«Письма Джорджа Борроу Британскому и иностранному библейскому обществу»

Во время заключения он жил довольно хорошо, так как у него были деньги; еду ему присылали дважды в день из posada, где его пони оставался под арестом. Один или два раза он просил разрешения у алькальда, который навещал его каждую ночь и утро со своей вооруженной охраной, купить перо и бумагу, чтобы он мог написать в Мадрид; но в этой просьбе ему было категорически отказано, и всем жителям деревни было запрещено под страшными угрозами предоставлять ему средства для письма или передавать от него какие-либо сообщения за пределы этого места, а двое мальчишек были поставлены перед окном его камеры с целью наблюдать за всем, что могло быть ему передано. Случилось однажды, что Виториано, нуждаясь в подушке для головы, велел людям из posada прислать ему его alforjas, или седельные сумки, что они и сделали. В этих сумках случайно оказалась своего рода веревка, или, как ее называют по-испански, soga, которой он обычно привязывал свою сумку к спине пони. Мальчишки, увидев конец этой веревки, свисающий из alforjas, тут же побежали к алькальду, чтобы донести. Поздно вечером алькальд снова посетил пленника во главе своих двенадцати человек, как обычно. «Buenas noches», — сказал алькальд. «Buenas noches tenga usted», — ответил Виториано. «С какой целью ты просил прислать soga сегодня днем?» — спросил чиновник. «Я не просил никакой soga», — сказал пленник, — «я просил мои alforjas, чтобы использовать их как подушку, и она была прислана в них случайно». «Ты лживый злобный плут», — парировал алькальд, — «ты намерен повеситься и тем самым погубить нас всех, так как твоя смерть будет возложена на нас. Отдай мне soga». Большего оскорбления нельзя нанести испанцу, чем обвинить его в намерении совершить самоубийство. Бедный Виториано пришел в ярость и, назвав алькальда несколькими нецензурными словами, вытащил soga из своих сумок и, швырнув ее ему в голову, сказал, чтобы он забрал ее домой и использовал для собственной шеи.

В конце концов люди из posada сжалились над пленником, видя, что с ним обращаются очень сурово без всякой вины. Поэтому они решили дать ему возможность сообщить своим друзьям о своем положении и, соответственно, прислали ему перо и чернильницу, спрятанные в буханке хлеба, и лист писчей бумаги, притворившись, что последний предназначен для сигар. Так Виториано написал письмо; но теперь возникла трудность с отправкой его по назначению, так как никто в деревне не осмелился бы нести его ни за какое вознаграждение. Добрые люди, однако, убедили расформированного солдата из другой деревни, который случайно оказался в Фуэнте-ла-Игера в поисках работы, взять это на себя, пообещав, что я хорошо заплачу ему за беспокойство. Человек, выбрав удобный момент, получил письмо от Виториано через окно; и именно он, пропутешествовав пешком всю ночь, доставил его мне в целости и сохранности в Мадрид.

Теперь я был избавлен от тревоги и не боялся за результат. Я немедленно отправился к другу, который владеет большими поместьями около Гвадалахары, в провинции которой расположена Фуэнте-ла-Игера, и он снабдил меня письмами к гражданскому губернатору Гвадалахары и всем главным властям, и по просьбе Антонио я отправил его с поручением об освобождении пленника. Он сначала направился в Фуэнте-ла-Игера, где, войдя в дом алькальда, смело сказал ему, зачем пришел. Алькальд, ожидая, что я нахожусь поблизости с армией англичан с целью спасения пленника, сильно встревожился и немедленно отправил жену созвать своих двенадцать человек. Однако, когда Антонио заверил его, что нет намерения прибегать к насилию, он стал спокойнее. Через некоторое время Антонио был вызван перед совет и его слепого священного председателя. Сначала они попытались запугать его, приняв громкий, задиристый тон и говоря о необходимости убить всех чужеземцев, и особенно ненавистного дона Хорхе и его подопечных. Антонио, однако, который не из тех, кого легко запугать, посмеялся над их угрозами и, показав им свои письма к властям Гвадалахары, сказал, что завтра же отправится туда и заявит об их беззаконном поведении; добавив, что он турецкоподданный и что если они осмелятся проявить к нему малейшую неучтивость, он напишет Блистательной Порте, по сравнению с которой лучшие короли в мире — лишь черви, и которая не преминет отомстить за обиды любого из своих детей, как бы далеко он ни находился, способом, слишком ужасным, чтобы его называть. Затем он вернулся в свою posada. Совет теперь приступил к обсуждению между собой и в конце концов решил завтра же отправить своего пленника в Гвадалахару и передать его в руки гражданского губернатора.

Тем не менее, чтобы сохранить видимость власти, они той ночью поставили двух вооруженных людей у дверей posada, где остановился Антонио, как будто он сам был пленником; эти люди, как только часы били час, кричали: «Ave Maria! Смерть еретикам!» Рано утром алькальд появился в posada, но перед входом произнес речь у дверей людям на улице, говоря среди прочего: «Братья, это те самые люди, которые пришли лишить нас нашей религии». Затем он вошел в комнату Антонио и, поприветствовав его с большой вежливостью, сказал, что, поскольку тем утром должна была совершаться королевская или торжественная месса, он пришел пригласить его пойти с ним в церковь; на что Антонио, хотя отнюдь не любитель месс, встал и последовал за ним, и пробыл два часа, как он мне рассказывал, на коленях на холодных камнях к своему великому неудобству, при этом глаза всей паствы были устремлены на него.

После мессы и завтрака он отправился в Гвадалахару, куда Виториано уже был отправлен под конвоем. По прибытии он представил свои письма лицам, для которых они предназначались. Гражданский губернатор был охвачен весельем, услышав рассказ Антонио о приключении. Виториано был освобожден, а книги были наложены под арест в Гвадалахаре: губернатор, однако, заявил, что, хотя его долг — задержать их в настоящее время, они будут отправлены мне, как только я пожелаю их востребовать. Он, более того, сказал, что сделает все возможное, чтобы власти Фуэнте-ла-Игера были сурово наказаны, так как во всем этом деле они действовали самым жестоким, тираническим образом, на что у них не было никаких полномочий. Так закончилось это дело, один из тех маленьких инцидентов, которые омрачают миссионерскую жизнь в Испании.

Виториано сейчас со мной в Наваль-Карнеро, так как он почти на коленях умолял позволить ему сопровождать меня и быть нанятым, как прежде. Своему заключению он улыбается. Мы с Антонио в последнее время были очень успешны в Мадриде, продав значительно больше сотни Заветов и несколько Библий. С глубокой благодарностью я заявляю, что бедняки Мадрида принимают Писание с радостью: богатым я его не предлагаю, их сердца черствы. Я пишу дневник нынешней экспедиции.

Джордж Борроу.

Мистеру У. Хитчину

(Помета: получено 21 марта 1839 г.) Мадрид, 9 марта 1839 г.

На другой стороне я посылаю вам свой отчет, который, надеюсь, вы найдете верным. Чтобы избежать путаницы, я записал свои расходы с момента отъезда из Лондона до прибытия в Кадис в испанской, а не в английской валюте. Что касается статьи расходов на Виториано, будет уместно заметить, что, когда он занят в поездках, я плачу ему шесть реалов в день и питание, а когда в Мадриде — два. Не знаю, есть ли что-то еще, на что мне нужно обратить ваше внимание, кроме того, что я не отметил свою квартальную зарплату, так как не знаю обменного курса. Если хотите, можете зачислить ее на мой счет.

