«Письма Джона Китса семье и друзьям»

Боюсь, вы скажете, что я «ходил вокруг да около», когда должен был спросить прямо, — однако, как я уже сказал, я немного застенчив, и я чувствую, как моя девственность сильно на меня давит, пока я прошу о займе в 20 и 10 фунтов, которые, если бы вы приложили к письму, я бы подтвердил, избавив себя от горячего лба. Я уверен, вы уверены в моей ответственности и в чувстве порядочности, которое всегда во мне есть.

Ваш обязанный друг Джон Китс.

XIII. — МАРИАННЕ И ДЖЕЙН РЕЙНОЛЬДС.

[Оксфорд, 5 сентября 1817 г.].

Дорогие друзья, я рад слышать, что вы устроились с комфортом в Хэмптоне, где, надеюсь, вы получите печенье, которое мы ели на днях в Литтл-Бритн. Надеюсь, вы нашли его хорошим. Там вы среди песков, камней, гальки, буков, утесов, скал, глубин, мелей, водорослей, кораблей, лодок (вдали), моркови, репы, солнца, луны, звезд и всех подобных вещей — а здесь я среди колледжей, залов, лавок, множества деревьев, слава Богу, — множества воды, слава небесам, — множества книг, слава музам, — множества табака, слава сэру Уолтеру Рэли, — множества сигар, — того же самого, — множества равнинной местности, слава скалке Теллус. Я на диване — Бонапарт на табакерке — но вы у моря — следовательно, вы купаетесь — вы гуляете — вы говорите «как красиво» — находите сходство между волнами и верблюдами — скалами и учителями танцев — совками для огня и телескопами — дельфинами и мадоннами — каковое слово, кстати, я должен сообщить вам, произошло от сирийского и дошло до нас таким образом, который, к моему сожалению, ни одна из вас не способна постичь. Но поскольку может наступить время, когда благодаря вашему случайному общению со мной вы можете прийти к «чему-то вроде пророческого тона», я отворю врата своей гордости и позволю своему снисхождению выступить, как привидение в цирке. Слово Ма-дон-а, мои дорогие дамы, — или — слово Мад-Она — так я говорю! Я не сумасшедший — как бы то ни было, когда тот престарелый укротитель Кьютон продал некоего верблюда по имени Питер надзирателю небесных работ в Вавилоне, он так сказал, поправляя галстук вокруг кончика своего подбородка: «Мой дорогой Десятиэтажный-в-воздухе! Этот зверь, хотя я и говорю это, не должен был бы, не только обладает способностью существовать 40 дней и 40 ночей без огня и свечи, но он может петь. — Вот у меня в кармане сертификат от синьора Николини из Королевского театра; сертификат на этот счет...» Я пообедал с тех пор, как оставил это впечатление на вас, и чувствую себя слишком тяжелым в уме, чтобы проявить всю глубину многоугольника — так что вам лучше каждой выпить по стакану вишневой наливки и выпить за здоровье Архимеда, который был столь добродушного нрава, что никогда в жизни не покидал Сиракуз — и таким образом держался подальше от всякого рыцарства. Это я знаю как факт; ибо написано в 45-й книге трактата Винкина о садовых катках, что он наступил на ногу торговке рыбой в Ливерпуле и никогда не просил у нее прощения. Теперь коротко и ясно — это по сравнению — ибо длинный день может быть коротким годом — длинный шест может быть очень глупым парнем как человек. Но давайте освежимся от этой глубины мышления и обратимся к невинным шуткам — лук не может быть всегда натянут — как и ружье не всегда заряжено, если вы когда-нибудь стреляете — и жизнь человека подобна большой горе — его дыхание подобно шрусберийскому пирожному — он приходит в мир как чистильщик обуви, а уходит как сапожник — он ест как трубочист, пьет как пекарь пряников — и дышит как Ахилл — так что, будучи такими подлунными существами, давайте постараемся исправить все наше плохое правописание — все наши самые восхитительные мерзости, и пожелаем здоровья Мариан и Джейн, кем бы они ни были и где бы ни находились.

Искренне ваш Джон Китс.

XIV. — ФАННИ КИТС.

Оксфорд, 10 сентября [1817 г.].

Моя дорогая Фанни, давайте теперь начнем регулярный вопрос-ответ — немного «за» и «против»; пусть это будет приятным способом для меня узнать о ваших любимых маленьких желаниях и удовольствиях, чтобы я мог удовлетворить их так, как подобает брату.

Мы были так мало вместе с тех пор, как вы стали способны размышлять о вещах, что я не знаю, предпочитаете ли вы историю короля Пипина «Путешествию Пилигрима» Баньяна — или Золушку и ее хрустальную туфельку «Альманаху» Мура. Однако в нескольких письмах, надеюсь, я смогу это выяснить и приспособить свои каракули к вашему удовольствию. Вы должны рассказывать мне обо всем, что читаете, пусть это будет всего шесть страниц в неделю, и это, передаваемое мне время от времени, обеспечит вам полные листы моих писем довольно часто. — Я чувствую это как необходимость, ибо мы должны стать близко знакомыми, чтобы я мог не только, когда вы подрастете, любить вас как свою единственную сестру, но и доверять вам как своему самому дорогому другу. Когда я видел вас в последний раз, я говорил вам о своем намерении поехать в Оксфорд, и вот уже неделя, как я сошел с кареты «Defiance» в этом месте. Я живу в колледже Магдален в гостях у молодого человека, с которым я знаком недолго, но который мне очень нравится — мы ведем очень трудолюбивую жизнь — он занимается общими науками, а я довольно быстро продвигаюсь с поэмой, которую, надеюсь, вы увидите в начале следующего года. — Возможно, вы хотели бы знать, о чем я пишу. Я скажу вам. Много лет назад жил молодой красивый пастух, который пас свои стада на склоне горы под названием Латмос — он был очень созерцательным человеком и жил уединенно среди деревьев и равнин, мало думая о том, что такое прекрасное создание, как Луна, сходит с ума от любви к нему. — Однако так оно и было; и когда он спал на траве, она имела обыкновение спускаться с небес и любоваться им чрезмерно долгое время; и в конце концов не могла удержаться, чтобы не унести его в своих объятиях на вершину той высокой горы Латмос, пока он спал, — но я смею надеяться, вы читали это и все другие прекрасные сказки, которые дошли до нас из древних времен той прекрасной Греции. Если нет, дайте мне знать, и я расскажу вам подробнее о других, столь же восхитительных. Этот Оксфорд, я не сомневаюсь, самый прекрасный город в мире — он полон старых готических зданий — шпилей — башен — четырехугольников — монастырей — рощ и т. д., и окружен большим количеством чистых ручьев, чем я когда-либо видел вместе. Я совершаю прогулку по берегу одного из них каждый вечер, и, слава Богу, у нас не было ни капли дождя уже много дней. Вчера я получил длинное и интересное письмо от Джорджа, перечеркнутое коротким от Тома, датированным Парижем. Они оба передают вам свою любовь. Как и большинство англичан, они чувствуют огромное предпочтение ко всему английскому — французские луга, деревья, люди, города, церкви, книги, все — хотя они сами по себе могут быть хороши: но когда их сравнивают с нашим зеленым островом, они все исчезают, как ласточки в октябре. Они видели соборы, рукописи, фонтаны, картины, трагедии, комедии — с другими вещами, которые вы можете случайно встретить в этой стране, такими как прачки, фонарщики, дорожные смотрители, рыбные котелки, учителя танцев, литавры, караульные будки, лошадки-качалки и т. д. — и теперь они привезли с собой набор боксерских перчаток.

