«Письма к сыну»

Поскольку вы отправили за всеми письмами, адресованными вам в Берлин, вы получите оттуда тома моих, среди которых вы легко заметите, что некоторые были рассчитаны на предполагаемое прочтение до того, как вы их откроете. Я не буду повторять ничего, что содержится в них, за исключением того, что я желаю, чтобы вы отправили мне теплое и сердечное благодарственное письмо для мистера Элиота; который самым дружелюбным образом, какой только можно вообразить, устроил вас в своем собственном округе Лискерд, где вы будете избраны совместно с ним, без малейшей оппозиции или трудностей. Я перешлю это письмо ему в Корнуолл, где он сейчас находится.

Теперь, когда вы скоро станете деловым человеком, я искренне желаю, чтобы вы немедленно начали быть человеком метода; ничто так не способствует облегчению и ускорению дел, как метод и порядок. Имейте порядок и метод в своих счетах, в своем чтении, в распределении своего времени; короче говоря, во всем. Вы не можете себе представить, сколько времени вы сэкономите благодаря этому и насколько лучше будет сделано все, что вы делаете. Герцог Мальборо отнюдь не тратил, но он небрежностью довел себя до того огромного долга, который до сих пор далеко не выплачен. Суета и путаница герцога Ньюкасла происходят не от его дел, а от отсутствия метода в них. Сэр Роберт Уолпол, у которого было в десять раз больше дел, никогда не был замечен в спешке, потому что всегда делал их с методом. Голова человека, у которого есть дела, но нет метода и порядка, — это, собственно, та «rudis indigestaque moles quam dixere chaos» (грубая и неупорядоченная масса, которую назвали хаосом). Поскольку вы должны осознавать, что вы чрезвычайно небрежны и неряшливы, я надеюсь, что вы решите не быть таковым в будущем. Убедите себя соблюдать хороший метод и порядок всего лишь в течение двух недель; и я рискну заверить вас, что вы никогда не будете пренебрегать ими впоследствии, вы найдете такое удобство и преимущество, возникающие от них. Метод — это большое преимущество, которое юристы имеют перед другими людьми при выступлении в парламенте; ибо, поскольку они неизбежно должны соблюдать его в своих выступлениях в судах, он становится привычным для них везде в другом месте. Не делая вам комплимента, я могу сказать вам с удовольствием, что порядок, метод и больше активности ума — это все, что вам нужно, чтобы когда-нибудь занять значительное положение в делах. У вас больше полезных знаний, больше проницательности в характерах и гораздо больше рассудительности, чем обычно в вашем возрасте; гораздо больше, я уверен, чем было у меня в том возрасте. Опыта у вас еще не может быть, и поэтому доверьтесь тем временем моему. Я старый путешественник; хорошо знаком со всеми окольными, а также с большими дорогами; я не могу сбить вас с пути по незнанию, и вы совершенно уверены, что я не сделаю этого по умыслу.

Могу заверить вас, что у вас не будет возможности подписываться «Ваше Превосходительство» и т. д. Уединение и покой были моим выбором несколько лет назад, пока у меня были все чувства, здоровье и достаточно сил, чтобы вести дела; но теперь, когда я потерял слух и обнаруживаю, что мое здоровье слабеет с каждым днем, они стали моим необходимым и единственным убежищем. Я знаю себя (нечастое знание, позвольте вам сказать), я знаю, что я могу, чего не могу, и, следовательно, что я должен делать. Я не должен, а потому не буду возвращаться к делам, когда я гораздо менее пригоден для них, чем был, когда оставил их. Еще меньше я поеду в Ирландию, где из-за моей глухоты и немощей я неизбежно буду выглядеть иначе, чем когда-то выглядел там. Моя гордость была бы слишком уязвлена этой разницей. Два важных чувства — зрение и слух — должны быть не только хорошими, но и быстрыми в делах; а дела лорд-лейтенанта Ирландии (если он будет делать их сам) требуют обоих этих чувств в высшем совершенстве. Именно то, что герцог Дорсет не делал дела сам, а уступал их фаворитам, вызвало всю эту путаницу в Ирландию; и именно то, что я делал все сам, без Фаворита, Министра или Любовницы, сделало мое управление таким гладким и спокойным. Помню, когда я назвал покойного мистера Лиддела своим секретарем, все были очень удивлены этим; и некоторые из моих друзей указывали мне, что он не деловой человек, а только очень светский, милый молодой человек; я заверил их, и с правдой, что именно по этой причине я выбрал его; ибо я решил делать все дела сам, и даже без подозрения в наличии министра; которым секретарь лорд-лейтенанта, если он деловой человек, всегда предполагается, и обычно с основанием, быть. Более того, я считаю себя теперь emeritus (отставным) в делах, в которых я был почти сорок лет подряд; я уступаю их вам: приложите себя к ним, как я делал это в течение сорока лет, и тогда я соглашусь на то, чтобы вы оставили их ради философского уединения среди своих друзей и своих книг. Государственные деятели и красавицы очень редко осознают градации своего упадка; и, слишком часто оптимистично надеясь блистать в своем зените, часто заходят с презрением и насмешкой. Я удалился вовремя, «uti conviva satur» (как сытый гость); или, как говорит Поуп еще лучше, ПРЕЖДЕ ЧЕМ ХИХИКАЮЩАЯ МОЛОДОСТЬ СТОЛКНЕТ ВАС СО СЦЕНЫ. Моя единственная оставшаяся амбиция — быть советником и министром вашей растущей амбиции. Позвольте мне увидеть мою собственную молодость, возрожденную в вас; позвольте мне быть вашим Ментором, и, с вашими способностями и знаниями, я обещаю вам, вы пойдете далеко. Вы должны принести, со своей стороны, активность и внимание; а я укажу вам подходящие объекты для них. Признаюсь, я боюсь только одного для вас, и это то, чего обычно меньше всего стоит бояться от человека вашего возраста; я имею в виду вашу лень; которой, если вы потакаете, вы будете прозябать в презренной безвестности всю свою жизнь. Она помешает вам сделать что-либо, что заслуживает быть написанным, или написать что-либо, что может заслуживать быть прочитанным; а ведь один или другой из этих двух объектов должен быть целью каждого разумного существа.

Я рассматриваю праздность как своего рода САМОУБИЙСТВО; ибо человек фактически уничтожен, хотя аппетиты животного могут сохраниться. Дела ни в коем случае не запрещают удовольствия; напротив, они взаимно приправляют друг друга; и я рискну утверждать, что никто не наслаждается ни тем, ни другим в совершенстве, кто не соединяет оба. Они обостряют желание друг к другу. Приучайте себя, поэтому, вовремя быть бдительным и прилежным в своих маленьких делах; никогда не откладывайте, никогда не откладывайте на завтра то, что вы можете сделать сегодня; и никогда не делайте две вещи одновременно; преследуйте свой объект, будь то что угодно, неуклонно и неутомимо; и пусть любые трудности (если они преодолимы) скорее оживляют, чем ослабляют ваши усилия. Настойчивость имеет удивительные эффекты.

Я хотел бы, чтобы вы приучили себя переводить каждый день всего три или четыре строки из любой книги на любом языке на самый правильный и элегантный английский, который вы только можете придумать; вы не можете себе представить, как это незаметно сформирует ваш стиль и придаст вам привычную элегантность; это не заняло бы у вас и четверти часа в день. Это письмо такое длинное, что вряд ли оставит вам этот четверть часа в день, когда вы его получите. Так что спокойной ночи.