Я не пошел дальше Наваль-Карнеро по дороге в Талаверу из-за происшествия, когда духовенство подняло страну против меня. Слава Богу, они становятся совершенно встревоженными, и с большим основанием. Я распродал все уже переплетенные Библии и был вынужден из-за спроса заказать подготовку остальных листов. Мы будем вынуждены освободить наш склад и искать другой, так как крысы наносят огромный ущерб запасам.

Пожалуйста, передайте привет всем друзьям и поверьте мне и т. д.,

Джордж Борроу.

Преподобному А. Брэндрэму

(Помета: получено 8 апреля 1839 г.) 20 марта 1839 г., Мадрид, Калле Сантьяго.

Преподобный и дорогой сэр, имея много важного, что нужно сообщить, я не буду извиняться за то, что пишу вам сейчас. Мое последнее письмо было из Наваль-Карнеро, в котором я информировал вас о различных обстоятельствах, связанных с распространением благословенного Евангелия, которые недавно произошли. Я также заявлял, что весьма вероятно, что я направлюсь в Талаверу с целью посмотреть, что можно сделать в тех окрестностях. День, однако, последовавший за отправкой моего письма, принес события, которые заставили меня изменить свое решение; двадцать Заветов были конфискованы в деревне в окрестностях Наваль-Карнеро, и я узнал, что наши действия по ту сторону Мадрида вызвали тревогу среди глав духовенства, которые подали официальную жалобу правительству, которое немедленно разослало приказы всем алькальдам деревень, больших и малых, в Новой Кастилии конфисковать Новый Завет везде, где он может быть выставлен на продажу, но в то же время быть особенно осторожными, чтобы не задерживать и не подвергать жестокому обращению лицо или лиц, которые могут пытаться его продать. Точное описание меня сопровождало эти приказы, и власти, как гражданские, так и военные, были призваны быть начеку против меня, моих уловок и махинаций; ибо, как гласил документ, сегодня я был в одном месте, а завтра — в двадцати лье от него. Получив это известие, я немедленно решил на время изменить свою стратегическую систему и не упорствовать в курсе, который подвергал бы священный том конфискации на каждом шагу, который я мог бы предпринять для его распространения. Поэтому я поскакал обратно в Мадрид, оставив Виториано следовать за мной. Будет уместно заметить здесь, что мы продали двадцать с лишним Заветов в деревнях, прилегающих к Наваль-Карнеро, до того, как прибыли приказы.

Прибыв в Мадрид, я не терял ни минуты, чтобы привести в исполнение план, который я сформировал. Имея обширные знакомства среди низших слоев, я немедленно выбрал восемь наиболее сообразительных для сотрудничества со мной, среди которых было пять женщин. Всех их я снабдил Заветами, а затем отправил во все приходы Мадрида. Я сразу же сообщу результат, который, признаюсь, превзошел мои ожидания. С момента моего возвращения из Наваль-Карнеро почти шестьсот экземпляров жизни и слов Того, кто из Назарета, были проданы на улицах и в переулках Мадрида, факт, который, надеюсь, мне будет позволено упомянуть с радостью и достойным торжеством в Господе. В Мадриде есть место под названием Пуэрта-дель-Соль, которое является центральной точкой, окруженной магазинами, в которую впадают, если позволите так выразиться, четыре главные улицы. Эти улицы — Калле Алькала, Калле Монтера, Калле Майор и улица Каррета. Самая богатая из всех них — Калле Монтера, где проживают главные купцы и лавочники Мадрида; это, по сути, улица торговли, и во многих отношениях она похожа на Закатин Гранады. Каждый дом на этой улице снабжен своим Заветом, и то же самое можно сказать о Пуэрта-дель-Соль; более того, в некоторых случаях каждый человек в доме, мужчина и ребенок, слуга и служанка, снабжен экземпляром, который мы неизменно продавали, а не давали. Мой грек Антонио совершил чудесные усилия в этом квартале, и будет справедливо сказать, что если бы не его участие, во многих случаях я, возможно, отнюдь не смог бы дать столь благоприятный отчет о распространении Библии в Испании, как могу сейчас добросовестно сделать. Было время, когда, как вы хорошо знаете, я имел обыкновение говорить «Темный Мадрид», выражение, которое, благодарю Бога, я теперь могу отбросить; ибо можно ли справедливо назвать «темным» город, в котором находится в обращении и ежедневном использовании по крайней мере тринадцать сотен Заветов?

Мне кажется, что в Испании начинается славное реформирование; действительно, мне недавно стали известны факты, в которые, если бы они были предсказаны всего год назад самим Духом истины, я бы с большим трудом поверил. Вы будете удивлены, когда я скажу вам, что в двух церквях Мадрида Новый Завет регулярно разъясняется каждое воскресенье вечером соответствующими кюре примерно двадцати детям, которые посещают их и которые снабжены экземплярами мадридского издания Общества 1837 года. Церкви, о которых я упоминаю, — это Сан-Хинес и Санта-Крус. Теперь я смиренно полагаю, что один этот факт более чем эквивалентен всем расходам, которые Общество понесло в усилиях, которые оно до сих пор предпринимало для внедрения Евангелия в Испанию; но как бы то ни было, я уверен, если могу судить по своим собственным чувствам, что это с лихвой вознаградило меня за всю тревогу и несчастья, которые я пережил в прошлом году. Когда бы меня теперь ни призвали прекратить мои труды на полуострове, я подчинюсь без малейшего ропота или возражения, мое сердце наполнено благодарностью к Господу за то, что мне было позволено, бесполезному сосуду, каким я являюсь, увидеть, как по крайней мере часть семян прорастает, которые в течение двух лет я бросал на каменистую почву внутренних районов Испании.

В настоящее время существует большой спрос на Библии; с момента написания последнего письма мы продали более ста экземпляров. Действительно, спрос гораздо больше, чем я могу удовлетворить, так как книги расходятся быстрее, чем их может переплести человек, которого я нанимаю для этой цели и в чьей секретности и чести я полностью уверен. Двадцать восемь экземпляров в настоящее время заказаны и оплачены. Многие из этих Библий нашли путь в лучшие дома Мадрида. У маркиза Санта-Колома большая семья, но каждый ее член, старый или молодой, теперь владеет Библией, а также Заветом, которые, как ни странно, были рекомендованы капелланом дома. Один из моих самых ревностных агентов в распространении Библии — священнослужитель. Он никогда не выходит из дома, не неся под рясой экземпляр, который предлагает первому встречному, которого считает вероятным покупателем. Другой отличный помощник — пожилой джентльмен из Наварры, невероятно богатый, который постоянно покупает экземпляры на свой счет, которые, как мне говорят, он отправляет в свою родную провинцию для распространения среди своих друзей и бедных.