Я написал Джорджу и попросил его, как вы и хотели, написать вам. Я в последнее время очень много писал, даже до полного изнеможения, и чувствую это сейчас в голове: так что вы не обращайте внимания на немного странные высказывания — хотя, кстати, будь мой мозг ясен, как колокол, думаю, у меня была бы к этому склонность. Я остановлюсь здесь, пока не закончу 3-ю книгу моей истории; что, надеюсь, будет выполнено самое большее через три недели с сегодняшнего дня — примерно в это время вы увидите меня. Как вам нравятся эссе в стихах мисс Тейлор — я только что заглянул в книгу, и она показалась мне подходящей для вас — особенно потому, что я помню вашу любовь к тем приятным маленьким вещам, «Оригинальным стихам» — эссе — это более зрелое произведение той же руки. Пока я говорил о Франции, мне пришло в голову сказать несколько слов об их языке — это, пожалуй, самый бедный язык, на котором когда-либо говорили со времен лепета в Вавилонской башне, и когда вы узнаете, что истинное использование и величие языка следует относить к его литературе — вы будете удивлены, обнаружив, насколько он уступает нашей родной речи. — Я хотел бы, чтобы итальянский заменил французский в каждой школе по всей стране, ибо он полон настоящей поэзии и романтики, более подходящих для удовольствия дам, чем, возможно, наш собственный. — Кажется, что единственная цель, которую можно достичь при изучении французского, — это огромное достижение говорить на нем — это совсем не достижение — действительно, весьма прискорбная ошибка. Итальянский же звучал бы весьма музыкально из уст, которые начали произносить его так же рано, как французский запихивают нам в рот, как будто мы молодые галки на милость перекармливающего школьника. Теперь, Фанни, вы должны написать в ближайшее время — и пишите обо всем, что думаете, неважно о чем — только дайте мне побольше вашего письма — вам не нужно делать это все сразу — потратьте два, три или четыре дня на это, и пусть это будет дневник вашей маленькой жизни. Вы будете хранить все мои письма, а я буду беречь ваши — и таким образом со временем у нас у каждого будет хорошая пачка — которую, в будущем, когда все может странно измениться и Бог знает что произойдет, мы сможем прочитать вместе и с удовольствием посмотреть на времена прошлые — которые теперь должны наступить. Передавайте мои поклоны дамам — итак, моя дорогая Фанни, я всегда

Ваш самый любящий брат Джон.

Если вы адресуете — Почта, Оксфорд — ваше письмо будет доставлено мне.

XV. — ДЖЕЙН РЕЙНОЛЬДС.

Оксфорд, вечер воскресенья [14 сентября 1817 г.].

Моя дорогая Джейн, вы такой буквальный переводчик, что я когда-нибудь позабавлюсь, просматривая некоторые иностранные предложения и представляя, как бы вы перевели их на английский. Это век типичных курьезов; и я бы посоветовал вам, как хорошую спекуляцию, изучить иврит и удивить мир фигуральной версией на нашем родном языке. Горы, скачущие, как бараны, и маленькие холмы, как ягнята, вы оставите так далеко позади, как заяц оставил черепаху. Это должно быть так, иначе вы бы никогда не подумали, что я действительно имел в виду, что вы хотели бы поспорить об этих сотах — нет, у меня не было такой идеи, или, если бы была, это было бы только для того, чтобы немного подразнить вас из любви. Итак, теперь позвольте мне кратко изложить на бумаге мои чувства по этому поводу. — Во-первых, я искренне верю, что Имогена — самое прекрасное создание, и что я был бы разочарован, услышав, что вы предпочитаете Джульетту — пункт второй — и все же я чувствую такую тягу к Джульетте, что скорее последовал бы за ней в Пандемониум, чем за Имогеной в Рай — от всего сердца желая себе быть Ромео, чтобы быть достойным ее, и услышать, как дьяволы цитируют старую пословицу: «Рыбак рыбака видит издалека» — Аминь.

Теперь давайте обратимся к морскому берегу. Поверьте мне, моя дорогая Джейн, это большое счастье — видеть, что вы в эту прекраснейшую пору года получаете немного удовольствия от сурового мира. По правде говоря, великие стихии, которые мы знаем, — не такие уж плохие утешители: открытое небо покоится на наших чувствах, как сапфировая корона — воздух — наше парадное одеяние — Земля — наш трон, а море — могучий менестрель, играющий перед ним — способный, подобно арфе Давида, заставить такую, как вы, забыть почти все бурные заботы жизни. Я нашел в музыке океана, меняющейся (хотя и той же самой), более чем страсть Тимофея, наслаждение, которое не выразить словами; и, «хотя я далеко в глубине страны», я теперь слышу этот голос весьма отчетливо, наслаждаясь мыслью о ваших ощущениях.

—— быстро поправляется, и если у вас есть несколько деревьев и немного урожая вокруг, я щелкну пальцами в глаз Люциферу. Надеюсь, вы тоже купаетесь — если нет, я настоятельно рекомендую это. Купайтесь трижды в неделю, и давайте больше не будем сидеть допоздна следующей зимой. Какая пьеса Шекспира лучшая? Я имею в виду, в каком настроении и с каким сопровождением вы больше всего любите море? Оно очень прекрасно утром, когда солнце,

«Открываясь Нептуну прекрасными благословенными лучами, превращает в желтое золото его соленые морские потоки»,

и великолепно, когда

«Солнце с зенитной высоты освещает глубину моря, и рыбы, начиная потеть, кричат: „Черт возьми! как нам будет жарко!“»

и роскошно, когда прекрасная планета спешит

«К своему дому в западной пене».

Но не кажется ли вам, что есть что-то чрезвычайно прекрасное после заката, когда вокруг несколько белых облаков и мерцает несколько звезд — когда воды убывают, а горизонт — тайна? Это состояние вещей было настолько наполняющим для меня, что я с нетерпением жду, чтобы узнать, является ли оно любимым для вас. Поэтому, когда вы и Марианна будете писать мне письмо, вставьте словечко или два об этом. Скажите Дильку, что было бы, пожалуй, неплохо, если бы он оставил фазана или куропатку в живых здесь и там, чтобы поддерживать запас дичи на следующий сезон — скажите ему, чтобы он, если возможно, обуздал весь нимродовский пыл своего нрава, ибо он могучий охотник пред Господом — поместья. Скажите ему стрелять честно и не палить по бедным дьяволам в борозде — когда они летят, он может стрелять, и никто не узнает.

Передайте мои самые искренние поклоны миссис Дильк, сказав, что я не простил себе того, что не достал ей маленькую коробочку лекарства, которую обещал, и что, если бы я остался в Хэмпстеде, я бы навел драгоценный хаос в ее доме и мебели — протащил бы большую борону по ее саду — отравил бы Боксера — съел бы ее прищепки — поджарил бы ее капусту — сделал бы фрикасе (как это пишется?) из ее редиса — рагу из ее лука — избил бы ее свеклу — обогнал бы ее фасоль — попарлевукал бы с ее французской фасолью — сожрал бы ее резеду — метаморфизировал бы ее дверные ручки — разбил бы ее зеркала — быковал бы на ее чашки и блюдца — довел бы до агонии ее графины — положил бы старого Филлипса мариноваться в бочку с рассолом — дезорганизовал бы ее пианино — вывихнул бы ее подсвечники — опустошил бы ее винные погреба в приступе отчаяния — выгнал бы ее горничную на пастбище — и удивил бы Брауна; чье письмо к ней об этих событиях я предпочел бы увидеть, чем оригинальную копию Книги Бытия. Если увидите мистера У. Д., вспомните обо мне ему, и маленькому Робинзону Крузо, и мистеру Снуку. Бедный Бейли, почти никогда не бывающий здоров, лег в постель, довольный тем, что я пишу вам. Вашему брату Джону (которого отныне я буду считать своим) и вам, мои дорогие друзья, Марианна и Джейн, я всегда буду благодарен за то, что вы открыли мне такого настоящего парня, как Бейли. Он радует меня в эгоистичной и (дай Бог) бескорыстной части моего нрава. Если старые поэты получают какое-то удовольствие, глядя вниз на наслаждающихся их работами, их глаза должны с двойным удовлетворением склоняться над ним. Я сижу как на пиру, когда он над ними, и молюсь, чтобы если после моей смерти какие-либо из моих трудов будут стоить того, чтобы их сохранить, у них был такой «честный летописец», как Бейли. Помимо этого, его энтузиазм в собственном деле и ко всему хорошему — возвышенного рода, достойный более здорового тела и неразорванного духа. У него должны быть счастливые годы впереди — «он не умрет, клянусь Богом».