ПИСЬМО CXCVIII

LONDON, March 8, 1754

МОЙ ДОРОГОЙ ДРУГ: Великое и неожиданное событие недавно произошло в нашем министерском мире. Мистер Пелэм умер в прошлый понедельник от лихорадки и омертвения, вызванных общим разложением всей его массы крови, которое прорвалось язвами на спине. Я сожалею о нем как о старом знакомом, довольно близком родственнике и частном человеке, с которым я жил много лет в социальных и дружеских отношениях. Он желал добра обществу; и был неподкупен на посту, где коррупция обычно заразительна. Если он не был блестящим, предприимчивым министром, он был безопасным, что мне больше нравится. Очень блестящие министры, как солнце, склонны обжигать, когда сияют ярче всего: в нашей конституции я предпочитаю более мягкий свет менее ослепительного министра. Его преемник еще не, по крайней мере публично, «designatus» (назначен). Вы легко предположите, что многие очень хотят, и очень немногие способны занять этот пост. Различные лица обсуждаются разными людьми для него, в зависимости от того, к чему их побуждает интерес желать или их невежество предполагать. Мистер Фокс — самый обсуждаемый; он сильно поддерживается герцогом Камберлендским. Мистер Легг, генеральный солиситор, и доктор Ли также все обсуждаются, на основе интересов герцога Ньюкасла и Канцлера. Если это будет кто-то из последних трех, я думаю, больших изменений не последует; но если Фокс возьмет верх, это, по моему мнению, вскоре приведет к изменениям, отнюдь не благоприятным для герцога Ньюкасла. Тем временем дикие догадки политиков-добровольцев и нелепая важность, которую в этих случаях болваны всегда стараются придать себе серьезными взглядами, значительными пожиманиями плечами и незначительными шепотами, очень забавны для стороннего наблюдателя, каким, слава Богу, я теперь являюсь. Один ЗНАЕТ ЧТО-ТО, но еще не свободен рассказать это; другой слышал что-то из очень хороших рук; третий поздравляет себя с определенной степенью близости, которую он давно имел с каждым из кандидатов, хотя, возможно, он никогда не говорил дважды ни с одним из них. Короче говоря, в такого рода интервалах тщеславие, интерес и абсурдность всегда проявляют себя в самом нелепом свете. Тот, кто так долго был за кулисами, как я, гораздо больше развлекается зрелищем, чем те, кто видит его только из партера и лож. Я знаю весь механизм интерьера и могу лучше смеяться над глупым удивлением и дикими догадками неосведомленных зрителей. Этот случай, я думаю, никак не может повлиять на ваши выборы, которые окончательно улажены с вашим другом мистером Элиотом. Ибо, пусть кто угодно возьмет верх, я полагаю, он будет достаточно считаться со мной, чтобы не опрокинуть договоренность такого рода, в которой он не может быть лично заинтересован. Так что, пожалуйста, продолжайте свои парламентские приготовления. Имейте этот объект всегда в поле зрения и преследуйте его с вниманием.

Я принимаю как должное, что ваше недавнее пребывание в Германии сделало вас таким же совершенным и правильным в немецком, как вы были до этого во французском, по крайней мере, это стоит вашего времени; потому что стоит времени каждого человека быть совершенным мастером любого языка, на котором он может когда-либо иметь случай говорить. Человек не является самим собой на языке, которым он не владеет в совершенстве; его мысли принижаются, когда выражаются неэлегантно или несовершенно; он стеснен и ограничен, и, следовательно, никогда не может выглядеть с выгодой. Изучайте и анализируйте те мысли, которые поражают вас больше всего, будь то в разговоре или в книгах; и вы обнаружите, что они обязаны по крайней мере половиной своего достоинства обороту и выражению их. Нет ничего правдивее той старой поговорки: «Nihil dictum quod non prius dictum» (Ничто не сказано, что не было сказано раньше). Только манера говорить или писать это делает его кажущимся новым. Убедите себя, что манера — это почти все, во всем; и изучайте ее соответственно.

Я в этот момент проинформирован, и я верю, что правдиво, что мистер Фокс (Генри Фокс, возведенный в лорды Холланд, барон Фоксли, в 1763 году) должен сменить мистера Пелэма на посту Первого комиссара Казначейства и Канцлера Казначейства; а ваш друг, мистер Йорк из Гааги, сменить мистера Фокса на посту военного секретаря. Я не сожалею об этом повышении мистера Фокса, так как я всегда был в гражданских отношениях с ним и находил его готовым оказать мне любые маленькие услуги. Он откровенен и джентльменски ведет себя: и, до определенной степени, я действительно верю, что он будет вашим другом из-за меня; если вы сможете впоследствии сделать его своим, из-за себя, «tant mieux» (тем лучше). Мне больше нечего сказать сейчас, кроме как прощайте.

ПИСЬМО CXCIX

LONDON, March 15, 1754

МОЙ ДОРОГОЙ ДРУГ: Мы здесь посреди второй зимы; холод более суров, а снег глубже, чем они были в первую. Я полагаю, ваша погода в Германии не намного мягче, и поэтому я надеюсь, что вы тихо и тепло устроились в каком-нибудь хорошем городе: и не рискнете вторым погребением в снегу после вашего недавнего счастливого воскресения из него. Ваши письма, я полагаю, не смогли пробиться сквозь лед; ибо я не получал от вас ни одного с того письма от 12 февраля из Регенсбурга. Я тем более обеспокоен этим состоянием неведения, потому что боюсь, что вы могли обнаружить некоторые последующие неудобства от вашего опрокидывания, о которых вы могли не подозревать сначала.