Я в настоящее время продал столько Заветов, сколько, как мне кажется, Мадрид может выдержать некоторое время. Поэтому я отозвал большую часть своих людей и довольствуюсь продажей двенадцати или четырнадцати в неделю, ибо боюсь перенасытить рынок и вызвать презрение к книге, сделав ее слишком обыденной. Большую часть тех, что еще остались (около тысячи), я приберегаю для Севильи, Гранады и некоторых других внутренних городов Андалусии, особенно Хаэна, епископ которого очень благосклонен к нам и нашему делу. Я также держу в поле зрения Сеуту, ее гарнизон, ее каторжников и своеобразных жителей, наполовину испанцев, наполовину мавров. В Андалусию я, вероятно, отправлюсь примерно через три недели.

Я прошу позволения обратить ваше внимание на работу, которую я вам послал, и на свирепую атаку, которую она содержит против Библейского общества, и особенно на письмо кюре, которое я искренне желал бы, чтобы вы вставили в свои «Извлечения». Эта публикация была основана и поддерживается деньгами, присланными кардиналами Рима, и в основном направлена против нас. Ее оскорбления, однако, — наша похвала; и мир может составить некоторое суждение о том, чего мы достигаем в Испании, обратив внимание на некоторые замечания и наблюдения, которые появляются в этой работе и которые во всех отношениях достойны Рима и его клана.

Мое почтение мистеру Джозайе Форстеру, который, надеюсь, получил биографию Риполя, квакера, казненного в Валенсии в 1826 году.

Что нового из Китая?

(Не подписано.)

Преподобному Джозефу Джоуэтту

(Помета: получено 22 апреля 1839 г.) 10 апреля 1839 г., Мадрид, № 16 Калле Сантьяго.

Преподобный и дорогой сэр, через несколько дней я покину Мадрид и направлюсь в Севилью; и, желая написать несколько строк перед отъездом, чтобы вы и другие друзья были осведомлены о точном состоянии дел в Испании, я пользуюсь настоящей возможностью. В первую очередь, однако, я прошу позволения извиниться за то, что до сих пор не выполнил свое обещание написать. Многие причины, не нуждающиеся в перечислении, помешали мне; но я твердо надеюсь, что вы уже, с вашей обычной внимательной добротой, приписали мою медлительность чему угодно, только не небрежности.

Конвой отправляется в Андалусию 13-го числа, и я намерен воспользоваться им настолько, чтобы отправить с ним своего слугу Антонио с лошадьми и Заветами, которые я предназначаю для распространения в этой провинции. Я сам последую с курьером. Правда, я решил было ехать через Эстремадуру, но обстоятельства сложились так, что побудили меня изменить свое решение. Дороги в Испании в худшем состоянии, чем когда-либо; и особенно в Эстремадуре, которая некоторое время наслаждалась сносным состоянием спокойствия, недавно появилась банда карлистских разбойников, которые убивают, берут в плен или требуют выкуп за каждого, кому не посчастливилось попасть им в руки. Поэтому я считаю мудрым избежать, если возможно, альтернативы быть застреленным или необходимости платить тысячу фунтов за освобождение, что уже случилось с несколькими лицами. Более того, грешно систематически искушать Провидение. Я уже подвергал себя большей опасности, чем, возможно, было строго необходимо, и, поскольку мне до сих пор было позволено избежать ее, лучше довольствоваться тем, что Господу было угодно сделать для меня до настоящего момента, чем рисковать оскорбить Его слепой уверенностью в Его снисходительности, которая может быть перегружена. Как бы то ни было, поскольку всегда лучше быть откровенным, я готов признаться, что я — то, что мир называет чрезвычайно суеверным; возможно, истинной причиной изменения моего решения был сон, в котором я представил себя на пустынной дороге в руках нескольких разбойников, которые кромсали меня своими длинными уродливыми ножами.

Мы были очень успешны в последнее время, продав с момента моего последнего письма мистеру Брэндрэму не менее двухсот Библий, так что осталось не более ста пятидесяти из пятисот, которые были присланы мне из Барселоны в листах. Я прекратил продажу Заветов в Мадриде, так как мне кажется, что у нас едва ли хватит их, если не произойдет чего-то непредвиденного, для Андалусии и одного-двух других мест, которые я хочу посетить. Когда я вспоминаю трудности, которые окружали наш путь, я иногда едва могу поверить во все то, что Всевышний позволил нам совершить за последний год: большое издание Нового Завета почти полностью распродано в самом центре старой, мрачной, фанатичной Испании, вопреки оппозиции и яростным крикам кровожадного духовенства и эдиктам тиранического, лживого правительства; более того, пробужден дух религиозного поиска, который, я питаю твердую надежду, рано или поздно приведет к благословенным и самым важным результатам. До недавнего времени имя, наиболее ненавистное и внушающее ужас в этих частях Испании, было имя Мартина Лютера, которого в целом считали своего рода демоном, двоюродным братом Велиала и Вельзевула, который под личиной человека писал и проповедовал богохульство против Всевышнего. Однако теперь, как ни странно, об этом некогда омерзительном персонаже говорят с немалой степенью уважения. Люди с Библиями в руках нередко посещают меня, расспрашивая с большой серьезностью и с немалой степенью простоты о трудах великого доктора Мартина, которого, действительно, некоторые считают до сих пор живым. Будет уместно здесь заметить, что из всех имен, связанных с Реформацией, имя Лютера — единственное, известное в Испании, и позвольте мне добавить, что никакие полемические труды, кроме его, вряд ли будут цениться как обладающие малейшим весом или авторитетом, какими бы великими ни были их внутренние достоинства. Печатание, следовательно, трактатов на испанском языке, описанного до сих пор принятого типа, кажется, не сулит никакого добра или пользы вообще. О том, каков мог бы быть результат хорошо выполненных переводов разумных отрывков из трудов Лютера, не мое дело высказывать мнение.

Перед началом этого путешествия в Андалусию я должен взять на себя смелость сделать одну смиренную просьбу моим друзьям из Библейского общества, которая заключается в том, чтобы быть терпеливыми. Возможно, не в моих силах будет прислать им в течение долгого времени какие-либо лестные отчеты о начатых там операциях. Я буду окружен врагами, горькими, злобными и могущественными, против усилий которых вполне возможно, что я не смогу устоять; или книги, которые я везу с собой, могут быть конфискованы и секвестрированы, вопреки всем планам, которые я разработал для их безопасности. Великий недостаток протестантов в целом — склонность внезапно взлетать к вершине ликования и так же внезапно падать в низшую бездну уныния, забывая, что самый яркий день, как и самая мрачная ночь, обязательно должны иметь завершение. Насколько мудрее члены того объекта моей неугасимой ненависти — Римской церкви; от общения с которыми я приобрел один главный пункт мудрости, который можно назвать: «Всегда ожидать зла и всегда надеяться на добро»; следуя этой максиме, мы обнаруживаем, что эта Церковь всегда возвращает почву, которую она потеряла. Вчера казавшаяся безжизненной палкой, как в случае с Англией, сегодня она — великолепное дерево, славное листьями и плодами. Извините за эти наблюдения, которые, уверяю вас, хорошо продуманы. Никто, знающий меня, не обвинит меня в чрезмерной пристрастности к Римской церкви, однако есть некоторые моменты в ней, которыми я искренне восхищаюсь; и вы прекрасно знаете, что законно получать наставления от врага.