Письмо от Джона на днях было для меня главным счастьем. Я совершил небольшую ошибку, когда только что говорил о том, что нахожусь далеко в глубине страны. Как это может быть, когда Эндимион и я на дне морском? откуда я надеюсь принести его в целости и сохранности, прежде чем вы покинете морской берег; и, если я смогу это устроить, вы будете встречены им на морском песке, и он расскажет вам все свои приключения, закончив которые, он продолжит так: «Мои дорогие дамы, любимицы моей нежной госпожи, как бы мой друг Китс ни дразнил и ни досаждал вам, поверьте мне, он любит вас не меньше — например, я глубоко в его милости, и все же он таскал меня через землю и море с неумолимым упорством. Я знаю, несмотря на все это, что он очень любит меня, раз устраивает мне всякого рода удовольствия. И это не самое меньшее, прекрасные дамы, это одно из встреч с вами на пустынном берегу и приветствия вас от его имени. Он посылает вам, кроме того, этот маленький свиток —» Мои дорогие девочки, я посылаю вам, при посредничестве Эндимиона, заверение в моем уважении к вам и мои самые искренние пожелания вашего здоровья и удовольствия, оставаясь всегда,

Ваш любящий брат Джон Китс.

XVI. — ДЖОНУ ГАМИЛЬТОНУ РЕЙНОЛЬДСУ.

Оксфорд, утро воскресенья [21 сентября 1817 г.].

Мой дорогой Рейнольдс, так вы решили стать моим смертельным врагом — обнажите меч на меня, и я прощу — всадите пулю в мой мозг, и я стряхну ее, как капельку росы с гривы льва — положите меня на решетку, и я буду жариться с великим самодовольством — но — о, ужас! — явиться ко мне в виде кредитора! Присылайте мне счета! как я говорю своему портному, присылайте мне счета, и я никогда больше не буду пользоваться вашими услугами. Однако нужда заставляет, когда дьявол гонит: и из страха перед «до и после мистера Сота» я продолжу. У меня нет времени разъяснять формы и очертания травы и деревьев; ибо, черт возьми! я забыл взять с собой свой математический пенал, который, к сожалению, содержал мою треугольную призму, так что оттенки травы не могут быть препарированы для вас —

Последние пять или шесть дней у нас регулярно была лодка на Исиде, и мы исследовали все ручьи вокруг, которых больше, чем ваших ресниц. Мы иногда скользим в заросли тростника и там становимся натурализованными речными жителями, — там есть одно особенно милое гнездышко, которое мы окрестили «Бухтой Рейнольдса», в котором мы читали Вордсворта и разговаривали, как может быть. Мне кажется, я вижу, как вы и Хант встречаетесь в партере. — Какой он очень приятный парень, если бы он отказался от суверенитета комнаты pro bono. Какие вечера мы могли бы проводить с ним, если бы могли забрать его от миссис Х. Недостатки я всегда скорее рад найти в человеке, чем огорчен; они приводят нас к уровню. У него они есть, но зато его исправления очень хороши. Он согласен с северным поэтом в этом: «Он не из тех, кто любит приправлять свой очаг личными разговорами» — должен признаться, однако, что у меня есть небольшой зуд в этом направлении, и в данный момент у меня есть несколько соседских замечаний. Мир, и особенно наша Англия, за последние тридцать лет был измучен и задразнен набором дьяволов, которых я ненавижу настолько, что почти жажду ахеронтского продвижения в палачи, специально для их размещения. Эти дьяволы — группа женщин, которые, перекусив литературными объедками, возомнили себя Вавилонскими башнями в языках, Сапфо в поэзии, Евклидами в геометрии и всем во всем. Среди таких имя Монтегю было выдающимся. Эта вещь произвела на меня очень неприятное впечатление. Я жаждал настоящей женской скромности в этих вещах и поэтому был чрезвычайно обрадован, открыв на днях одну из книг Бейли — книгу стихов, написанную одной прекрасной миссис Филипс, подругой Джереми Тейлора, и названную «Несравненная Оринда». Вы, должно быть, слышали о ней и, скорее всего, читали ее поэзию — я хотел бы, чтобы вы этого не делали, чтобы я мог иметь удовольствие угостить вас несколькими строфами — я делаю это наугад — вы не пожалеете, прочитав их еще раз. Следующее, ее подруге миссис М. А. при расставании, вы оцените.

1

Я исследовала и нахожу, что из всех, кто благоволит мне, нет никого, кого я скорблю оставить позади, кроме только, только тебя. Расстаться с тобой — я должна умереть, если бы расставание могло разделить тебя и меня.

2

Но ни случай, ни комплимент не создали нашу любовь; это священная симпатия была дана нам хором свыше. Та дружба, которую создала Фортуна, все еще боится раны от Времени или Судьбы.

3

Наши измененные и смешанные души пришли к такому знакомству теперь, что если бы каждая захотела вернуть свою, увы! мы не знаем как. Мы так поглотили друг друга, что каждая потеряна в Союзе.

4

И таким образом мы не можем знать отсутствия, и не будем ограничены; наши активные души будут ежедневно ходить, чтобы узнавать мысли друг друга. Нет, если бы мы никогда не встретились в чувствах, наши души поддерживали бы общение.

5

Вдохновленная божественным пламенем, я презираю просить об оставании; ибо от той благородной души твоей я никогда не могу быть вдали. Но я буду плакать, когда ты скорбишь; и я не могу умереть, пока ты живешь.

6

По своему собственному нраву я буду судить о твоем счастье и буду любить свое счастье только потому, что оно радует тебя. Наши сердца в любое время скажут, больна ли ты или я, или здорова.

7

Всякую честь, конечно, я должна претендовать, все, что есть доброго или великого; та, что хочет быть другом Розании, должна быть по крайней мере совершенной. Если во мне есть какая-то храбрость, это потому, что во мне так много тебя.

8

Твоя душа будет лежать во мне и раскрывать все твои мысли; затем снова с моими полетит и оттуда ко мне украдет. Так всегда друг к другу стремимся; таково священное имя Друга.

9

Так наши души-близнецы вырастут в одну и научат мир новой любви, искупят век и пол и покажут пламя, которое судьба не смеет тронуть: и ухаживая за смертью, чтобы она была нашим другом, наши жизни вместе тоже закончатся.

10

Роса будет покоиться на нашей гробнице такого качества, что сражающиеся армии, придя туда, будут примирены. Мы не попросим эпитафии, а скажем: Оринда и Розания.