Занавес политического театра был частично поднят позавчера и продемонстрировал сцену, которую публика в целом не ожидала; герцог Ньюкасл был объявлен Первым лордом-комиссаром Казначейства, мистер Фокс — государственным секретарем на его месте, а мистер Генри Легг — Канцлером Казначейства: Должности казначея флота и военного секретаря, предполагаемые вакантными из-за повышения мистера Фокса и мистера Легга, должны были оставаться «in petto» (в тайне) до роспуска этого парламента, который, вероятно, будет на следующей неделе, чтобы избежать расходов и хлопот ненужных перевыборов; но в целом предполагалось, что полковник Йорк из Гааги должен сменить мистера Фокса, а Джордж Гренвиль — мистера Легга. Эта схема, если бы она состоялась, вы, я полагаю, осознаете, была скорее временным средством для обеспечения выборов нового парламента и формирования его, при первой встрече, в интересах и склонностях герцога Ньюкасла и Канцлера, чем планом администрации, предназначенным или желаемым быть постоянным. Эта схема была нарушена вчера: мистер Фокс, который угрюмо принял печати днем ранее, еще более угрюмо отказался от них вчера. Его целью было быть Первым комиссаром Казначейства и Канцлером Казначейства, и, следовательно, иметь долю в выборах нового парламента и гораздо большую в управлении им, когда он будет избран. Это необходимое следствие его взгляда победило его; и герцог Ньюкасл и Канцлер предпочли вытолкнуть его наверх на пост государственного секретаря, чем доверить ему выборы или управление новым парламентом. В этом, учитывая их соответствующие ситуации, они, безусловно, поступили мудро; но сделал ли это мистер Фокс или нет, отказавшись от печатей, — это момент, который я не могу определить. Если он, как я полагаю, движим местью, и я верю, не был бы слишком щепетилен в средствах ее удовлетворения, я бы подумал, что он мог бы сделать это лучше, как государственный секретарь, с постоянным доступом в кабинет, чем как частное лицо во главе оппозиции. Но я вижу все эти вещи с слишком большого расстояния, чтобы быть способным судить о них здраво. Истинные пружины и мотивы политических мер ограничены очень узким кругом и известны очень немногим; хорошие причины, приводимые, редко являются истинными: Публика обычно судит, или скорее угадывает, неверно, и я теперь один из этой публики. Поэтому я рекомендую вам благоразумный пирронизм во всех делах государства, пока вы сами не станете одним из колес их, и, следовательно, знакомы с общим движением, по крайней мере, других; ибо что касается всех мелких и тайных пружин, которые способствуют в большей или меньшей степени всей машине, ни один живущий человек никогда не знает их всех, даже тот, кто имеет главное руководство ею. Как в человеческом теле, есть бесчисленные маленькие сосуды и железы, которые имеют немало дел, и все же ускользают от знания самого искусного анатома; он будет знать больше, действительно, чем те, кто видит только экстерьер наших тел, но он никогда не узнает всего. Эта суета и эти изменения при дворе, далеко не нарушив спокойствие и безопасность ваших выборов, если возможно, скорее подтвердили их; ибо герцог Ньюкасл (я должен отдать ему должное) самым любезным образом, какой только можно вообразить к вам, написал письмо мистеру Элиоту, чтобы рекомендовать ему величайшую заботу о ваших выборах.

Хотя план администрации таким образом не улажен, мой, для моих путешествий этим летом, окончательно улажен; и я теперь сообщаю его вам, чтобы вы могли сформировать свой на его основе. Я предполагаю быть в Спа 10 или 12 мая и оставаться там до 10 июля. Поскольку во время моего пребывания там не будет ни души, было бы и неприятно, и невыгодно вам быть запертым тет-а-тет со мной все это время; поэтому я бы подумал, что лучше всего вам не приезжать ко мне туда до последней недели июня. Тем временем, я полагаю, что к середине апреля вы будете думать, что с вас достаточно Мангейма, Мюнхена или Регенсбурга и того округа. Куда бы вы предпочли поехать тогда? Ибо я оставляю вам абсолютно ваш выбор. Хотите поехать в Дрезден на месяц или шесть недель? Это довольно далеко от вашего пути, и я не уверен, что сэр Чарльз будет там к тому времени. Или вы предпочли бы заехать в Бонн по пути и провести время до нашей встречи в Гааге? Из Мангейма вы можете иметь множество хороших рекомендательных писем ко двору Бонна; который двор, и его Электор, в том или ином свете, стоят того, чтобы вы их увидели.

Оттуда ваше путешествие в Гаагу будет лишь коротким; и вы прибудете туда в то время года, когда Гаага, на мой взгляд, самая приятная, улыбающаяся сцена в Европе; и из Гааги у вас будет лишь три очень легких дня пути ко мне в Спа. Делайте как хотите; ибо, как я говорил вам раньше, «Ella e assolutamente padrone» (Вы абсолютно хозяин). Но чтобы вы не ответили, что желаете быть определенным мной, я в конечном итоге скажу вам свое мнение. Я скорее склоняюсь к последнему плану; я имею в виду тот, чтобы вы приехали в Бонн, оставаясь там в зависимости от того, как вам это нравится, а затем проводя остаток вашего времени, то есть май и июнь, в Гааге. Наша связь и сделки с Республикой Соединенных Провинций таковы, что вы не можете быть слишком хорошо знакомы с этой конституцией и с этими людьми. Вы установили хорошие знакомства там, и вы были «fetoie» (обласканы) иностранными министрами; так что вы будете там «en pais connu» (в знакомой стране). Более того, вы не видели Статхаудера, «Gouvernante» (Правительницу), ни двор там, которые «a bon compte» (недорого/легко) стоит увидеть. В целом, тогда, вы не можете, по моему мнению, провести месяцы мая и июня более приятно или более полезно, чем в Гааге. Но, однако, если у вас есть какой-либо другой план, который вам нравится больше, преследуйте его: Только дайте мне знать, что вы намерены делать, и я с радостью соглашусь на это.

Парламент будет распущен примерно через десять дней, и приказы о выборах нового будут изданы немедленно после этого; так что к концу следующего месяца вы можете рассчитывать на то, что будете «Membre de la chambre basse» (членом нижней палаты); титул, который звучит высоко в зарубежных странах, и, возможно, выше, чем он заслуживает. Я надеюсь, вы добавите лучший титул к нему в своем собственном, я имею в виду титул хорошего оратора в парламенте: у вас, я уверен, есть все материалы, необходимые для этого, если вы только соберете их вместе и украсите. Я выступал в парламенте в первый месяц, когда я был в нем, и за месяц до того, как я стал совершеннолетним; и со дня, когда я был избран, до дня, когда я выступил, я уверен, я не думал и не мечтал ни о чем, кроме выступления. В первый раз, по правде говоря, я говорил очень посредственно в отношении содержания; но это прошло терпимо, в пользу духа, с которым я произнес это, и слов, в которые я одел это. Я улучшался постепенно, пока, наконец, это не стало получаться терпимо. Палата, надо признать, всегда чрезвычайно снисходительна к двум или трем первым попыткам молодого оратора; и если они находят какую-либо степень здравого смысла в том, что он говорит, они делают большие скидки на его неопытность и на беспокойство, которое, как они предполагают, он испытывает. Я испытал это снисхождение; ибо если бы я не был молодым членом, я бы, безусловно, был, как я признаю, заслуживал, отчитан Палатой за некоторые сильные и нескромные вещи, которые я сказал. Прощайте! Действительно, самое время.