Я в последнее время просматривал китайского Матфея Моррисона. Признаюсь, что я самый большой новичок в языке, тем не менее я вынужден заявить, что в целом мне не нравится этот перевод. Мне кажется, что в различных случаях иероглифы грамматически неверно расставлены; я имею в виду, не так, как они расставлены в трудах лучших китайских авторов для выражения тех же идей. Более того, он перевел священное Имя иероглифом, который китайцы имеют обыкновение присваивать духам, чьим идолам они поклоняются, и который отнюдь не применим к одному великому Богу, которого миссионеры Греческой и Римской церквей из-за отсутствия эквивалента в китайском языке всегда называли, и справедливо [три китайских иероглифа] (tien tsz hwang), или Царь Небесный. Святого Духа он передает как tching fung, или Святой Ветер, что является гебраизмом и едва ли может быть понято китайцами. В маньчжурской версии Липовцова это удачно переведено как Святой Дух. Вы вспомните, что по моему второму возвращению в Испанию вы просили меня взглянуть на Завет Моррисона, по каковой причине я не буду предлагать никаких извинений за эти пустяковые замечания.

Окажите мне любезность, мой дорогой сэр, сообщить мистеру Хитчину, что через день или два я пришлю ему еще один отчет о полученных и потраченных деньгах. Надеюсь, вы переслали пакет, содержащий биографию Риполя, мистеру Форстеру. — Сказав теперь все, что хотел на данный момент, я имею честь оставаться, преподобный и дорогой сэр,

Ваш покорный слуга,

Джордж Борроу.

Преподобному А. Брэндрэму.

(Помета: получено 21 мая 1839 г.) Севилья, Испания, 2 мая 1839 г.

Преподобный и дорогой сэр, я в Севилье одну неделю. Возможно, узнав об этом, вы будете склонны спросить причину того, что я не написал ранее, зная, как я знаю, тревогу моих друзей о судьбе их искателя приключений в его странствиях по дикой Испании; но поверьте мне, что у меня было несколько причин для отсрочки, главной из которых было непреодолимое отвращение к написанию пустых писем. В настоящее время мне есть что сообщить, кроме моего прибытия, действительно, одну или две странные вещи. Курьер и я проделали весь путь без малейшего происшествия, мое обычное удивительное везение сопровождало нас. Я вполне могу назвать его удивительным. Я не знал, когда решил рискнуть с почтой, что направляюсь в логово льва, вся Ла-Манча, за исключением нескольких укрепленных мест, снова находится в руках Полиллоса и его бандитов, которые, когда им заблагорассудится, останавливают курьера, сжигают экипаж и письма, убивают жалкий эскорт, который сопровождает, и увозят любого случайного пассажира в горы, где требуется огромный выкуп, который, если не выплачен, приводит к дилемме четырех выстрелов в голову, как говорят испанцы. Верхняя часть Андалусии становится быстро почти такой же плохой, как Ла-Манча. В последний раз, когда курьер проезжал, он был атакован в ущелье Ла-Румблар шестью конными разбойниками; его охранял эскорт из стольких же солдат; но первые внезапно выскочили из-за уединенной venta и сбили солдат на землю, которые были застигнуты врасплох, так как копыта лошадей разбойников не производили шума из-за большого количества грязи. Солдаты были мгновенно обезоружены и привязаны к оливковым деревьям, за исключением двоих, которые спаслись среди скал; затем над ними издевались и мучили разбойники, или, скорее, демоны, почти полчаса, после чего их застрелили, а голову капрала, который командовал, разнесло в клочья мушкетоном. Затем разбойники сожгли карету, что они совершили, подожгив письма с помощью пакли, которой они зажигают свои сигары. Жизнь курьера была спасена одним из них, который ранее был его форейтором; он, однако, был ограблен и раздет. Проезжая мимо места бойни, бедняга разрыдался и, хотя был испанцем, проклинал Испанию и испанцев, говоря, что вскоре намерен перейти в Марокко, чтобы исповедовать Магомета и изучить закон мавров, ибо любая страна и религия лучше его собственной. Он указал на дерево, где был привязан капрал; хотя с тех пор выпало много дождя, земля вокруг была все еще пропитана кровью, а собака грызла кусок черепа несчастного бедолаги. Монах путешествовал с нами весь путь из Мадрида в Севилью; он был из миссионеров и направлялся на Филиппинские острова, чтобы завоевывать (para conquistar), ибо таково было его слово, под чем, я полагаю, он имел в виду проповедь индейцам. Во время всего путешествия он проявлял все симптомы самого жалкого страха, который действовал на него так, что его охватила смертельная тошнота, так что мы были вынуждены дважды останавливаться в пути и укладывать его среди зеленой пшеницы. Он сказал, что если попадет в руки мятежников, то он погибший священник, ибо они сначала заставят его отслужить мессу, а затем взорвут порохом. Он был профессором философии, как он сказал мне, в одном из монастырей (кажется, это был Сан-Томас) Мадрида до их упразднения, но оказался грубо невежественным в Писании, которое он путал с трудами Вергилия.

Мы остановились в Мансанаресе, как обычно; было воскресное утро, и рынок был переполнен людьми. Меня узнали в одно мгновение, и двадцать пар ног тут же бросились на поиски пророчицы, которая вскоре появилась в доме, куда мы удалились позавтракать. После долгих взаимных приветствий она на своей удивительной латыни принялась рассказывать мне обо всем, что произошло в деревне с тех пор, как я был там в последний раз, и о зверствах мятежников в округе. Я пригласил ее к завтраку и представил монаху, к которому она обратилась следующим образом: «Anne Domine Reverendissime facis adhuc sacrificium?» Но монах не понял ее, пришел в ярость, проклял ее как ведьму и велел убираться. Она, однако, не смутилась и начала распевать на импровизированном кастильском языке хвалу монахам и религиозным обителям в целом. При расставании я дал ей песету, после чего она разрыдалась и умоляла, чтобы я написал ей, если благополучно доберусь до Севильи.

Мы благополучно прибыли в Севилью, и я попрощался с монахом, сказав ему, что надеюсь встретиться с ним снова в Филиппах. Теперь должен быть краток. Через несколько дней прибыл Антонио с лошадьми. Тут начали проявляться трудности. Все Заветы были задержаны на таможне, они находились в двух больших сундуках: но теперь я знаю Испанию и испанцев. За несколько долларов я нашел фиадора, или человека, который обязался, что сундуки будут перевезены вниз по реке и отправлены из Санлукара в чужие края. Вчера я нанял лодку и отправил их, но по пути выгрузил в надежном месте все Заветы, которые предназначал для этой части страны. Таким образом, сундуки с экземплярами, предназначенными для Танжера и Англии, а также сотня Евангелий на цыганском и баскском языках для библиотеки Библейского общества в настоящее время находятся в Санлукаре на таможне, откуда я надеюсь завтра получить квитанцию, которую требуют местные власти и которая будет необходима для сохранности моего ваучера. В самом деле, все это дело, хотя и доставило мне немало хлопот и расходов, было, как мне дали понять, простой формальностью. Ко мне самому отнеслись с величайшей вежливостью и сказали, что мои намерения известны и вызывают уважение. Поздно вечером мы с Антонио вернулись из пешей прогулки, неся под плащами, словно контрабанду, значительное количество Заветов; наш путь пролегал вдоль берегов Гвадалквивира, лил дождь, ревела река, и к тому времени, как мы добрались до Севильи, мы промокли до нитки и были покрыты грязью с головы до ног. Сегодня я лежу, будучи таким скованным и разбитым, что едва могу пошевелиться; но чего не сделаешь ради Евангелия.