В других ее стихах есть самая тонкая фантазия в духе Флетчера — которую мы вместе изучим. Так Хейдон в городе. Я получил от него письмо вчера. Мы устроим что-нибудь, когда наступит зима — но это не здесь и не там. Вы слышали что-нибудь от Райса? Встретил ли Мартин Камберлендского нищего или удивлялся старому собирателю пиявок? Есть ли у него склонность к ископаемым? то есть, способен ли он погрузиться по пояс в болото? Как Хэзлитт? Мы читали его «Таблицу» прошлой ночью. Я знаю, он думает, что его не ценят десять человек в мире — я хотел бы, чтобы он знал, что ценят. Я знаменито продвигаюсь со своей третьей книгой — написал 800 строк из нее и надеюсь закончить на следующей неделе. Бейли очень нравится то, что я сделал. Поверьте мне, мой дорогой Рейнольдс, одно из моих главных накоплений — это удовольствие, которое я получу, показывая ее вам, я могу теперь сказать, через несколько дней. Я дважды слышал от своих братьев, у них все очень хорошо, и они передают вам свои приветы. Мы ожидали получить известия из Литтл-Хэмптона сегодня утром — мы должны подождать до вторника. Я рад их дням с Дильками. Вас, я знаю, очень дразнят в этом драгоценном Лондоне, и вам нужен весь возможный отдых; так что я буду довольствоваться кратким письмом — словом или двумя, пока не наступит подходящий час.

Пришлите нам несколько ваших строф, чтобы почитать в «Бухте Рейнольдса». Передавайте мою любовь и поклоны вашей матери и помните обо мне с добротой всем дома.

Искренне ваш Джон Китс.

Я оставил дубликаты для Бейли, который собирается сказать, что напишет вам завтра.

XVII. — БЕНДЖАМИНУ РОБЕРТУ ХЕЙДОНУ.

Оксфорд, 28 сентября [1817 г.].

Мой дорогой Хейдон, я прочитал ваше письмо молодому человеку, чье имя Криппс. Он казался более чем когда-либо желающим воспользоваться вашим предложением. Думаю, я говорил вам, что мы просили его выяснить свои средства. Он не обладает философским камнем — ни кошельком Фортуната, ни кольцом Гигеса — но по предложению Бейли, который, уверяю вас, очень капиталистический парень, мы придумали своего рода устройство, с помощью которого он сможет принести себе пользу, которую вы положите на его пути. У меня есть большая идея, что он будет довольно аккуратной кистью. Это, пожалуй, самая прекрасная вещь, которая случится с ним за многие годы: ибо он как раз в том возрасте, чтобы приобрести плохие привычки, от которых вы его отучите. Он принес копию «Марии Стюарт»: мне кажется, что он скопировал плохой стиль живописи, а также раскрасил глазные яблоки в желтый цвет, как в оригинале. У него также есть недостаток, на который вы указали мне у Хэзлитта, по поводу сжатия и рассеивания субстанции. Однако я действительно верю, что он загорится при виде вашей картины — и возьмется за дело. Если он сможет подготовиться вовремя, чтобы вернуться в город со мной, что будет через несколько дней — я приведу его к вам. Вы будете рады услышать, что за последние три недели я написал 1000 строк — которые составляют третью книгу моей поэмы. Мои идеи по поводу нее, уверяю вас, очень низкие — и я бы переписал тему полностью — но я устал от нее и думаю, что время было бы лучше потратить на написание нового романа, который у меня на примете на следующее лето — Рим не за один день строился — и все благо, которое я ожидаю от своей работы этим летом, — это плод опыта, который я надеюсь собрать в своей следующей поэме. Самые добрые пожелания Бейли и мой обет быть

Вашим вечно Джон Китс.

XVIII. — БЕНДЖАМИНУ БЕЙЛИ.

Хэмпстед, среда [8 октября 1817 г.].

Мой дорогой Бейли, после сносного путешествия я пересаживался из кареты в карету до самого Хэмпстеда, где нашел своих братьев — на следующее утро, чувствуя себя сносно, я отправился на Ламбс-Кондуит-стрит и доставил вашу посылку. Джейн и Марианна значительно улучшились. Марианна особенно, у нее нет нездоровой полноты в лице, но она стала здоровой и угловатой к подбородку — я не видел Джона — мне было чрезвычайно жаль слышать, что бедный Райс, после того как у него было отличное здоровье во время тура, был очень болен. Смею надеяться, вы слышали от него. С № 19 я отправился к Ханту и Хейдону, которые живут теперь соседями. — Шелли был там — я ничего не знаю ни о чем в этой части мира — все, кажется, в ссоре. Там Хант ослеплен — там картина Хейдона в прежнем состоянии — там Хант ходит взад-вперед по своей мастерской, критикуя каждую голову самым беспощадным образом. Там Гораций Смит устал от Ханта. «Ткань нашей жизни — из смешанной пряжи». Хейдон, полностью переехав с Мальборо-стрит, Криппс должен адресовать свое письмо в Лиссон-Гроув, Северный Паддингтон. Вчера утром, пока я был у Брауна, пришел Рейнольдс, он был довольно бодр, мы провели приятный день — он хотел идти домой ночью, это проклятое холодное расстояние. Дети миссис Бентли производят ужасный шум — из-за чего я сожалею, что не могу быть перенесен в вашу комнату, чтобы написать вам. Я совершенно разочарован в литераторах и никогда не узнаю другого, кроме Вордсворта — нет, даже Байрона. Вот пример дружбы таких. Хейдон и Хант знают друг друга много лет — теперь они живут, так сказать, ревнивыми соседями — Хейдон говорит мне: «Китс, не показывай свои строки Ханту ни в коем случае, или он сделает половину за тебя» — так, похоже, Хант хочет, чтобы думали. Когда он встретил Рейнольдса в театре, Джон сказал ему, что я продвигаюсь к завершению 4000 строк — «Ах! — говорит Хант, — если бы не я, их было бы 7000!» Если он скажет это Рейнольдсу, что бы он сказал другим людям? Хейдон получил письмо некоторое время назад на эту тему от какой-то леди — которое содержит предостережение мне, через него, на этот счет — разве это не самая жалкая вещь, о которой стоит думать? Вы можете увидеть весь случай из следующего отрывка из письма, которое я написал Джорджу весной: «Что касается того, что вы говорите о том, что я поэт, я не могу дать ответа, кроме как сказав, что высокая идея, которую я имею о поэтической славе, заставляет меня думать, что я вижу ее возвышающейся слишком высоко надо мной. Во всяком случае, у меня нет права говорить, пока Эндимион не закончен — это будет тест, испытание моих сил воображения, и главным образом моего изобретения, что является редкой вещью, — с помощью которого я должен сделать 4000 строк из одного голого обстоятельства и наполнить их поэзией: и когда я считаю, что это великая задача, и что когда она будет сделана, она сделает лишь дюжину шагов к храму славы — это заставляет меня сказать — Боже упаси, чтобы я был без такой задачи! Я слышал, как Хант говорит, и меня могут спросить — зачем стремиться к длинной поэме? На что я ответил бы: разве любители поэзии не любят иметь небольшой регион, где можно побродить, где они могут выбирать, и в котором образы настолько многочисленны, что многие забываются и находятся заново при втором чтении: что может быть пищей для недельной прогулки летом? Разве они не любят это больше, чем то, что они могут прочитать до того, как миссис Уильямс спустится вниз? утренняя работа в лучшем случае».