ПИСЬМО CC

LONDON, March 26, 1754

МОЙ ДОРОГОЙ ДРУГ: Вчера я получил ваше письмо от 15-го из Мангейма, где, я нахожу, вы были приняты в обычном любезном манере; которую, я надеюсь, вы возвращаете в ИЗЯЩНОЙ манере. Поскольку это сезон великой преданности и торжественности во всех католических странах, пожалуйста, узнайте о всех их глупых и помпезных церковных церемониях и постоянно посещайте их; нужно знать их. Я очень рад, что вы написали письмо лорду..., которое, в каждом другом случае, который можно предположить, было, я уверен, и достойным, и благоразумным шагом. Вам будет очень трудно, когда мы встретимся, убедить меня, что у вас могли быть какие-либо веские причины не делать этого; ибо я, ради аргумента, предположу, что я не могу в реальности поверить, что он сказал и сделал худшее, что мог, о вас и с вами; Что тогда? Как вы поможете себе? Вы в ситуации, чтобы навредить ему? Конечно нет; но он, конечно, в ситуации, чтобы навредить вам. Вы бы показали угрюмое, надутое, бессильное негодование? Я надеюсь нет; оставьте этот глупый, бесполезный род негодования женщинам и мужчинам, подобным им, которые всегда руководствуются настроением, никогда не разумом и благоразумием. Это капризное, надутое поведение слишком молодо и подразумевает слишком мало знания мира для того, кто видел так много его, как вы. Пусть это будет одним неизменным правилом вашего поведения — Никогда не показывать малейшего симптома негодования, которое вы не можете до определенной степени удовлетворить; но всегда улыбаться, где вы не можете ударить. Не было бы жизни при дворах, да и вообще в мире, если бы нельзя было скрыть и даже скрыть справедливые причины негодования, которые встречаешь каждый день в активной и занятой жизни. Тот, кто не может овладеть своим настроением достаточно, «pour faire bonne mine a mauvais jeu» (чтобы делать хорошую мину при плохой игре), должен оставить мир и удалиться в какой-нибудь скит, в нечасто посещаемую пустыню. Показывая бесполезное и угрюмое негодование, вы санкционируете негодование тех, кто может навредить вам и кому вы не можете навредить; и даете им тот самый предлог, который, возможно, они желали, для разрыва с вами и причинения вам вреда; тогда как противоположное поведение поставило бы их под ограничения приличия, по крайней мере; и либо сковало, либо разоблачило их злобу. Кроме того, придирчивость, угрюмость и надутость чрезвычайно нелиберальны и вульгарны. «Un honnete homme ne les connoit point» (Честный человек их не знает).

Я чрезвычайно рад слышать, что Вольтер скоро будет в Мангейме: как только он прибудет, прошу вас, передайте ему от меня тысячу комплиментов. Я безмерно восхищаюсь им; и будь то в качестве поэта-эпика, драматурга, лирика или прозаика, я считаю, что к нему справедливо применимо выражение «Nil molitur inepte». Я жажду прочесть его собственное исправленное издание «Анналов Империи», из которых «Краткий хронологический обзор всемирной истории», который я читал, является, полагаю, украденной и несовершенной частью; однако, как бы несовершенен он ни был, он объяснил мне этот хаос истории за семьсот лет яснее, чем любая другая книга до него. Вы совершенно справедливо судите, что я люблю «le style léché et fleuri». Люблю, как и все, кто обладает хоть какими-то способностями и вкусом. Признаюсь, стиль должен быть более или менее «fleuri» в зависимости от предмета; но в то же время я утверждаю, что нет такого предмета, который нельзя было бы должным образом украсить определенной элегантностью и красотой стиля, и который не следовало бы украшать. Что может быть более украшенным, чем философские труды Цицерона? Что более, чем труды Платона? Только их красноречие сохранило и донесло их до нас через столько веков; ибо философия их никчемна, а рассуждения жалки. Но красноречие всегда будет нравиться, и оно всегда нравилось. Изучайте же его; сделайте его предметом своих мыслей и внимания. Приучайте себя излагать элегантно; это хороший шаг к тому, чтобы хорошо говорить в парламенте. Возьмите какой-нибудь политический предмет, обдумайте его, рассмотрите, что можно сказать «за» и «против», а затем изложите эти аргументы на бумаге, на самом правильном и элегантном английском языке, на какой вы только способны. Например, постоянная армия, закон о должностях и т. д.; что касается первого, рассмотрите, с одной стороны, опасности, возникающие для свободной страны от больших постоянных вооруженных сил; с другой стороны, рассмотрите необходимость силы, чтобы отразить силу. Исследуйте, не может ли постоянная армия, хотя сама по себе она является злом, в силу обстоятельств стать необходимым злом и предотвратить большие опасности. Что касается последнего, рассмотрите, насколько должности могут склонить и исказить поведение людей, отвратив их от служения своей стране в сторону неоправданной уступчивости двору; и, с другой стороны, рассмотрите, можно ли предположить, что они окажут такое влияние на поведение людей честных и состоятельных, которые более прочно заинтересованы в постоянном благе своей страны, чем в ненадежной и шаткой службе. Ищите и отвечайте про себя на все аргументы, которые можно привести с той и с другой стороны, и записывайте их элегантным стилем. Это подготовит вас к дебатам и придаст вам привычное красноречие; ибо я бы не дал и гроша за просто праздничное красноречие, демонстрируемое раз или два в сессию в подготовленной декламации, но мне нужно повседневное, готовое и привычное красноречие, чтобы украшать экспромты и дебаты; чтобы сделать дела не только ясными, но и приятными, и чтобы нравиться даже тем, кого вы не можете просветить и кто не желает быть просвещенным. Все это вы можете приобрести и сделать привычным для себя с такими же небольшими усилиями, каких вам стоило научиться танцевать менуэт так хорошо, как вы это делаете. Теперь вы танцуете его механически и хорошо, не задумываясь об этом.

Я удивлен, что вы нашли в Мангейме только одно письмо для меня, ибо вы должны были найти четыре или пять; столько же лежит для вас у вашего банкира в Берлине, и я хотел бы, чтобы они были у вас, потому что я всегда старался вложить в них что-то, что, надеюсь, может быть вам полезно.

Когда мы встретимся в Спа в июле следующего года, нам предстоит много серьезных разговоров, в которых я излью весь свой жизненный опыт, и на который, надеюсь, вы будете полагаться больше, чем на свои собственные юношеские представления о людях и вещах. Со временем вы обнаружите, что большинство из них были ошибочными; и если вы будете следовать им долго, то поймете свою ошибку слишком поздно; но если вы позволите вести себя проводнику, который, как вы уверены, не намерен вас сбить с пути, вы соедините в одном лице две вещи, редко соединимые: живость и дух юности с осторожностью и опытом старости.

В прошлую субботу сэр Томас Робинсон, который был посланником короля в Вене, был объявлен государственным секретарем южного департамента, а лорд Холдернесс принял северный. Сэр Томас принял эту должность неохотно и, как я слышу, с обещанием, что он не будет занимать ее долго. И его здоровье, и его дух плохи — два очень дисквалифицирующих обстоятельства для этой службы; ваши, надеюсь, позволят вам когда-нибудь справиться с ней. Во всяком случае, стремитесь к ней, и если вы потерпите неудачу или падете, пусть о вас хотя бы скажут: «Magnis tamen excidit ausis». Прощайте.

ПИСЬМО CCI

LONDON, April 5, 1754

МОЙ ДОРОГОЙ ДРУГ: Вчера я получил ваше письмо от 20 марта из Мангейма с вложением для мистера Элиота; оно было очень уместным, и я переслал его ему через мистера Харта, который завтра утром отправляется в Корнуолл.