Я придерживаюсь того мнения — а я не из тех, кто высказывает мнение опрометчиво, — что здесь можно многого добиться, ибо этот город, хотя отнюдь не самый густонаселенный и богатый, является самым интересным во всей Испании, стоит под самым великолепным небом и среди самых восхитительных окрестностей; но чтобы чего-то достичь, нужно проявить терпение и благоразумие, причем в немалой степени. Подумайте о моем положении здесь. Я нахожусь в городе по своей природе весьма левитском, поскольку в нем находится самый величественный и богато наделенный собор из всех в Испании. Я окружен священниками и монахами, которые знают и ненавидят меня и которые, если я совершу малейший акт неосторожности, натравят на меня своих приспешников. Печать для меня закрыта, библиотеки заперты, мне некому помочь, кроме моего наемного слуги, нет благочестивых английских семей, чтобы утешить или поддержать меня, так как британские подданные здесь — отъявленные паписты и в сто раз фанатичнее самих испанцев, а консул — квакер-ренегат. И все же, с Божьей помощью, я сделаю многое, хотя и молча, роясь, подобно кроту, в темноте под землей. Те, кто одержал победу в Мадриде и в двух Кастилиях, где трудности были в семь раз больше, не будут обескуражены священническими нахмуренными бровями в Севилье. Все, чего я боюсь, — это неосмотрительности очень достойных людей, чьи цели благи, но которые делают именно то, что способствует планам врага. Хотел бы я, чтобы они осознали абсолютную необходимость изменения своей системы. Полагаю, вы слышали о деле в Кадисе.

В последнее время я написал несколько писем домой, и надеюсь, что они были получены, так как содержат информацию, которую, как я полагаю, сочтут важной; тем не менее, поскольку дорога во Францию уже некоторое время находится в руках карлистов, вполне возможно, что они затерялись. Поэтому я возьму на себя смелость сообщить вам, что с момента моего возвращения на полуостров было продано около тысячи Заветов и все Библии в количестве 463 штук. Буду рад получить от вас письмо как можно скорее: вы можете адресовать его либо на мою квартиру в Мадриде, либо в Posada de la Reyna, Calle Gimios, Севилья.

Прошу прощения за это письмо, оно плохо написано, плохим пером и плохими чернилами. К тому же я болен и испытываю боль. Передайте мои поклоны мистеру Джоуэтту, мистеру Брауну и всем друзьям, не забывая доктора Штейнкопфа, которому я вскоре надеюсь написать.

(Без подписи.)

Преподобному Дж. Брауну

(С пометой: получено 1 июля 1839 г.) Севилья, Plazuela de la Pila Seca, № 7, 12 июня 1839 г.

Преподобный и дорогой сэр, — Я получил в должное время ваше чрезвычайно любезное письмо от 16 апреля и очень благодарен за различные сведения, которыми вы соизволили поделиться. Я должен был ответить раньше, но я один из тех, как, полагаю, вы знаете, кто не любит писать, особенно с большого расстояния, если только не обладает сведениями, достаточно важными, чтобы достойно заполнить страницы послания. Мне хотелось бы, чтобы в данный момент у меня было больше тем для письма и более интересные подробности, чем те, что последуют ниже. В течение двух или трех недель после моего прибытия в Севилью я не мог ничего сделать из-за конфискации книг, о чем вы, несомненно, осведомлены. Однако с помощью Всевышнего, о которой я молился, мне удалось, хотя и не без значительных хлопот, преодолеть эту трудность и получить все Заветы, в которых я нуждался, в количестве двухсот с лишним. Но все же я не начал работу; на самом деле я был в полном замешательстве, находясь в чужом месте и в весьма специфических обстоятельствах, и не знал, какой путь выбрать. Поэтому я ждал с полным терпением, пока Провидению не будет угодно помочь мне, и истинно то, что помощь пришла довольно примечательным образом.

Я стоял во дворе постоялого двора «Рейна», где на время остановился, когда вошел человек в странной одежде и гигантского роста. Мое любопытство было возбуждено, и я спросил хозяина дома, кто он такой, на что он ответил, что это иностранец, который довольно долго жил в Севилье, и, как он полагал, грек. Услышав это, я немедленно подошел к незнакомцу и обратился к нему на греческом языке, на котором, хотя я говорю очень плохо, могу объясниться. Он ответил на том же наречии и, польщенный интересом, который я, иностранец, проявил к его нации, не замедлил поведать мне свою историю. Он рассказал, что его зовут Дионисий; что он уроженец Кефалонии и получил церковное образование, которое, однако, не соответствовало его характеру, и он оставил его, чтобы посвятить себя морской профессии, к которой у него была ранняя склонность; что после многих приключений и перемен судьбы он однажды утром оказался на побережье Испании — потерпевшим кораблекрушение моряком; и что, стыдясь возвращаться на родину в нищете и бедствии, он остался на полуострове, проживая главным образом в Севилье, где теперь вел небольшую торговлю книгами. Он сказал, что принадлежит к греческой вере, к которой питает сильную привязанность, и, вскоре обнаружив, что я протестант, с безграничным отвращением отозвался о папской системе, да и о ее последователях в целом, которых он называл латинянами и которых обвинял в разорении своей собственной страны, поскольку они продали ее туркам. Мне сразу пришло в голову, что этот человек был бы отличным помощником в деле, которое привело меня в Севилью, а именно в распространении вечного Евангелия; и, соответственно, после некоторого разговора, в ходе которого он проявил значительную образованность, я объяснился с ним. Он проникся моими взглядами с немалым рвением; и до сих пор у меня не было причин раскаиваться в своем доверии, так как он реализовал значительное количество Новых Заветов и даже умудрился отправить определенное количество экземпляров в два небольших городка на некотором расстоянии от Севильи.

Из-за чрезвычайной дороговизны всего на постоялом дворе, где, к тому же, у меня было подозрение, что за мной следят, я переехал со своим слугой и лошадьми в пустой дом в уединенной части города, где нахожусь до сих пор и где намерен оставаться во время своего пребывания в Андалусии. Здесь я живу в величайшей тайне, не допуская никого, кроме двух-трех человек, в которых я имею полное доверие, которые разделяют мои взгляды и помогают мне в распространении Евангелия. Один из них — весьма примечательная личность: пожилой преподаватель музыки, по рождению старый кастилец, один из немногих, кто сохранил черты древнего испанского характера, который, со всеми его недостатками, скованностью, формальностью и гордостью, я считаю (всегда оставляя в стороне характер христианина) самым достойным и заслуживающим доверия в мире. Этот почтенный человек только что принес мне деньги за шесть Заветов и цыганское Евангелие, которые он сегодня продал под палящим андалузским солнцем. Каков был его мотив? Истинно христианский. Он говорит, что его несчастные соотечественники, которые в настоящее время грабят и убивают друг друга, возможно, станут лучше от чтения Евангелия, но не могут пострадать: добавляя, что многие люди были исправлены Писанием, но никто еще не стал вором или убийцей от его прочтения.