«Кроме того, длинная поэма — это тест изобретения, которое я считаю Полярной звездой поэзии, как Фантазия — паруса, а Воображение — руль. Писали ли наши великие поэты когда-нибудь короткие произведения? Я имею в виду в форме сказок — это самое изобретение, кажется, действительно в последние годы было забыто как поэтическое совершенство — Но довольно об этом, я не надеваю лавры, пока не закончу Эндимион, и надеюсь, Аполлон не разгневан на то, что я сделал пародию на него у Ханта»——

Вы видите, Бейли, насколько независимым было мое письмо. Уговоры Ханта не помогли — я отказался посещать Шелли, чтобы иметь свой собственный неограниченный простор; — и в конце концов, я буду иметь репутацию ученика Ханта. Его исправления и ампутации будут прослежены знающими людьми в поэме. Это, конечно, досада дня, и я не стал бы говорить так много слов об этом никому, кроме тех, о ком я знаю, что они принимают близко к сердцу мое благополучие и репутацию. Хейдон обещал дать указания для тех слепков, и вы можете ожидать увидеть их скоро, с таким же количеством писем — вы скоро услышите звон колоколов — не обращайте внимания! вы и Глейг бросите вызов злому духу — но не жертвуйте своим здоровьем ради книг: принимайте это любезно, а не так жадно. Я уверен, если вы будете своим собственным врачом, ваш желудок вернет свою надлежащую силу, и тогда какие великие выгоды последуют. — Моя сестра написала мне письмо, которое, я думаю, должно быть на почте — попросите Уилла посмотреть. Самые добрые приветы моего брата вам — мы собираемся обедать у Брауна, где я надеюсь встретить Рейнольдса. Маленькая ртуть, которую я принял, исправила яд и улучшила мое здоровье — хотя я чувствую от своей работы, что никогда больше не буду в безопасности в крепости. Хотел бы я, чтобы вы были так же здоровы, как

Ваш искренний друг и брат Джон Китс.

XIX. — БЕНДЖАМИНУ БЕЙЛИ.

[Хэмпстед: около 1 ноября 1817 г.]

Мой дорогой Бейли, так вы получили приход — хорошо, но я полагаю, вы будете обязаны оставаться среди своих оксфордских любимцев во время семестра. Не обращайте внимания. Когда вы проповедуете свою первую проповедь? — скажите мне, ибо я предложу двум Р. услышать ее, — так что не смотрите ни в какие старые угловые дубовые скамьи, из страха быть сбитым с толку нами. Бедный Джонни Моултри не может быть там. Он болен, я ожидаю — но это не здесь и не там. Все, что я могу сказать, я желаю ему так же хорошо пройти через это, как я собираюсь. Последние две недели я был ограничен в Хэмпстеде. Вечер субботы был моим первым днем в городе, когда я ходил к Райсу — как мы намерены делать каждую субботу, пока не знаем когда. Мы наткнулись на старого джентльмена, которого знали несколько лет назад, и провели очень приятный день. В этом мире нет покоя, — ничего, кроме дразнения, насмешек и досады. Мой брат Том выглядел вчера очень нездоровым, и я собираюсь отправить его в Лиссабон. Возможно, я отправлюсь туда с ним. Я не видел миссис Рейнольдс с тех пор, как оставил вас, поэтому моя совесть мучает меня. Я думаю увидеть ее завтра; у вас есть какое-нибудь сообщение? Надеюсь, Глейг пришел вскоре после того, как я ушел. Я не думаю, что написал столько строк, сколько вы прочитали томов, или, по крайней мере, глав, с тех пор как я видел вас. Однако я сейчас на верном пути, чтобы прийти к заключению по крайней мере через три недели, когда, уверяю вас, я буду рад спешиться на месяц или два; хотя я буду держать поводья как можно туже до тех пор, и не позволю себе спать. Я скопирую для вас начало четвертой книги, в которой вы увидите по манере, что у меня не было возможности упомянуть каких-либо поэтов, из страха испортить эффект отрывка, детализируя их.

Я написал это до того, как получил ваше последнее письмо, при виде адреса на котором я готов был прыгать от отчаяния; но в одном я рад, что был небрежен, — а именно в том, что благодаря этому получил доказательство вашей величайшей доброты, которую сейчас очень остро чувствую, и мне хотелось бы, чтобы мое сердце всегда было открыто для подобных ощущений; но натуру человека не изменить, и моя, должно быть, в корне неверна, ибо она может пребывать в спячке целый месяц. Это наводит меня на мысль, что нет людей совершенно порочных, которые никогда не могли бы духовно возвыситься до своего рода возвышенного страдания; но, увы! это лишь на час. Он единственный человек, «который бодрствовал над смертностью человека», у которого достаточно человеколюбия, чтобы преодолеть склонность к праздным интеллектуальным наслаждениям, который достаточно храбр, чтобы добровольно обрекать себя на нелегкие часы. Вы помните, в эссе Хэзлитта об обыкновенных людях он говорит: «они читают „Эдинбургское обозрение“ и „Квортерли“ и думают так же, как они». Что касается «Цыганки» Вордсворта, я думаю, он прав, и все же я думаю, что Хэзлитт прав, и все же я думаю, что Вордсворт прав больше всех. Если бы Вордсворт не бездельничал, он не остался бы без своего дела; как и «Цыгане» — в видимом мире они были бы столь же живописным объектом, как он — в невидимом. Дым их костра, их позы, их голоса — все было в гармонии с вечером. Это смелое утверждение — и я не стал бы говорить его в печати, — но мне кажется, что если бы Вордсворт подумал в тот момент немного глубже, он вообще не написал бы этого стихотворения. Я бы счел, что оно было написано в одном из самых комфортных настроений его жизни — это своего рода беглый интеллектуальный пейзаж, а не поиск истины, и несправедливо нападать на него по такому поводу; ибо с критиком дело обстоит так же, как с поэтом; если бы Хэзлитт подумал немного глубже и был в хорошем расположении духа, он никогда не выискал бы там воображаемых недостатков. В позапрошлое воскресенье я пригласил Хейдона обедать, думая уладить с ним все дела касательно Криппса и сообщить вам об этом. Но, хотя я договорился с ним за две недели, он прислал извинение, сославшись на болезнь. Он никогда не придет. Я был недостаточно здоров, чтобы рисковать выходить в сырую ночь, и поэтому не видел его и не смог сделать для вас больше слепков; но я не буду говорить — ваши говоруны никогда не бывают делателями. Затем Рейнольдс — каждый раз, когда я вижу его и упоминаю о вас, он прикладывает руку к голове и выглядит как сын Ниобы; но он скоро напишет.

Рим, как вы знаете, не сразу строился. Я смогу, проявив немного упорства, читать ваши письма без запинки. Боюсь, ваше здоровье пострадает от чрезмерных занятий перед экзаменом. Я думаю, вы могли бы устроить все по своему усмотрению — я бы так и сделал. Они говорили, что вы будете здесь на Рождество. Это будет до того, как вы сдадите экзамен? Нет ничего, мой дорогой Бейли, чему я радовался бы больше, чем видеть вас счастливым с маленькой женой-Пионой; любящая жена, я в некотором роде уверен, принесла бы вам огромное счастье. Пусть это будет одним из многих благословений, которых я вам желаю. Позвольте мне быть для вас хотя бы одной десятой частью одного, и я буду считать это великим. Мой брат Джордж шлет вам свои самые добрые пожелания. Мой дорогой Бейли, я,

Ваш любящий друг Джон Китс.