Я очень рад, что вы приучаете себя к переводам; и мне все равно, чего именно, лишь бы вы следили за правильностью и элегантностью своего стиля. «Жизнь Сикста V» — лучшая книга из бесчисленных книг, написанных Грегорио Лети, которого итальянцы совершенно справедливо называют «Leti caca libro». Но я бы предпочел, чтобы вы выбрали для своих переводов какие-нибудь ораторские произведения, будь то древние или современные, латинские или французские, что придало бы вам более ораторский ход мыслей и оборот речи. В своем письме ко мне вы используете два слова, которые, хотя и являются правильным и корректным английским языком, однако из-за долгого неупотребления стали неэлегантными и кажутся теперь чопорными, формальными и в некоторой степени библейскими; первое — это слово NAMELY, которое вы вводите так: YOU INFORM ME OF A VERY AGREEABLE PIECE OF NEWS, namely, THAT MY ELECTION IS SECURED. Вместо NAMELY я бы всегда использовал WHICH IS или THAT IS, that my election is secured. Другое слово — MINE OWN INCLINATIONS: это, безусловно, правильно перед последующим словом, начинающимся с гласной; но это слишком правильно и теперь вышло из употребления как слишком формальное, несмотря на зияние, вызванное MY OWN. У каждого языка есть свои особенности; они устанавливаются обычаем, и, правильны они или нет, им нужно следовать. Я мог бы привести много очень абсурдных примеров в разных языках; но они настолько санкционированы «jus et norma loquendi», что им приходится подчиняться. NAMELY и TO WIT сами по себе очень хорошие слова и способствуют ясности больше, чем относительные местоимения, которые мы теперь подставляем на их место; но, однако, их нельзя использовать, кроме как в проповеди или в каких-то очень серьезных и формальных сочинениях. С языком так же, как и с манерами: и то, и другое устанавливается обычаем людей из высшего света; им нужно подражать, им нужно следовать. Оригинальность простительна только в старости и в уединении; я теперь могу быть настолько оригинальным, насколько мне угодно, а вы — нет. Когда мы встретимся, мы обсудим эти и многие другие пункты, при условии, что вы уделите мне внимание и доверие; без которых бесполезно давать советы как вам, так и кому-либо другому.

Я хочу знать ваше решение, где вы намерены (если можно так выразиться) скоротать время до последней недели июня, когда мы должны встретиться в Спа; я по-прежнему придерживаюсь мнения, которое упоминал вам ранее, в пользу Гааги; но, однако, у меня нет ни малейших возражений против Дрездена или любого другого места, которое вам может понравиться больше. Если вы предпочитаете голландский план, вы можете заехать по пути в Трир и Кобленц, а также в Дюссельдорф: все эти места, я думаю, вы еще не видели. В Мангейме вы, безусловно, можете получить хорошие рекомендательные письма ко дворам двух курфюрстов, Трирского и Кельнского, с которыми вы еще не знакомы; и я хотел бы, чтобы вы знали их всех; ибо, как я часто говорил вам, «olim haec meminisse juvabit». Есть польза в том, чтобы увидеть то, что видели другие, и есть оправданная гордость в том, чтобы увидеть то, чего не видели другие. В первом случае вы равны другим; во втором — превосходите их. Поскольку ваше пребывание за границей теперь будет не очень долгим, прошу вас, пока оно длится, увидеть все и всех, кого можете, и увидеть их хорошо, с заботой и вниманием. Невозможно представить, какое преимущество дает кому-либо то, что он видел больше вещей, людей и стран, чем другие люди в целом; это придает им вес, к ним обращаются, и они становятся объектами внимания общества. Они не теряются ни в какой части светской беседы; они знакомы со всеми местами, обычаями, дворами и семьями, которые могут быть упомянуты; они, как справедливо замечает господин де Мопертюи, «de tous les pays, comme les savans, sont de tous les tems». У вас, к счастью, есть оба этих преимущества: единственный оставшийся момент — «de savoir les faire valoir», ибо без этого можно так же хорошо их не иметь. Помните ту очень верную максиму Лабрюйера: «Qu’on ne vaut dans ce monde que ce qu’on veut valoir». Знание мира научит вас, до какой степени вы должны показывать «que vous valez». Ни в коем случае нельзя, с одной стороны, быть равнодушным к этому; как, с другой стороны, нельзя выставлять это напоказ с аффектацией и в высокомерной манере, но из двух зол лучше показать слишком много, чем слишком мало. Прощайте.

ПИСЬМО CCII

BATH, November 27, 1754

МОЙ ДОРОГОЙ ДРУГ: Я сердечно поздравляю вас с потерей вашей политической девственности, о чем я получил от других очень хороший отчет. Я слышал, что вы были на некоторое время остановлены в своем порыве; но перевели дух и закончили его очень хорошо. Я не удивлен и, право, не обеспокоен вашим происшествием; ибо я помню ужасное чувство этой ситуации у самого себя; и так как требуется необычайная доля наглости, чтобы оставаться невозмутимым в таком случае, я не уверен, что я не скорее рад, что вы остановились. Поэтому теперь вы должны думать о том, чтобы постепенно закалять себя, привыкая незаметно к звуку собственного голоса и к действию (пусть и кажущемуся пустяковым) вставания и саждения. Ничто так не будет способствовать этому, как работа в комитетах по выборам по вечерам и по частным законопроектам по утрам. Там, задавая короткие вопросы, предлагая вызвать свидетелей и занимаясь всякого рода мелочами, вы вскоре подготовите себя к тому, чтобы выступать самостоятельно. Мне говорят, что вы очень огорчены своим происшествием, но без причины; прошу вас, пусть это будет для вас скорее шпорой, чем уздой. Упорствуйте, и, поверьте, в конце концов все будет хорошо. Когда я говорю «упорствуйте», я не имею в виду, что вы должны говорить каждый день или в каждых дебатах. Более того, я бы не советовал вам выступать по общественным делам некоторое время, возможно, месяц или два; но я имею в виду, никогда не упускайте из виду эту великую цель; преследуйте ее с осмотрительностью, но преследуйте ее всегда. «Pelotez en attendant partie». Вы знаете, я всегда говорил вам, что публичные выступления — это лишь сноровка, в которой лучше всего преуспеют те, кто больше всего упражняется. Два старых члена парламента, очень хорошие судьи, прислали мне комплименты по этому случаю; и заверили меня, что они ясно видят, что из этого выйдет толк; хотя они и заметили по той естественной растерянности, в которой вы были, что вы не сказали всего, а может быть, и не того, что намеревались. В целом, вы начали очень хорошо и имеете достаточное поощрение, чтобы продолжать. Поэтому усердно посещайте и внимательно наблюдайте за всем, что происходит в Палате; ибо только знание и опыт могут сделать оратора. Но если вам все еще нужно утешение, миссис ———, надеюсь, предоставит его вам; ибо, по моему мнению, она может, если захочет, быть очень утешительной; и с женщинами, как и с выступлениями в парламенте, упорство, безусловно, рано или поздно возьмет свое.

То немногое, во что я здесь играл, я выиграл; но это очень далеко от той значительной суммы, о которой вы слышали. Я играю каждый вечер, с семи до десяти, в вист по кроне, просто чтобы сберечь глаза от чтения или письма в течение трех часов при свечах. Я планирую быть в городе через неделю, и надеюсь привезти с собой гораздо больше здоровья, чем привез сюда. Доброй ночи.

[Мистер Стенхоп, вернувшись в Англию и видя своего отца почти каждый день, стал причиной двухлетнего перерыва в их переписке.]