Я еще не обращался особо к низшим слоям населения в этих краях. Действительно, количество книг в моем распоряжении, оставшихся в настоящее время непроданными в Испании, настолько мало, что я почти искушен быть скупым на них, чтобы в непредвиденный час не возникло чрезвычайного спроса. Однако перед отъездом из Севильи было бы хорошо уделить некоторое внимание беднякам. У меня есть агент, ожидающий моих распоряжений, еще один грек, представленный мне Дионисием; он рабочий-каменщик, уроженец Мореи, и прожил в этой стране более тридцати пяти лет, так что почти полностью забыл свой родной язык; тем не менее его привязанность к своей стране настолько сильна, что он считает все, что не является греческим, совершенно варварским и плохим. Хотя он совершенно лишен образования, он благодаря силе своего характера и своего рода грубому красноречию, которым обладает, получил такой контроль над умами рабочего класса Севильи, что они соглашаются со всем, что он утверждает, как бы его утверждения ни шокировали их предрассудки и испанскую гордость; так что, несмотря на то, что он иностранец, он в любое время может стать Мазаньелло Севильи. Я рад добавить, что он честный, трудолюбивый человек, несмотря на свои странности, так что если я воспользуюсь его услугами, на что я еще не решился, я могу быть совершенно уверен, что его действия не нанесут ущерба книге, которую он продает.

Нас постоянно просят о Библиях, которые мы, конечно, не можем предоставить; Заветы ценятся сравнительно мало. Позвольте мне сделать здесь замечание, которое, правда, я должен был сделать три года назад; но мы живем и учимся. Неразумно печатать Заветы, и только Заветы, для католических стран. Причина ясна. Католик, непривычный к чтению Писания, находит в Новом Завете тысячу вещей, которые он никак не может понять, основанием для которых является Ветхий. «Исследуйте Писания, ибо они свидетельствуют о Мне» — это вполне может быть применено к данному вопросу. Можно возразить, что отдельные Новые Заветы пользуются большим спросом и приносят бесконечную пользу в Англии. Но Англия, слава Господу, не Испания; и хотя английский рабочий может читать Завет и извлекать из него самые благословенные плоды, из этого не следует, что испанский крестьянин добьется такого же успеха, так как он найдет много темных мест, с которыми другой хорошо знаком и способен понять, будучи сведущим в библейской истории с детства. Признаюсь, однако, что в кампании прошлого лета мы не смогли бы достичь с Библиями того, что Провидение позволило нам сделать с Заветами, так как первые слишком громоздки для сельских поездок. В заключение я рад сказать, что одной из главных причин моего отъезда из Мадрида была неспособность удовлетворить настойчивые требования о Библиях, которые сыпались на меня каждое мгновение и свидетелями чего может быть каждый человек в доме, где я жил. Пусть преподобный доктор Уайзмен справится с этим фактом, который в своей нехристианской и необоснованной атаке на Библейское общество заявил, что оно не может реализовать свои книги ни по какой цене, и даже не может избавиться от них бесплатно!

Дорогая миссис Браун получит свое письмо.

Дж. Б.

P.S. Я только что получил послание мистера Брэндрэма. Передайте ему мою глубочайшую благодарность за него, и прежде всего за замечания, которые я запомню. Пожалуйста, пусть он пришлет мне брошюру Т. С. Я хочу увидеть их наблюдения по поводу Вульгаты. Также и другие бумаги.

Преподобному А. Брэндрэму

(Endorsed: recd. July 15, 1839)

Seville, Plazuela de la Pila Seca, No. 7,

28 June 1839.

Преподобный и дорогой сэр, — Я получил ваше письмо от 22 мая, а также письмо мистера Джексона от 5 июня, содержащее заключение [Годового] отчета, который вы были так добры прислать мне. Я хотел бы прежде всего сказать несколько слов, которые навеяны некоторыми отрывками из вашего сообщения. Не думайте, умоляю вас, что какое-либо ваше замечание относительно стиля или какие-либо особенности выражения, которые я привык проявлять в своей переписке, могут вызвать во мне какое-либо чувство, кроме благодарности, зная так хорошо человека, который их предлагает, и мотивы, которыми он руководствуется. Я размышлял над теми отрывками, которые вы соизволили указать как нежелательные, и мне нечего ответить, кроме того, что я ошибся, что я сожалею, что постараюсь исправиться и что, более того, я уже молился о помощи в этом. Позвольте мне, однако, сказать слово не в оправдание, а в объяснение выражения «удивительная удача», которое появилось в одном из моих предыдущих писем. Оно явно нежелательно и, как вы очень правильно заметили, отдает языческими временами. Но мне жаль говорить, что я очень привык повторять чужие высказывания, не взвешивая их уместности. Это выражение было не моим: я услышал его в разговоре и бездумно повторил. В нескольких милях от Севильи я рассказывал курьеру о многих опасных путешествиях, которые я благополучно совершил в Испании, и за которые благодарил Господа. Его ответом было: «La mucha suerte de Usted tambien nos ha acompañado en este viage».

Ваш ответ Тринитарному обществу, ибо я полагаю, что он был написан вами, доставил мне величайшее удовлетворение. Я восхищался его тоном и духом и сказал тогда, что более убедительного рассуждения никогда не было написано ни по какому предмету. Случай с Лютером и ранними реформаторами, которые были обращены от ошибок папизма чтением Вульгаты, книги папистской церкви, безусловно, чрезвычайно силен; так как он сразу устраняет любой аргумент, который может быть выдвинут против уместности распространения версий, сделанных на ее основе. Возможно, было бы неплохо добавить, что Библия лоллардов, книга, которая обратила Англию, была буквальным переводом с Вульгаты, а не с оригинальных языков, которых, как известно, Уиклиф не знал. Те, кто порицает Вульгату, должны помнить, что, хотя она и была принята папистской церковью, ее фундамент был заложен до того, как существовал папизм, и что прежде чем критиковать книгу, желательно ее прочитать. В Вульгате есть ошибки, действительно, слишком много; но я верю, что они являются скорее результатом немощи, чем злобы, так как все тяжелые и сильные тексты, наиболее опасные для папской системы, появляются в ней без сокращений и изменений. Никто не боится Вульгаты больше, чем сами паписты, которые знают, что это ужасный обоюдоострый меч, который отсечет им руки, если они возьмут его в руки.

Теперь я прошу позволения отправить вам отрывок из письма, которое я получил вчера утром из Мадрида. Оно от моей хозяйки, которая является моим агентом там, и я считаю своим долгом сообщить его Обществу, так как полагаю, что оно говорит о многом относительно положения дел в столице и духа исследования за рубежом; в то же время я не берусь предлагать какие-либо комментарии к нему. Остальная часть письма касается второстепенных вопросов.

«Переплетчик принес мне восемь Библий, которые он умудрился собрать из листов, изгрызенных крысами, и которые были бы необходимы, даже если бы их было восемь тысяч (y era necesario se puvièran vuelto 8000), потому что люди, которые приходят просить еще, бесчисленны. Дон Сантьяго был здесь с некоторыми друзьями, которые настаивали на том, чтобы получить часть из них. Арагонский джентльмен также был, тот, кто приходил до вашего отъезда и заказал двадцать четыре. Теперь он хочет двадцать пять. Я умоляла их взять Заветы, но они не захотели».