Я бы не хотел оказаться страницами на вашем пути; когда вы в сносном голодном настроении, вы не знаете жалости. Ваши зубы — это Тарпейская скала, с которой вы опрокидываете эпические поэмы как сумасшедший. Я бы не хотел за сорок шиллингов оказаться «Лэями» Кольриджа на вашем пути. Надеюсь, вы скоро покончите с этой отвратительной писаниной в школах и сможете проводить семестры с большим комфортом в надежде удалиться в уютный и тихий дом, подальше от всех Хопкинсов и черных жуков. Когда вы устроитесь, я приеду взглянуть на вашу церковь, ваш дом; попробую, не стал ли я слишком тучным для своего кресла у камина, и взгляну на свою самую раннюю беседку. Вопрос — лучший маяк для небольших размышлений. Тогда спросите меня о моем здоровье и настроении. Этот вопрос подтверждает в моем сознании то, что я сказал выше. Здоровье и бодрость духа могут принадлежать только эгоистичному человеку — человек, который много думает о своих ближних, никогда не может быть в духе. Вы должны простить меня, хотя я написал всего триста строк; их было бы пятьсот, но я был вынужден поехать в город. Вчера я заходил к Лэму. Святая Джейн выглядела очень раскрасневшейся, когда я впервые заглянул, но ей стало намного лучше, прежде чем я ушел.

XX. — БЕНДЖАМИНУ БЕЙЛИ.

[Фрагмент с внешнего листа: почтовый штемпель Лондон, 5 ноября 1817 г.]

...Я поговорю о чем-нибудь другом, иначе моя селезенка поднимется все выше и выше — а я носитель обоюдоострого меча. — Надеюсь, вы скоро получите ответ от Хейдона — если нет, Гордость! Гордость! Гордость! Я не получил больше подписок — но скоро буду в полном здравии, Свободе и досуге, чтобы уделить ему значительную часть своего времени. Я обязательно успею вовремя для него. Мы обещали ему один год: пусть он пройдет, а потом поступим так, как сочтем нужным. Если бы я не знал, насколько это невозможно, я бы сказал: «не беспокойтесь в это время разочарований о других».

В «Эдинбургском журнале» была яростная атака на Ханта. Я никогда не читал ничего более злобного — обвиняя его в величайших преступлениях, принижая его жену, его поэзию, его привычки, его компанию, его беседы. Эти филиппики должны выходить выпусками — под названием «Кокни-школа поэзии». Был опубликован только один номер — о Ханте, — к которому они предпослали эпиграф из некоего Корнелиуса Уэбба, поэтишки, который, к несчастью, иногда бывал в нашей компании в Хэмпстеде и вздумал написать следующее — что-то вроде «мы поговорим о Вордсворте, Байроне, теме, которая нам никогда не надоест» и так далее, пока он не доходит до Ханта и Китса. В эпиграфе они выделили Ханта и Китса крупными буквами — я не сомневаюсь, что второй номер предназначался мне: но питаю надежды на его невыход из-за следующего объявления в «Экзаминере» в прошлое воскресенье: «К Z. — Автор статьи, подписанной Z. в «Эдинбургском журнале Блэквуда» за октябрь 1817 года, приглашается прислать свой адрес издателю «Экзаминера», чтобы Правосудие могло быть совершено над надлежащим лицом». Я не слишком беспокоюсь об этом — но если он зайдет со мной так далеко, как с Хантом, я неизбежно призову его к ответу, если он человек и появляется на площадях и в театрах, где мы могли бы встретиться — мне не по душе его оскорбления...

XXI. — ЧАРЛЬЗУ УЭНТВОРТУ ДИЛЬКУ.

[Хэмпстед, ноябрь 1817 г.]

Мой дорогой Дильк — миссис Дильк или мистер Уильям Дильк, кто бы из вас ни получил это послание, будьте добры прислать с подателем сего «Сивиллины листья», и ваш проситель будет вечно молиться, как того требует долг.

Дано под моей рукой в эту среду утром, ноября 1817 года.

Джон Китс.

Vivant Rex et Regina — аминь.

XXII. — БЕНДЖАМИНУ БЕЙЛИ.

[Берфорд-Бридж, 22 ноября 1817 г.]

Мой дорогой Бейли — я покончу с первой частью этого (несказанного) письма как можно скорее, ибо оно касается дел бедного Криппса. — Для человека вашего склада такое письмо, как у Хейдона, должно было быть чрезвычайно болезненным. — Что является причиной большей части ссор в мире? — просто это — два ума встречаются и не понимают друг друга достаточно быстро, чтобы предотвратить шок или удивление от поведения любой из сторон. — Как только я узнал Хейдона три дня, я достаточно понял его характер, чтобы не удивляться такому письму, которым он вас задел. И, узнав это, я не счел принципом прекратить с ним знакомство; хотя для вас это было бы властным чувством. Я хотел бы, чтобы вы знали все, что я думаю о Гении и Сердце — и все же я думаю, что вы полностью знакомы с моей сокровенной душой в этом отношении, иначе вы не могли бы знать меня даже так долго и все еще считать меня достойным быть вашим дорогим Другом. Однако, мимоходом, я должен сказать одну вещь, которая давила на меня в последнее время и увеличила мое смирение и способность к подчинению — и это истина: Люди Гения велики как некие эфирные химические вещества, воздействующие на массу нейтрального интеллекта, — но у них нет никакой индивидуальности, никакого определенного характера. Я бы назвал вершиной и главой тех, кто обладает собственным «я», Людьми Силы.

Но я лезу в тему, в которой, я уверен, не смог бы разобраться и за пять лет изучения и 3 тома ин-октаво — и, более того, мне не терпится поговорить о Воображении — так что, мой дорогой Бейли, не думайте об этом неприятном деле, если возможно, не думайте — я бросаю вызов любому вреду, который может от него произойти — я бросаю вызов. Я напишу Криппсу на этой неделе и попрошу его время от времени сообщать мне обо всех своих делах письмом, где бы я ни был. Все будет хорошо — так что не позволяйте себе терзаться из-за того, что вы внезапно обнаружили холодность в Хейдоне. Не надо, мой дорогой друг — О! Я хотел бы быть так же уверен в конце всех ваших тревог, как в вашем минутном порыве по поводу подлинности Воображения. Я не уверен ни в чем, кроме святости сердечных привязанностей и истины Воображения. То, что Воображение схватывает как Красоту, должно быть истиной — существовало ли оно раньше или нет, — ибо у меня такое же представление обо всех наших страстях, как и о Любви: все они в своем возвышенном состоянии являются творцами существенной Красоты. Одним словом, вы можете узнать мое любимое предположение по моей первой книге и маленькой песне, которую я послал в последнем письме, что является представлением из фантазии о вероятном способе действия в этих вопросах. Воображение можно сравнить со сном Адама — он проснулся и обнаружил, что это истина. — Я более ревностен в этом деле, потому что до сих пор не смог понять, как что-либо может быть познано как истина путем последовательного рассуждения — а ведь должно быть. Может ли быть так, что даже величайший Философ когда-либо достигал своей Цели, не отбрасывая многочисленные возражения? Как бы то ни было, о, за жизнь Ощущений, а не Мыслей! Это «Видение в образе Юности», тень грядущей реальности — И это соображение еще больше убедило меня — ибо оно пришло как вспомогательное к другому моему любимому предположению — что мы будем наслаждаться собой в будущем, имея то, что мы называли счастьем на Земле, повторенным в более тонком ключе. И все же такая судьба может постичь только тех, кто наслаждается Ощущением, а не жаждет, как вы, Истины. Сон Адама подойдет здесь и, кажется, является убеждением, что Воображение и его эмпирейское отражение — это то же самое, что человеческая жизнь и ее духовное повторение. Но, как я уже говорил, Простой творческий Ум может иметь свои награды в повторении своей собственной безмолвной Работы, постоянно приходящей на Дух с прекрасной Внезапностью — сравнивая великое с малым, разве вы никогда, будучи удивлены старой Мелодией в восхитительном месте восхитительным голосом, не чувствовали снова свои собственные размышления и догадки в то время, когда она впервые подействовала на вашу душу? — разве вы не помните, как представляли себе лицо Певца — более красивое, чем это было возможно, и все же с возвышенностью Момента вы так не думали? Даже тогда вы были на Крыльях Воображения, так высоко, что прототип должен быть в будущем — это восхитительное лицо вы увидите. Какое время! Я постоянно убегаю от темы. Конечно, это не может быть в точности так с комплексным умом — тем, который обладает воображением и в то же время заботится о своих плодах, — который существовал бы частично на Ощущении, частично на мысли — для которого необходимо, чтобы годы принесли философский Ум? Такой я считаю ваш, и поэтому для вашего вечного счастья необходимо, чтобы вы не только пили это старое Вино Небес, которое я назову перевариванием наших самых эфирных Размышлений на Земле, но также возрастали в знании и познавали все вещи. Я рад слышать, что вы на верном пути к Пасхе. Вы скоро закончите свое неприятное чтение, и тогда! — но мир полон тревог, и у меня нет особых причин считать себя обремененным многими.