1756-1758

ПИСЬМО CCIII

BATH, November 15, 1756

МОЙ ДОРОГОЙ ДРУГ: Я получил ваше вчера утром вместе с прусскими бумагами, которые прочел с большим вниманием. Если бы дворы могли краснеть, то дворы Вены и Дрездена должны были бы покраснеть от того, что их ложь так публично и так неопровержимо разоблачена. Первый, полагаю, в следующем году наймет сто тысяч человек, чтобы ответить на обвинение; и если императрица двух Россий соизволит аргументировать столь же убедительным образом, их логика будет слишком сильна для всей риторики короля Пруссии. Я хорошо помню договор, на который так часто ссылаются в этих документах, между двумя императрицами в 1746 году. Короля сильно принуждала императрица-королева присоединиться к нему. Вассенар сообщил мне об этом с этой целью. Я спросил его, нет ли секретных статей; подозревая, что они есть, потому что показной договор был просто безобидным оборонительным. Он заверил меня, что их нет. На что я сказал ему, что, поскольку у короля уже есть оборонительные союзы с этими двумя императрицами, я не вижу, какой пользой его присоединение к этому договору, если он чисто оборонительный, могло бы быть как для него самого, так и для других договаривающихся сторон; но что, однако, если это желательно лишь как знак доброй воли короля, я дам ему акт, по которому его Величество присоединится к этому договору настолько, насколько он в настоящее время связан с соответствующими императрицами оборонительными союзами, существующими с каждой из них, но не более того. Это предложение его ни в коем случае не удовлетворило; что было явным доказательством секретных статей, ныне выведенных на свет, и в которые венский двор надеялся нас втянуть. Я так и сказал Вассенару, и после этого больше не слышал о его приглашении.

Я все еще в недоумении от перемен при дворе, о которых, как я обнаружил, еще не все детали определены. Кто бы мог подумать год назад, что мистер Фокс, канцлер и герцог Ньюкасл — все трое уйдут вместе? И я до сих пор не могу объяснить это; объясните мне, если можете. Я также не могу понять, из-за чего герцог Девонширский и Фокс, которых я считал тесно связанными, могли поссориться в отношении Казначейства; сообщите мне, если знаете. Я никогда не сомневался в благоразумной изменчивости вашего Викария из Брея: Но я удивлен уходом О’Брайена Уиндема из Казначейства, где, как я думал, интерес его зятя Джорджа Гренвилла должен был его удержать.

Почувствовав себя несколько хуже в эти последние два-три дня, я был вынужден принять немного ипекакуаны вчера вечером; и, что вы сочтете странным для рвотного, я изверг все это обратно примерно через час, к моему великому удовлетворению и пользе, что редко бывает при возвращении.

Вы хорошо сделали, что пошли к герцогу Ньюкаслу, у которого, полагаю, больше не будет приемов; однако заходите время от времени и оставляйте свое имя у его дверей, ибо вы имеете перед ним обязательства. Прощайте.

ПИСЬМО CCIV

БАТ, 14 декабря 1756 г.

МОЙ ДОРОГОЙ ДРУГ: Что я могу сказать вам из этого места, где КАЖДЫЙ ДЕНЬ ВСЕ ЕЩЕ КАК ПЕРВЫЙ, хотя отнюдь не так приятно проведенный, как Энтони описывает свой? Те же пустяки сменяют друг друга каждый день у меня, так же регулярно и однообразно, как часы дня. Вы сочтете это утомительным, и так оно и есть; но как я могу помочь этому? Отрезанный от общества своей глухотой и подавленный плохим здоровьем, где я мог бы быть лучше? Вы скажете, может быть, где вы могли бы быть хуже? Только в тюрьме или на галерах, признаюсь. Однако я вижу срок своего пребывания здесь; и я установил в своем уме время для возвращения в Лондон; не приглашенный туда ни политикой, ни удовольствиями, к которым я в равной степени чужд, а просто чтобы быть дома; который, в конце концов, согласно вульгарной поговорке, есть дом, каким бы скромным он ни был.

Политическое урегулирование, как его называют, я обнаружил, отнюдь не урегулировано; мистер Фокс, который заехал в это место по пути к своему брату, где намеревался провести месяц, был остановлен экспрессом, который получил от своих связей, чтобы немедленно прибыть в город; и, соответственно, он выехал отсюда очень рано, два дня назад. У меня был очень долгий разговор с ним, в котором он был, по-видимому, по крайней мере, очень откровенен и общителен; но все же я признаю себя в неведении. В этих делах, как и в большинстве других, частичное знание (а мое в лучшем случае таково) скорее способно привести к ошибке, чем к истине; и наше собственное тщеславие способствует соблазну. Наши догадки выдаются нам за истины; мы хотим знать то, чего не знаем, и часто то, чего не можем знать: так унизительно для нашей гордости одно лишь подозрение в невежестве!

Здесь сообщалось, что императрица России умирает; это было бы действительно счастливым событием для короля Пруссии и неизбежно привело бы к нейтралитету и бездействию, по крайней мере, этой великой державы; что было бы тяжелым весом, снятым с противоположной чаши весов для короля Пруссии. «Augustissima» должна в этом случае делать все сама; ибо хотя Франция, без сомнения, будет много обещать, она, я полагаю, выполнит лишь скудно; так как она не желает ничего лучшего, чем чтобы разные державы Германии разорвали друг друга на куски.

Я надеюсь, вы часто бываете при всех дворах: человек должен сделать свое лицо знакомым там. Долгая привычка незаметно порождает расположение; и знакомство часто делает больше, чем дружба, в том климате, где «les beaux sentimens» не являются естественным ростом.

Прощайте! Я иду на бал, чтобы сберечь глаза от чтения, а ум от размышлений.

ПИСЬМО CCV

BATH, January 12, 1757

МОЙ ДОРОГОЙ ДРУГ: Я спокойно ждал, когда либо ваш досуг, либо ваши склонности позволят вам почтить меня письмом; и наконец получил его сегодня утром, почти через две недели после того, как вы уехали отсюда. Вы скажете, что вам нечего было мне писать; и это, вероятно, правда; но, не имея новостей, всегда есть что сказать тем, с кем желаешь иметь дело.

Ваше наблюдение очень справедливо в отношении короля Пруссии, которого августейший дом Австрии, несомненно, отравил бы век или два назад. Но теперь, когда «terras Astraea reliquit», короли и принцы умирают естественной смертью; даже война ведется трусливо в этот выродившийся век; пощада дается; города берутся, а люди щадятся: даже при штурме женщина едва ли может надеяться на преимущество изнасилования. Тогда как (такова была гуманность прежних дней) пленных убивали тысячами в холодной крови, и великодушные победители не щадили ни мужчин, ни женщин, ни детей. Героические действия такого рода были совершены при взятии Магдебурга. Король Пруссии, безусловно, сейчас в ситуации, которая вскоре должна решить его судьбу и сделать его Цезарем или ничем. Несмотря на марш русских, его великая опасность, на мой взгляд, лежит на западе. У меня нет больших представлений о способностях Апраксина, и я полагаю, что многие прусские полковники переиграли бы его. Но Браун, Пикколомини, Луккезе и многие другие ветераны-офицеры в австрийских войсках — достойные враги.

Мистер Питт, кажется мне, имеет почти столько же врагов, с которыми нужно столкнуться, сколько его прусское Величество. Прежнее министерство и партия герцога, я полагаю, объединятся против него и его друзей-тори; а затем снова поссорятся между собой. Его лучший, если не единственный шанс удержаться был бы в том, если бы он имел достаточно кредита в Сити, чтобы помешать продвижению денег любой администрации, кроме своей собственной; и я встречал здесь некоторых людей, которые думают, что он его имеет.

Я отложил свое путешествие отсюда на неделю, но не более. Я обнаружил, что все еще набираюсь сил и немного поправляюсь здесь, и поэтому не буду останавливаться, пока удача на моей стороне.