Мы продолжаем продавать Заветы в Севилье спокойным, удовлетворительным образом. Мы только что начали предлагать книгу беднякам. Тот самый примечательный человек, Иоанн Златоуст, греческий каменщик, является агентом, которого мы используем. Признаюсь, что мы могли бы продать больше, чем сейчас, если бы мы настаивали на этом; но мы осторожны, и, более того, наш запас Заветов быстро тает. Две или три дамы из моих знакомых время от времени распространяют некоторые среди своих друзей, но они говорят, что испытывают некоторые трудности, так как спрос на Библии велик. Дионисий также говорит мне, что за каждый проданный Завет он мог бы легко реализовать пятьдесят Библий. Через несколько недель я намерен переправиться через воду в Сеуту и Танжер с частью книг, находящихся в настоящее время под эмбарго в Санлукаре. Я возьму на себя смелость дать вам полное и подробное описание состояния этих мест, первое из которых, я полагаю, никогда не посещалось никем, несущим Евангелие. Когда я думаю об огромности того, что еще предстоит сделать, даже в этой незначительной части земного шара, прежде чем несчастные смертные смогут прийти к какому-либо осознанию своего падшего состояния, я неизменно теряю всякую надежду на то, что что-либо эффективное будет достигнуто человеческими средствами, если только не будет угодно Всевышнему сделать из соломинок и тростника оружие, способное рассечь адамантовую броню суеверия и неверия.

Сейчас восемь часов вечера, и Иоанн Златоуст только что прибыл со своей работы. Я не разговаривал с ним; но я слышу его внизу во дворе, как он подробно рассказывает Антонио о прогрессе, которого он достиг за последние два дня. Он говорит на варварском греческом, обильно пересыпанном испанскими словами; но я заключаю из его речи, что он уже продал двенадцать Заветов среди своих товарищей-рабочих. Я слышу, как медные монеты падают на камни, и Антонио, который не отличается христианским нравом, упрекает его за то, что он не принес выручку от продажи в серебре. Он теперь просит еще пятнадцать [Заветов], так как говорит, что спрос становится большим и что у него не будет трудностей с их реализацией в течение завтрашнего дня, пока он будет заниматься своими делами. Антонио идет за ними, и он теперь стоит один у маленького мраморного фонтана, напевая дикую песню, которая, как я полагаю, является гимном его любимой греческой церкви. Вот один из помощников, которых Господь послал мне в моих евангельских трудах на берегах Гвадалквивира.

Если вы пожелаете передать мне какую-либо часть Отчета, я полагаю, вам лучше всего адресовать его на имя мистера Брэкенбери в Кадисе, к которому я намерен зайти по пути в Сеуту и т. д. Что касается самого Кадиса, у меня нет намерения пытаться что-либо делать там, по крайней мере в настоящее время. После долгой мрачной и неустойчивой погоды к нам наконец пришло настоящее андалузское лето. Блеск солнца и лазурь небес совершенно неописуемы. Люди здесь печально жалуются на жару, но что касается меня, я наслаждаюсь ею, как бабочки, которые порхают вокруг macetas, или цветочных горшков, во дворе. Надеясь, что вы передадите мои поклоны миссис Брэндрэм, а также всем другим дорогим друзьям, я остаюсь, преподобный и дорогой сэр, искренне ваш,

Джордж Борроу.

Преподобному А. Брэндрэму

(Endorsed: recd. Aug. 5, 1839)

Seville, No. 7 Plazuela de la Pila Seca,

18th July 1839.

Преподобный и дорогой сэр, — Поскольку я собираюсь через несколько дней покинуть Севилью и отправиться в Санлукар, Танжер и Сеуту, я хочу перед отъездом написать пару слов, чтобы вы были осведомлены о положении дел на данный момент. Наша работа здесь завершена на этот сезон, и по той весьма веской причине, что у меня больше нет Заветов для продажи, так как с момента моего прибытия было распространено чуть более двухсот экземпляров. Бедный генуэзец, официант в швейцарской столовой, только что был у меня, прося дюжину, которые, по его словам, были заказаны людьми, посещающими это заведение, но я был вынужден отказать ему, так как не в моих силах обеспечить его. Около десяти дней назад меня посетили различные альгуасилы во главе с Alcalde del Barrio, или старостой, которые произвели небольшую конфискацию Заветов и цыганских Евангелий, которые случайно лежали на виду. Этот визит был далеко не неприятным для меня, так как я счел его весьма удовлетворительным доказательством эффекта наших усилий в Севилье. Я не могу не рассказать вам здесь один анекдот. День или два спустя, имея случай зайти в дом старосты, чтобы пожаловаться на акт нечестности, совершенный моими носильщиками, я застал его лежащим на кровати, ибо это был час сиесты, и он внимательно читал один из тех самых Заветов, которые он забрал — все из которых, если бы он выполнил свои приказы, он должен был сдать в канцелярию гражданского губернатора. Настолько внимательно он был поглощен чтением, что поначалу не заметил моего входа; когда же заметил, то в великом смущении вскочил и запер книгу в своем шкафу; на что я улыбнулся и сказал ему не беспокоиться, так как я рад видеть его столь полезно занятым. Придя в себя, он сказал, что прочитал книгу почти до конца и не нашел в ней никакого вреда, а напротив, все заслуживающее похвалы, добавив, что он полагает, что духовенство должно быть одержимо дьяволами (endemoniados), чтобы преследовать ее таким образом, как они это делают.

Это было в воскресенье, когда была произведена конфискация, и я как раз читал Литургию. Один из альгуасилов, уходя, сделал замечание относительно того, как по-разному протестанты и католики соблюдают субботу: первые находятся в своих домах, читая хорошие книги, а вторые — на арене для боя быков, наблюдая, как дикие быки разрывают кровавые внутренности бедных лошадей. Арена для боя быков в Севилье, как вы, возможно, слышали, является лучшей во всей Испании и неизменно по воскресеньям, в единственный день, когда она открыта, заполняется рукоплещущими толпами.

Я рад сказать, что почва Испании теперь довольно хорошо вспахана и до некоторой степени подготовлена для трудов любых будущих миссионеров, несущих благословенную Библию, которые могут посетить эту интересную часть мира. До сих пор мы испытывали значительные трудности в распространении Заветов, и нам удавалось рассеять тысячи, которые сейчас читаются, лишь благодаря самым необычайным усилиям. Тем не менее, когда я смотрю на предмет в широком масштабе, я склонен полагать, что мы были правы, начав наши труды во внутренних районах Испании с печатания издания Нового Завета в Мадриде. Я сильно сомневаюсь, возник ли бы тот поразительный спрос на Библию, который почти вынудил меня покинуть столицу и который теперь проявляется в Севилье и других местах, например, в Бургосе, Вальядолиде и Сантьяго-де-Галисия, к великому огорчению папистского духовенства, если бы не появление Нового Завета, который пробудил в умах людей желание обладать всем Писанием. Однако со смирением я склонен посоветовать, чтобы в будущем, если Общество сочтет себя призванным возобновить свои усилия здесь в деле распятого Спасителя, оно использовало в качестве своего могучего инструмента Библию, всю благословенную Библию; имея, однако, всегда готовым для распространения определенное количество Заветов, поскольку желания слабых человеческих существ подвержены влиянию столь странных причин, что вероятно, если бы в Мадриде или в других местах стало известно, что существует нехватка Заветов, спрос на них мгновенно стал бы больше, чем на всю Библию.