Я думаю, Джейн или Марианна лучшего мнения обо мне, чем я того заслуживаю: ибо, право же, я не думаю, что болезнь моего Брата связана с моей — вы знаете о реальной Причине больше, чем они; и у меня нет шансов быть замученным, как вы. Вы, возможно, одно время думали, что существует такая вещь, как мирское счастье, которого можно достичь в определенные отмеченные периоды времени — вы по необходимости из-за своего характера были так увлечены — я едва ли помню, чтобы рассчитывал на какое-либо Счастье — я не ищу его, если его нет в настоящем часе — ничто не поражает меня за пределами момента. Заходящее Солнце всегда приведет меня в порядок, или если Воробей появится перед моим Окном, я принимаю участие в его существовании и копаюсь в гравии. Первое, что приходит мне в голову, когда я слышу, что с другим случилось Несчастье, это: «Что ж, этому нельзя помочь: у него будет удовольствие испытать ресурсы своего Духа» — и я прошу сейчас, мой дорогой Бейли, чтобы впредь, если вы заметите во мне что-то холодное, не приписывайте это бессердечию, а абстракции — ибо уверяю вас, я иногда не чувствую влияния страсти или привязанности в течение целой Недели — и так долго это иногда продолжается, я начинаю подозревать себя и подлинность своих чувств в другое время — считая их несколькими бесплодными Слезами Трагедии.

Моему брату Тому стало намного лучше — он едет в Девоншир — куда я последую за ним. В настоящее время я только что прибыл в Доркинг — чтобы сменить Обстановку — сменить Воздух и дать себе стимул закончить мою Поэму, до которой не хватает 500 строк. Я должен был быть здесь на день раньше, но Рейнольдсы убедили меня остановиться в Городе, чтобы встретиться с вашим другом Кристи. Там были Райс и Мартин — мы говорили о Призраках. Я поговорю с Тейлором и дам вам знать — когда, даст Бог, я приеду на Рождество. Я найду этот «Экзаминер», если возможно. Мои наилучшие пожелания Глигу, мои и моих братьев — вам и миссис Бентли.

Ваш любящий Друг Джон Китс.

Я хочу сказать вам гораздо больше — несколько намеков заставят меня начать. Адрес: Берфорд-Бридж, недалеко от Доркинга.

XXIII. — ДЖОНУ ГАМИЛЬТОНУ РЕЙНОЛЬДСУ.

[Берфорд-Бридж,] 22 ноября 1817 г.

Мой дорогой Рейнольдс — здесь меня дразнят две вещи — одна из них Криппс, а другая — то, что я не могу поехать с Томом в Девоншир. Однако я надеюсь выполнить свой долг перед самим собой через неделю или около того; а потом я попробую, что смогу сделать для своего ближнего — ну разве это не добродетельно? По возвращении в Город я прокляну всю Праздность — действительно, при избытке занятий я не должен довольствоваться тем, чтобы бегать туда-сюда по мелким двухпенсовым поручениям, а стану Распутником, т.е. буду ходить на маскарады, иначе Бейли будет считать меня таким же великим Хранителем Обещаний, каким он считает вас; сам я так не считаю и не помню более одной жалобы на вас по этому поводу. Бейли пишет таким отвратительным почерком, что для того, чтобы прочитать его письмо, требуется немного времени: так что, когда я видел вас в последний раз, я не видел его приглашения в Оксфорд на Рождество. Я поеду с вами. Вы знаете, как плохо было Райсу. Я не думаю, что это было чисто телесно — физическая боль не была причиной его молчания. Скажу вам вот что; он был задет тем, что ваши Сестры сказали о его шутках с вашей Матерью, он был, правду сказать. Все это пройдет. Бог знает, мой дорогой Рейнольдс, я не должен говорить вам о печали — у вас должно быть достаточно неприятностей — так что я больше не буду. Если я когда-нибудь начну скорбную тему в письме к вам — пусть меня разразит! Почему вы этого не делаете? — сейчас я собираюсь задать вам очень глупый Вопрос, на который ни вы, ни кто-либо другой не смог бы ответить в рамках фолианта или, по крайней мере, памфлета — вы будете судить — почему вы, как и я, не смотрите равнодушно на то, что можно назвать более конкретно Сердечными неприятностями? Они никогда не удивляют меня — господи! у человека должна быть сточена тонкая грань души, чтобы стать пригодным для этого мира.

Мне очень нравится это место. Здесь есть Холм и Долина и маленькая Река. Я поднимался на Бокс-хилл этим Вечером вслед за Луной — «вы видели Луну» — спустился и написал несколько строк. Всякий раз, когда я разлучен с вами и не занят непрерывной Поэмой, каждое письмо будет приносить вам лирику — но я слишком беспокоюсь о том, чтобы вы насладились целым, чтобы посылать вам частицу. Одна из трех книг, которые у меня с собой, — это Поэмы Шекспира: я никогда не находил столько красот в сонетах — они кажутся полными прекрасных вещей, сказанных непреднамеренно — в интенсивности проработки концептов. Разве это можно вынести? Слушайте!

Когда я вижу высокие деревья, лишенные листьев, Что прежде от жары укрывали голову, И летняя зелень вся перевязана в снопы, Несомая на носилках с белой и щетинистой головой.

Он не оставил ничего, что можно было бы сказать о ни о чем или о чем-либо: ибо посмотрите на улиток — вы знаете, что он говорит об Улитках — вы знаете, когда он говорит о «раковинных Улитках» — ну, в одном из этих сонетов он говорит — парень ускользает в — нет! Я лгу! это в «Венере и Адонисе»: сравнение привело это мне на Ум.

Как улитка, чьи нежные рожки, будучи задетыми, Сжимается обратно в свою раковинную пещеру от боли, И там, вся укутанная в тень, сидит, Долго после боясь высунуться снова; Так при его кровавом виде ее глаза бегут, В глубокие темные Каюты ее головы.

Он осыпает подлинного Любителя поэзии всяческими оскорблениями, говоря о —

«ярости поэта И растянутом метре античной песни».