Из письма, которое я получил сегодня утром от леди Аллен, я вижу, что вы в очень хороших отношениях с ней; и хорошо для вас быть в таковых, ибо она отличная и горячая заступница.

«A propos» (выражение, которое обычно используется для введения всего, что не имеет к нему отношения), вам следует обратиться к кому-то из людей лорда Холдернесса за разрешением прочесть письма мистера Коупа. Вам не откажут; и чем скорее вы их получите, тем лучше. Я не имею в виду их как модели для вашей манеры письма, а как наброски предмета, о котором вы должны писать.

Если вы не читали «Эссе» Юма, прочтите их; это четыре очень маленьких тома; я только что закончил и чрезвычайно ими доволен. Он мыслит беспристрастно, глубоко, часто по-новому; и, по моему мнению, обычно справедливо. Прощайте.

ПИСЬМО CCVI

BLACKHEATH, September 17, 1757

МОЙ ДОРОГОЙ ДРУГ: Лорд Холдернесс был так любезен, что сообщил мне все письма, которые он получил от вас до сих пор, датированные 15, 19, 23 и 26 августа; а также черновик того, который он написал вам 9-го числа сего месяца. Я очень доволен всеми вашими письмами; и, что еще лучше, могу сказать вам, что король тоже; и он сказал всего три дня назад господину Мюнхгаузену: ОН (имея в виду вас) НАЧИНАЕТ ОЧЕНЬ ХОРОШО, И МНЕ НРАВЯТСЯ ЕГО ПИСЬМА; ПРИ УСЛОВИИ, ЧТО, КАК И БОЛЬШИНСТВО МОИХ АНГЛИЙСКИХ МИНИСТРОВ ЗА ГРАНИЦЕЙ, ОН НЕ СТАНЕТ ЛЕНИВЫМ ВПОСЛЕДСТВИИ. Так что здесь есть и похвала, чтобы польстить, и намек, чтобы предупредить вас. То, что лорд Холдернесс рекомендует вам, будучи по приказу короля, подразумевает также степень одобрения; ибо БОЛЕЕ ЧЕРНЫЕ ЧЕРНИЛА И БОЛЕЕ КРУПНЫЙ ПОЧЕРК показывают, что его Величество, чьи глаза стали слабее, намерен читать все ваши письма сам. Поэтому, прошу вас, не пренебрегайте тем, чтобы достать как можно более черные чернила; и заставить своего секретаря увеличить почерк, хотя «d’ailleurs» он очень хороший.

Если бы я хотел пожелать вам выгодного положения и хорошего дебюта в нем, я не мог бы пожелать вам ничего лучшего, чем то, чем оба они оказались до сих пор. Остальное будет зависеть полностью от вас; и я признаюсь, что начинаю иметь гораздо лучшие надежды, чем имел; ибо я знаю по собственному опыту, что чем больше работаешь, тем охотнее работаешь. Мы все, более или менее, «des animaux d’habitude». Я очень хорошо помню, что когда я был в делах, я писал по четыре или пять часов подряд каждый день охотнее, чем сейчас полчаса; и это совершенно точно, что когда человек посвящает себя делам полдня, остальная половина проходит более весело и приятно. Я почувствовал это так ощутимо, когда был в Гааге, что никогда не ценил компанию так хорошо и не был таким хорошим собеседником сам, как на ужинах в мои почтовые дни. Я считаю Гамбург сейчас «le centre du refuge Allemand». Если у вас есть среди них какие-либо ганноверские «refugies», прошу вас, будьте особенно внимательны к ним. Как вам нравится ваш дом? Удобный ли он? Использовались ли в нем уже «Casserolles»? Вы найдете «les petits soupers fins» менее дорогими и приносящими больше пользы, чем большие обеды для больших компаний.

Я надеюсь, вы написали герцогу Ньюкаслу; я принимаю как должное, что вы написали всем своим собратьям-министрам северного департамента. Ради Бога, будьте усердны, бдительны, активны и неутомимы в своих делах. Вам не нужно ничего, кроме труда и прилежания, чтобы однажды стать тем, кем вы пожелаете, на своем собственном пути.

Мы здесь ни о чем не думаем и не говорим, кроме Бреста, который повсеместно считается объектом нашей великой экспедиции. Великий и важный объект. Я полагаю, дело должно быть решительным, иначе ничего не выйдет. Если мы преуспеем, это заставит Францию разбавить свое вино водой. Что касается моего собственного частного мнения, признаюсь, я скорее желаю, чем надеюсь на успех. Однако, если наша экспедиция провалится, «Magnis tamen excidit ausis», и это будет лучше, чем наша недавняя вялая манера ведения войны.

Упомяну вам человека, к которому я очень равнодушен, имею в виду себя: я все еще прозябаю так же, как когда мы расстались; но думаю, что начинаю чувствовать осень года, так же как и осень своей собственной жизни. Я чувствую внутреннюю неловкость, которую примерно через три недели повезу с собой в Бат, где надеюсь избавиться от нее, как и в прошлом году. Лучшим сердечным средством, которое я мог бы принять, было бы время от времени слышать о вашем усердии и прилежании; ибо в этом случае я бы, следовательно, слышал о вашем успехе. Помните свой собственный девиз: «Nullum numen abest si sit prudentia». Ничего нет вернее. Ваш.

ПИСЬМО CCVII

BLACKHEATH, September 23, 1757

МОЙ ДОРОГОЙ ДРУГ: Я получил только позавчера ваше письмо от 3-го числа из штаб-квартиры в Зельзингене; и, кстати, это только второе, которое я получил от вас с момента вашего прибытия в Гамбург. Какова бы ни была причина вашего отъезда в армию, я одобряю эффект; ибо я хочу, чтобы вы, насколько это возможно, видели все, что можно увидеть. Это истинно полезное знание, которое информирует и улучшает нас, когда мы молоды, и развлекает нас и других, когда мы стары; «Olim haec meminisse juvabit». Я хотел бы, чтобы вы (но я знаю, что вы не будете) записывали в книгу, хотя бы краткую заметку обо всем, что вы видите или слышите, что очень примечательно: я не имею в виду немецкий АЛЬБОМ, набитый именами людей и латинскими сентенциями; но я имею в виду такую книгу, которую, если вы не ведете сейчас, тридцать лет спустя вы отдали бы большие деньги за то, чтобы вели. «A propos de bottes», ибо мне говорят, что он всегда носит свои; был ли его Королевское Высочество очень любезен к вам или нет? У меня есть сомнения на этот счет. Нейтралитет, который он заключил с маршалом де Ришелье, предотвратит ту кровавую битву, которую вы ожидали; но что скажет на это король Пруссии — другой вопрос. Он был нашим единственным союзником; в настоящее время, вероятно, у нас нет ни одного в мире. Если король Пруссии сможет добраться до господина де Субиза и имперской армии до того, как другие войска присоединятся к ним, я думаю, он победит их, но что потом? Ему предстоит столкнуться с тремястами тысячами человек впоследствии. Он должен подчиниться; но он может сказать с правдой: «Si Pergama dextra defendi potuissent». Недавнее действие между пруссаками и русскими лишь проредило человеческий род, не дав ни одной из сторон победы; что ясно из того, что каждая сторона претендует на нее. Честное слово, наш вид очень дорого заплатит за ссоры и амбиции немногих, и отнюдь не самых ценных его представителей. Если бы многие были мудрее, чем они есть, немногие должны были бы быть спокойнее и, возможно, были бы справедливее и лучше, чем они есть.