Несколько дней назад я получил сообщение от своего корреспондента в Сантьяго-де-Галисия, старого Рея Ромеро, о котором я упоминал ранее, когда проживал там. Добрый старик прислал мне свой отчет, из которого следует, что 115 экземпляров Нового Завета были проданы в Сантьяго в период между августом 1837 года и маем 1838 года, в какое время дальнейшая продажа произведения была запрещена, а 35 экземпляров, которые остались непроданными, были конфискованы. Баланс счета в нашу пользу составляет 950 реалов после вычета всех расходов. Я буду бережно хранить это письмо, так как придаю ему некоторое значение. Кто не слышал о Сантьяго-де-Компостела, храме великого образа покровителя Испании и самом излюбленном месте в мире для ослепленных папистских паломников? Тем не менее 115 экземпляров чистого, неискаженного Слова Божьего были куплены там за несколько месяцев по высокой цене в десять реалов каждый. Я смиренно прошу позволения отослать вас к моему описанию этого примечательного места и надеюсь, что в отчете о деятельности в Испании оно не будет забыто. 64 экземпляра, по-видимому, были также проданы в небольшом городе Луго, также в Галисии, и 56 в Леоне, столице древнего королевства с тем же названием, которое, возможно, можно считать наименее просвещенным и наиболее фанатичным местом во всей Испании.

Согласно сообщению из Мадрида от госпожи Марии Диас, которой я поручил заботу о собственности Библейского общества в этом месте, оказывается, что остаются непроданными:—

Of Testaments, 962

Of Gospels in the Gypsy tongue, 286

Of ditto in Basque, 394

Количество Заветов не было бы таким большим, если бы я не вернул перед отъездом из Мадрида более двухсот, которые были конфискованы в Сантандере и впоследствии перевезены в столицу. Таким образом, по грубому подсчету, я бы сказал, что около трех тысяч было продано за последние двенадцать месяцев во внутренних районах Испании, за что я возношу хвалу Богу со смирением и благодарностью, которых Он достоин. Из тех, что остались, я хотел бы получить разрешение по возвращении из моей нынешней экспедиции распространить некоторые в Ла-Манче, особенно в Мансанаресе и Вальдепеньясе. Состояние этой провинции поистине ужасно; кажется, она населена отчасти призраками, отчасти демонами. Там голод, и какой голод; там убийства, и какие неестественные убийства. Там вы видите солдат и разбойников, призрачных прокаженных и ужасных и уродливых калек и слепых, выставляющих свою ужасную наготу на солнце. В прошлом году мне помешали нести Евангелие среди них. Надеюсь, в этом я буду более успешен.

Теперь я прошу позволения закончить свое утомительное письмо просьбой о том, чтобы вы были так любезны отправить прилагаемое сообщение моему другу в России. Надеюсь, вы простите беспокойство, которое я вам доставляю, но у меня нет другого выхода, так как нет прямого способа связи между Россией и Испанией. Передайте мои добрые поклоны дорогому мистеру Джоуэтту и другим друзьям, и поверьте, что я остаюсь, преподобный и дорогой сэр,

Всегда искренне ваш,

Дж. Б.

Преподобному А. Брэндрэму

(С пометой: получено 7 октября 1839 г.) Танжер, 4 сентября 1839 г.

Преподобный и дорогой сэр, — Я нахожусь в этом месте уже почти месяц и, безусловно, написал бы вам раньше, если бы имел какие-либо надежные средства отправки письма; но из Танжера нет почты ни в одну часть света, так что при написании приходится прибегать к неприятной необходимости доверять письма лицам, которые случайно направляются в Гибралтар, чтобы опустить их там в почту, которые нередко теряют или забывают их. Одно, которое я написал для Испании, уже затерялось, что заставляет меня быть осторожным. Теперь я расскажу о главных событиях, которые произошли со мной после моего отъезда из Севильи, заметив, однако, что я вел регулярный дневник, который при первой возможности передам для удовлетворения моих друзей на родине. Вы уже знаете, что я решил нести Писание на испанском языке христианским семьям, обосновавшимся на морском побережье Варварии, и особенно в Танжере, так как испанский язык широко распространен среди них, будь то испанцы по рождению или генуэзцы, французы или англичане. Чтобы позволить себе сделать это, не имея экземпляров священного тома в Севилье, я решил воспользоваться определенным количеством Заветов, находящихся под эмбарго на таможне Санлукара, города в устье Гвадалквивира, составляющих часть запаса, конфискованного по приказу правительства и который меня официально просили удалить из Испании. Я отправился из Севильи в ночь на 31 июля на одном из пароходов, курсирующих по Гвадалквивиру, прибыв в Санлукар рано утром. Теперь я сделаю выписку из своего дневника, касающуюся Заветов.

«Здесь будет уместно сократить то, что касается этих книг, иначе повествование могло бы быть значительно затруднено. Они состояли из сундука с Заветами на испанском языке и небольшой коробки с Евангелием от святого Луки на гитано, или языке испанских цыган. Я получил их на таможне Санлукара с пропуском для таможни Кадиса. В Кадисе я был занят два дня, а также человек, которого я нанял, выполнением всех требуемых формальностей и получением необходимых бумаг. Расходы были велики, так как деньги требовали на каждом шагу, хотя я просто выполнял приказы испанского правительства по удалению запрещенных книг из Испании. Фарс не закончился до моего прибытия в Гибралтар, где я заплатил испанскому консулу доллар за заверение на обороте пропуска того, что книги прибыли, который пропуск я был обязан отправить обратно в Кадис. Правда, он никогда не видел книг и не спрашивал о них; но он получил деньги, ради которых, казалось, только и беспокоился».

«Находясь на таможне Санлукара, мне задали один или два вопроса относительно книг, содержащихся в сундуках; это дало мне некоторую возможность поговорить о Новом Завете и Библейском обществе. То, что я сказал, вызвало внимание, и вскоре все офицеры и служащие дома, большие и малые, собрались вокруг меня, от губернатора до носильщика. Поскольку необходимо было открыть ящики, чтобы осмотреть их содержимое, мы все направились во двор, где, держа Завет в руке, я возобновил свою речь. Я едва ли знаю, что говорил, ибо был очень взволнован и увлечен своими чувствами, когда вспомнил о том, как Слово Божье преследовалось в несчастном королевстве Испания. Мои слова, однако, явно произвели впечатление, и к моему изумлению каждый присутствующий просил у меня экземпляр. Я продал несколько прямо в стенах таможни. Объектом же наибольшего внимания было цыганское Евангелие, которое тщательно изучалось среди улыбок и восклицаний удивления, причем кто-то время от времени кричал: «Cosas de los Ingleses». Один из присутствующих спросил меня, могу ли я говорить на языке гитано. Я ответил, что могу не только говорить на нем, но и писать, и мгновенно произнес речь около пяти минут на цыганском языке, закончив которую, все захлопали в ладоши и одновременно закричали: «Cosas de los Ingleses! Cosas de los Ingleses!». Я реализовал также несколько цыганских Евангелий и, уладив дело, которое привело меня на таможню, поприветствовал своих новых друзей и отправился со своими книгами».