаться чрезвычайно полезными.

Что касается меня, я полагаю, что должен вернуться в Англию, так как моя задача будет скоро завершена. Надеюсь, Общество убедилось, что я служил им верно и что я не жалел сил, чтобы выполнить работу, которую они имели честь доверить мне, правильно и в кратчайшие сроки. По возвращении, если Общество сочтет, что я все еще могу быть им полезен, я буду счастлив посвятить себя их службе. Я человек, полный недостатков и слабостей, о чем мне каждый день напоминает горький опыт, но я уверен, что мое рвение и верность тем, кто доверяет мне, непоколебимы. Если теперь встанет вопрос, что делать с этими маньчжурскими Библиями, которые были напечатаны со значительными затратами, я хотел бы предложить проконсультироваться с бароном Шиллингом. Через несколько недель он будет в Лондоне, который намерен посетить во время летнего тура, который он собирается начать. Он зайдет в Дом Общества, и, поскольку он дворянин с большим опытом и знаниями во всем, что касается Китая, было бы неплохо расспросить его на этот счет. Повторяю, я в вашем распоряжении.

В вашем предпоследнем письме вы заявили, что наш благородный Президент был так любезен, что объявил, что мне достаточно представить отчет о любых чрезвычайных расходах, которые я понес в ходе работы, чтобы они были возмещены. Я приношу свою глубочайшую благодарность за это самое внимательное уведомление, которым, однако, я не могу воспользоваться, так как согласно одному из пунктов моего соглашения моя зарплата в 200 фунтов должна была покрывать все дополнительные расходы. Петербург, несомненно, самая дорогая столица в Европе, и расходы подстерегают человека, особенно находящегося в моем положении, на каждом шагу; но соглашение не должно быть нарушено из-за этого.

Имею честь оставаться, преподобный и дорогой сэр, ваш покорный слуга,

Джордж Борроу.

Дж. Торнтону, эсквайру.

(Помета: получено 20 июля 1835 г.) Санкт-Петербург, 15 июня 1835 г.

Сэр, выставив тратту на фирму Асмус, Симондсен и Ко. в Санкт-Петербурге на следующие суммы, я прошу вас оплатить этот вексель на аналогичную сумму,

1000 рублей (одна тысяча), получено 11 мая.

2000 (две тысячи), получено в настоящий момент.

Беру на себя смелость заявить, что печатание маньчжурского Завета завершено и что шесть из восьми частей переплетены. Как только остальные две будут готовы, я отправлюсь в Англию.

Имею честь оставаться, сэр,

Ваш покорнейший и нижайший слуга,

Дж. Борроу.

Дж. Тарну, эсквайру.

(Помета: получено 17 августа 1835 г.) Санкт-Петербург, 16 июля 1835 г.

Мой дорогой сэр, я прилагаю коносамент на шесть из восьми частей Нового Завета, которые я наконец получил разрешение отправить, после того как совершил шестнадцать визитов в Министерство внутренних дел. Седьмая часть переплетена и упакована; восьмая переплетается и будет готова примерно через десять дней. Она была бы готова месяц назад, пролежав почти шесть недель у переплетчика, но он не смог вовремя получить необходимую бумагу; я надеюсь отправить все и попрощаться с Россией через две недели. Пользуюсь случаем, чтобы сообщить вам, что я был вынужден закупить дополнительные 85 стоп бумаги, о каждом листе которой я отчитаюсь. Я приказал напечатать по 1020 экземпляров каждого листа, чтобы в итоге у нас была полная 1000. 20 стоп были в разное время отправлены переплетчику для начала и конца работы, и в седьмой части было 36 листов, а в восьмой — 33, следовательно, спрос на бумагу неудивителен. С момента моих последних тратт на имя Казначея я получил две тысячи рублей от Асмус, Симондсен и Ко., на которые я выпишу им вексель по отъезде, когда получу свою зарплату. Мой отчет с момента моего последнего письма к вам, когда у меня на руках было 518 рублей денег Общества, я передам вам по прибытии.

Имею честь оставаться, дорогой сэр,

Искренне ваш,

Дж. Борроу.

Прошу простить это поспешное письмо, которое я пишу с таможни.

Преподобному Дж. Джоуэтту

(Помета: получено 14 сентября 1835 г.) Санкт-Петербург, 12 августа 1835 г.