Гамбург, я обнаружил, кишит графами, графинями, фюрстами и фюрстинами, высочествами и светлостями. Я рад этому, ибо вы неизбежно должны быть в их среде; и я еще больше рад, что, находясь в их среде, вы неизбежно должны быть под некоторым ограничением церемоний; вещь, которую вы не любите, но которая, однако, очень полезна.

Я просил вас в своем последнем письме, и повторяю это снова в этом, дать мне отчет о вашей частной и домашней жизни.

Как вы проводите свои вечера? Есть ли у них в Гамбурге то, что в Париже называют «des Maisons», куда ходят без церемоний, ужинают или нет, как кому угодно? Приняты ли вы в каком-нибудь обществе? Есть ли у вас какие-нибудь разумные собратья-министры, и какие? Что за штука ваши оперы? В нежном, я сомневаюсь, что они преуспевают; ибо «mein lieber schatz» и другие нежности тевтонского языка, на мой взгляд, звучали бы посредственно, положенные на мягкую музыку; для бравурных частей я высокого мнения о них; и «das, der donner dich erschlage», должно, без сомнения, составить потрясающе прекрасный кусок «recitativo», когда произносится разгневанным героем под грохот целого оркестра, включая барабаны, трубы и валторны. Расскажите мне все свое распределение дня, в котором, надеюсь, четыре часа, по крайней мере, священны для письма; другие не могут быть лучше использованы, чем в ЛИБЕРАЛЬНЫХ удовольствиях. Короче говоря, дайте мне полный отчет о себе, в вашем неминистерском характере, вашем инкогнито, без ваших «fiocchi». Я люблю видеть тех, в ком я заинтересован, в их неглиже, а не в гала-форме; я лучше знаю их так. Я рекомендую вам, «etiam atque etiam», метод и порядок во всем, за что вы беретесь. Соблюдаете ли вы это в своих счетах? Если нет, вы будете нищим, даже если бы получали жалование испанского чрезвычайного посла, которое составляет тысячу пистолей в месяц; и в ваших министерских делах, если у вас нет регулярных и установленных часов для тех или иных частей, вы будете в спешке и путанице герцога Н——-, делая все наполовину, и ничего хорошо или скоро. Я полагаю, вы были на пирах по всему дипломатическому корпусу в Гамбурге, за исключением господина Шампо; с которым, однако, я надеюсь, вы живете «poliment et galamment» во всех третьих местах.

Лорда Лаудона здесь сильно винят за его «retraite des dix milles», ибо говорят, что у него было более этого числа, и он мог, следовательно, действовать наступательно, вместо того чтобы отступать; особенно так как его отступление было вопреки единодушному мнению (как теперь говорят) военного совета. В нашем министерстве, я полагаю, дела идут довольно спокойно, ибо герцог Н. не донимал меня эти два месяца. Когда его Королевское Высочество приедет, что, я принимаю как должное, он сделает очень скоро, великий нажим, я полагаю, будет сделан на его светлость и мистера Питта; но без эффекта, если они согласятся, как это очевидно в их интересах; и в этом случае их парламентская сила поддержит их против всех атак. Вы можете помнить, я сказал сначала, что популярность вскоре будет на стороне тех, кто выступал против популярного закона о милиции; и теперь это проявляется так с удвоенной силой почти в каждом графстве Англии, из-за бунтов и восстаний народа, который клянется, что не будет завербован. Этот глупый план должен поэтому быть отброшен, так тихо, как может быть. Теперь, когда я сказал вам все, что знаю, и почти все, что думаю, желаю вам хорошего ужина и доброй ночи.

ПИСЬМО CCVIII

BLACKHEATH, September 30, 1757

МОЙ ДОРОГОЙ ДРУГ: У меня так мало дел, что я удивлен, как я могу найти время писать вам так часто. Не смотрите с изумлением на кажущийся парадокс; ибо это несомненная истина, что чем меньше у человека дел, тем меньше времени он находит, чтобы их сделать. Человек зевает, откладывает, он может сделать это, когда захочет, и поэтому редко делает это вообще; тогда как те, у кого много дел, должны (используя вульгарное выражение) взяться за них; и тогда они всегда находят достаточно времени, чтобы их сделать. Я надеюсь, ваш собственный опыт к этому времени убедил вас в этой истине.

Я получил ваше последнее от 8-го числа. Теперь все кончено с очень великим человеком, который все еще будет очень великим человеком, хотя и очень несчастным. У него есть качества ума, которые ставят его выше досягаемости этих несчастий; и если он будет сведен, как, возможно, может быть, к «marche» Бранденбурга, он всегда найдет в себе утешение, и во всем мире кредит философа, законодателя, покровителя и профессора искусств и наук. Он потеряет только славу завоевателя; жестокую славу, которая возникает из уничтожения человеческого рода. Если бы ему было какое-то удовлетворение знать, я мог бы сказать ему, что он в это время самый популярный человек в этом королевстве; вся нация разъярена тем нейтралитетом, который ускоряет и завершает его крах. Между нами говоря, король был не менее разъярен этим сам, когда увидел условия этого; и это повлияло на его здоровье больше, чем все, что произошло раньше. Действительно, это кажется мне добровольной уступкой самого худшего, что могло случиться в худшем случае. Мы теперь начинаем думать, что наша великая и секретная экспедиция предназначена для Мартиники и Сан-Доминго; если это правда, и мы преуспеем в попытке, мы вернем, а французы потеряют одну из самых ценных отраслей торговли — я имею в виду сахар. Французы теперь снабжают все иностранные рынки в Европе этим товаром; мы снабжаем им только себя. Это было бы для нас некоторым возмещением за нашу неудачу или плохое поведение в Северной Америке; где лорд Лаудон с двенадцатью тысячами человек считал себя не ровней французам с семью; и адмирал Холборн с семнадцатью линейными кораблями отказался атаковать французов, потому что у них было восемнадцать и больший вес МЕТАЛЛА, согласно новой морской фразе, которая была неизвестна Блейку. Я слышу, что письма были отправлены обоим с очень строгими выговорами. Мне говорят, и я верю, что это правда, что мы ведем переговоры с корсиканцами, я не скажу повстанцами, но защитниками своих естественных прав; чтобы принять их и любую форму правления, которую они сочтут нужным установить, под нашу защиту, при условии, что они передадут нам порт Аяччо; который может быть сделан настолько сильным и настолько хорошим, что будет полным эквивалентом потери порта Маон. Это, на мой взгляд, очень хороший план; ибо хотя корсиканцы — кучка жестоких и вероломных негодяев, они в этом случае будут связаны с нами своим собственным интересом и своей собственной опасностью; твердая гарантия с мошенниками, хотя никакой с дураками. Его Королевское Высочество герцог ожидается здесь ежечасно: его прибытие вызовет некоторую суету; ибо я считаю, что это верно, что он полон решимости сделать нажим на герцога Н., Питта и Ко.; но это будет безрезультатно, если они продолжат соглашаться, как, к МОЕМУ ДОСТОВЕРНОМУ ЗНАНИЮ, они делают в настоящее время. Этот парламент — их, «caetera quis nescit»?