Что, кстати, будет отличным эпиграфом для моей поэмы, не так ли? Он говорит также об «античном пере времени» — и «перворожденных цветах апреля» — и «вечном холоде Смерти». — Клянусь Королем Причуд! Я дам вам строфу, потому что она не существенна в связи, и когда я писал ее, мне хотелось, чтобы вы — отдали свой голос, за или против. —

Кристальный Брат небесного пояса, Водолей! которому Царь Юпитер дал Две жидкие струи пульса вместо пернатых крыльев — Два веерообразных фонтана — твои озарения Для Дианы играют: Растворите замерзшую чистоту воздуха; Пусть твои белые плечи, серебристые и обнаженные, Выглядят холодными сквозь водянистые крылья: сделай ярче Полумесяц Королевы Звезд в ее брачную ночь: Спеши, спеши прочь!

...Я вижу, в «Хрониках» есть объявление для Поэтов — он так перегружен стихами о «покойной Принцессе». Я полагаю, у вас нет недостатка — пришлите мне несколько — протяни мне руку, чтобы немного посмеяться — пришлите мне немного спермы цыпленка, несколько яиц зяблика — и передайте привет каждому из нашего карточного Клуба. Когда вы умрете, вы все превратитесь в Кости и будете заложены у дьявола: ибо карты, они мнутся как ничто....

Остаюсь Ваш любящий друг Джон Китс.

Передайте мою любовь обоим домам — hinc atque illinc.

XXIV. — ДЖОРДЖУ И ТОМАСУ КИТСАМ.

Хэмпстед, 22 декабря 1817 г.

Мои дорогие Братья — я должен просить у вас прощения за то, что не написал раньше.... Я видел, как Кин вернулся к публике в «Ричарде III», и прекрасно он это сделал, и по просьбе Рейнольдса я пошел критиковать его Герцога в «Ричарде». — Критика в сегодняшнем «Чемпионе», который я посылаю вам вместе с «Экзаминером», в котором вы найдете очень уместное сетование на устаревание Рождественских Игр и развлечений: но это было смешано с таким количеством эгоизма того нудного свойства, что удовольствие полностью потеряно. Суд над издателем Хоуном, вы должны найти очень забавным и как англичане очень обнадеживающим: его «Невиновен» — это вещь, отсутствие которой еще больше притупило бы Облик Свободы — Лорд Элленборо был оплачен той же монетой — Вуллер и Хоун оказали нам существенную услугу. У меня были два очень приятных вечера с Дильком вчера и сегодня, и в этот момент я только что пришел от него, и чувствую настроение продолжать это, начатое утром, и ради которого он приходил за мной. Я провел вечер пятницы с Уэллсом и пошел на следующее утро смотреть «Смерть на бледном коне». Это замечательная картина, если учесть возраст Уэста; но нет ничего, на чем можно было бы сосредоточиться, нет женщин, которых хочется целовать до безумия, нет лица, раздувающегося до реальности. Совершенство любого искусства — это его интенсивность, способная заставить все неприятности испариться из-за их тесной связи с Красотой и Истиной — Изучите «Короля Лира», и вы найдете это подтвержденным повсюду; но на этой картине у нас неприятность без какой-либо важной глубины размышлений, в которой можно было бы похоронить ее отталкивающее действие — Картина больше, чем «Отвергнутый Христос».

Я обедал с Хейдоном в воскресенье после вашего отъезда и провел очень приятный день, я обедал также (ибо в последнее время я слишком много выходил) с Горацием Смитом и встретил его двух Братьев с Хиллом и Кингстоном и неким Дю Буа, они лишь послужили убеждению меня, насколько юмор превосходит остроумие в отношении наслаждения — Эти люди говорят вещи, которые заставляют вздрогнуть, не заставляя чувствовать, они все одинаковы; их манеры одинаковы; они все знают светских людей; у них у всех есть манерность в самой еде и питье, в простом обращении с Графином. Они говорили о Кине и его низком обществе — хотел бы я быть с той компанией вместо вашей, сказал я себе! Я знаю, что такие знакомства никогда не подойдут мне, и все же я иду к Рейнольдсу в среду. Браун и Дильк гуляли со мной туда и обратно с рождественской пантомимы. У меня был не спор, а дискуссия с Дильком на различные темы; несколько вещей сошлись в моем уме, и меня сразу поразило, какое качество формирует Человека Достижений, особенно в Литературе, и которым Шекспир обладал так колоссально — я имею в виду Негативную Способность, то есть когда человек способен пребывать в неопределенностях, тайнах, сомнениях, без всякого раздражающего стремления к фактам и разуму. Кольридж, например, упустил бы прекрасное изолированное правдоподобие, пойманное из Пенетралия тайны, из-за неспособности оставаться довольным полузнанием. Если проследить это через тома, это, возможно, не приведет нас дальше того, что у великого поэта чувство Красоты преодолевает любое другое соображение, или, скорее, стирает всякое соображение.

Поэма Шелли вышла, и ходят разговоры о том, что против нее возражают, так же как против «Королевы Маб». Бедный Шелли, я думаю, у него есть своя доля хороших качеств, право слово! Пишите скорее своему самому искреннему другу и любящему Брату

Джон.

XXV. — ДЖОРДЖУ И ТОМАСУ КИТСАМ.

Фезерстоун-Билдингс, понедельник [5 января 1818 г.].

Мои дорогие Братья — я должен был написать раньше, и вы должны были получить длинное письмо на прошлой неделе, но я взялся за «Чемпион» для Рейнольдса, который в Эксетере. Я написал две статьи, одну о пантомиме в Друри-Лейн, другую о новой Трагедии в Ковент-Гардене, которую они не вставили; та, которую они вставили, так плохо пунктуирована, что вы понимаете, я решил никогда больше не писать без некоторой заботы в этом отношении. Уэллс говорит мне, что вы облизываетесь, Том, в ожидании выхода моей книги. Мне жаль говорить, что я еще не начал свои исправления: завтра я приступаю. Я заходил к Сори сегодня утром. Он, казалось, совсем не был смущен ничем, что я сказал, и вопросами, которые я задавал по поводу вашего кровохарканья, и, более того, попросил меня попросить вас прислать ему точный отчет обо всех ваших ощущениях и симптомах, касающихся сердцебиения, плевания и кашля — если они у вас есть. Ваше последнее письмо доставило мне большое удовольствие, ибо я думаю, что больной в лучшем духе там, вдоль Края; а что касается Джорджа, я должен немедленно, теперь, когда я думаю об этом, исправить небольшое заблуждение части моего последнего письма. Мисс Рейнольдс никогда не говорили ни слова против меня о вас или каким-либо образом не пытались умалить вас в моем представлении. Это не то, на что я ссылался; но манеры и мысли, которые, как я знал, они внутренне имели по отношению к вам, время покажет. Уэллс и Северн обедали со мной вчера. Мы провели очень приятный день. Я приложился к другой бутылке кларета, мы очень хорошо провели время; были все очень остроумны и полны Рифм. Мы играли концерт с 4 часов до 10 — пили за ваше здоровье, за Ханта и (N.B.) семь Питеров Пиндаров. Я сказал в тот день единственную хорошую вещь, в которой когда-либо был виновен. Мы говорили о Стивенсе и 1-й Галерее. Я сказал, что удивляюсь, что осторожные люди ходят туда, ибо хотя это был всего лишь шиллинг, все равно приходилось платить через Нос. Я видел семью Пичи в ложе в Друри однажды вечером. У меня есть такая любопытная... или, скорее, у меня была такая, теперь я в своей собственной руке.

Я провел много приятного времени с Райсом в последнее время и приобщаюсь к небольшой банде. Они называют глубокое пьянство «красным как скарлатина». Они называют хорошее вино «милым пойлом», а завести ребенка — «выбить яблоко»; остановку в таверне они называют «зависанием». Где вы ужинаете? — это «где вы зависаете»?