Поскольку вероятно, что вы и другие мои превосходные друзья-христиане в Библейском доме ежечасно ожидаете меня и удивляетесь моему отсутствию, я не могу удержаться от того, чтобы не отправить вам несколько строк, чтобы объяснить мое затянувшееся пребывание за границей. Последние две недели я был задержан в Санкт-Петербурге самым досадным и неслыханным образом. Две последние части наших Заветов были переплетены и готовы к отправке уже довольно давно и в настоящее время находятся на складе одного весьма благочестивого и превосходного человека в этом городе, с которым Библейское общество хорошо знакомо; но я до сих пор не смог получить разрешение на их отправку. Вы спросите, как мне удалось отправить первые шесть томов, которые вы, несомненно, к этому времени уже получили. Но я должен сообщить вам, что в то время у меня было только устное разрешение, и таможня пропустила их, потому что они не знали, что это такое. Но теперь, несмотря на то, что я получил официальное разрешение на печать и все оформил законным и формальным образом, мне говорят, что я вообще не имел права печатать Писание в Санкт-Петербурге и что мой приезд сюда по этому поводу (я использую их собственные слова) был шагом в высшей степени подозрительным и таинственным, и что есть даже основания полагать, что я не связан с Библейским обществом и не работаю на них. Сегодня, однако, я потерял терпение и сказал, что больше не позволю водить себя за нос; что на следующей неделе я отправлю книги на судне, которое тогда отплывет, и что всякий, кто попытается их остановить, сделает это на свой страх и риск — и я намерен выполнить то, что сказал. Затем я потребую свой паспорт и объявлю о своем отъезде, так как каждый перед отъездом из России должен быть объявлен в газетах дважды подряд. Прошу, отдайте мне должное, поверив, что за эту неприятную задержку я никоим образом не несу ответственности. Это в высшей степени мучительно для меня самого. Я очень нездоров от досады и беспокойства, и подвергаюсь всякого рода неудобствам. Срок, на который я снимал комнаты, истек, и я живу в грязной и дорогой гостинице. Но есть Тот, Кто выше, Кто поддерживает меня в этих бедах, и я не сомневаюсь, что все обернется к лучшему.

Пользуюсь случаем, чтобы отправить свои счета мистеру Тарну; если есть какая-либо неточность, пусть он извинит, ибо почта торопит меня.

Дж. Борроу.

Отчет мистера Джорджа Борроу

Членам Комитета Британского и иностранного библейского общества.

Джентльмены, прошло около двух лет с тех пор, как я покинул Англию и отправился в Санкт-Петербург вследствие долга, который вы соизволили доверить моим рукам, а именно: редактирования в российской столице Нового Завета на маньчжурском языке, который был переведен мистером Липовцовым, в настоящее время статским советником и китайским переводчиком в этом городе, а ранее — одним из членов российской миссии в Пекине. По прибытии, прежде чем приступить к этой чрезвычайно важной и трудной задаче, я, в соответствии с вашим приказом, помогал мистеру Суону, миссионеру из Селенгинска, завершить копию, которую он начал некоторое время назад, рукописного перевода основной части Ветхого Завета на маньчжурский язык, выполненного Пуэро, который, будучи изначально иезуитским эмиссаром в Пекине, провел последние годы своей жизни на службе российской миссии в качестве врача. Совместные труды мистера Суона и мои быстро привели задачу к завершению, так что копия уже довольно давно находится в распоряжении Библейского общества. Я возьму на себя смелость сделать несколько замечаний по поводу этого перевода; но поскольку работа в данный момент не передо мной, невозможно приступить к критическому и детальному изучению ее достоинств. Тем не менее, либо переписав, либо в разное время прочитав ее, я составил общее мнение о ней, которое, хотя, весьма вероятно, и ошибочное, я изложу вам в нескольких словах, которые, надеюсь, вы позволите мне отозвать в любое время, если новые сведения по этому вопросу заставят меня поверить, что мой первоначальный вывод был ошибочным; не сомневаясь, что те, кто занят в таком благородном деле, как распространение Великой Истины, всегда будут готовы простить ошибку, если она признана, ибо через признание ошибки истина становится более ярко выраженной.

Достоинства этого перевода в целом очень высокого порядка; но было бы неправдой и абсурдом сказать, что он не демонстрирует дефектов и изъянов поразительного и своеобразного рода — своеобразных из-за того странного факта, что те части оригинала, которые, будучи повествовательными, чрезвычайно просты по идее и стилю, неизменно переведены способом, наиболее уязвимым для критики, демонстрируя не только небрежность в отношении дикции, но нередко и пренебрежение точностью, когда требовалась лишь малейшая доля внимания, чтобы передать смысл, который пытается донести священный писатель. Это его величайшие, и, возможно, можно сказать, единственные дефекты; ибо если уважение к истине заставляет меня заявить, что стиль перевода часто опускается далеко ниже оригинала, когда тот находится на своем низшем уровне, то то же самое уважение заставляет меня сказать, что в еще большем количестве случаев он поднимается до такой степени, которую, я полагаю, вряд ли возможно превзойти любому человеку с ограниченными силами не вдохновленного свыше смертного. Эта тенденция к парению особенно заметна в версии Книги Иова, которая, безусловно, является самой красивой, многими считается самой древней и, по общему признанию, одной из самых важных частей Ветхого Завета. Я считаю себя в некоторой степени вправе говорить особо об этой части маньчжурской версии, так как часто, когда я был занят ею, переводил на английский язык несколько глав, которые особенно поразили меня, с целью показать их мистеру Суону, который неизменно разделял мое восхищение. Перевод большинства писаний пророков, насколько это сделал Пуэро, выполнен в той же мастерской манере, и остается только сожалеть, что вместо того, чтобы тратить много времени и талантов на апокрифические писания, как это, к сожалению, имеет место, бывший иезуит не оставил после себя маньчжурской версии Исаии и Псалмов, отсутствие которых будет ощутимо, когда его работа в напечатанном виде попадет в руки тех, для чьей пользы она предназначена, — событие, которое должны горячо желать все те, кто хотел бы видеть Христа торжествующим в той необычайной стране, одним из основных языков которой является маньчжурский, используемый в дипломатии и при дворе, и особенно примечательный тем, что обладает переводами всех шедевров китайской, тибетской и брахманской литературы, которыми он был обогащен со времени воцарения нынешней татарской династии на китайском престоле, чьим собственным языком он, как известно, является.