«Жизнь и переписка Дэвида Юма, том 1»

Направленность «Истории» оказалась неожиданной и необъяснимой. В своем философском исследовании принципов правления, написанном во времена острой партийной борьбы, он с дерзким и спокойным пренебрежением отбросил теории произвольной прерогативы и божественного права. Его утилитарная теория представляла благо народа, а не волю или выгоду одного человека или небольшой группы людей, как истинную цель правления. Харрингтон, Милтон и Сидни не высказывали мнений, более демократичных, чем его собственные. «Мало что, — говорит критик, привыкший прослеживать литературные аномалии до их причин в умах авторов, — кажется более необъяснимым и, по правде говоря, абсурдным, чем то, что Юм принял сторону людей высокой церкви и высокой монархии. Преследования, которым он подвергался в юности со стороны пресвитериан, возможно, повлияли на его церковные пристрастия. Но то, что он встал на сторону Тюдоров и Стюартов против народа, кажется совершенно несовместимым со всеми великими чертами его характера. Его непревзойденная проницательность должна была с презрением смотреть на нелепые аргументы, которыми поддерживалось jus divinum. Его природное доброжелательство должно было подсказать ему жестокость подчинения удовольствий тысяч людей капризам одного бесчувственного индивида; а его собственная практическая независимость в частной жизни могла бы научить его ценить те чувства, которые он так злонамеренно высмеивал».

По правде говоря, не похоже, чтобы Юм начал свою работу с намерением принять сторону в политике того времени; скорее симпатия, нежели рациональное убеждение или политическая предвзятость, продиктовали его пристрастность. Его заблуждения относительно состояния конституции и ранних основ британских свобод можно отнести на счет другой причины; но в своем подходе к вопросу между Карлом I и его противниками он, по-видимому, начал с замысла сохранить строгий нейтралитет; постепенно почувствовал, как его симпатии колеблются, — поначалу сдерживал их, затем позволил им слегка отклонить его от ровного срединного пути и, наконец, позволил им овладеть его мнениями; мнениями, которые в своей форме выражения все еще сохраняли тот тон спокойного беспристрастия, с которого он начал. В труде Кларендона — ученого, джентльмена, достойного и элегантного писателя, человека с высокими и мужественными чувствами — он нашел привлекательного проводника. Глядя на структуру повествования Юма, мы видим, что Кларендон был тем автором, чей отчет о великом конфликте был главным образом в его уме; и, вчитываясь в его слова и идеи, он должен был в некоторой мере ощутить влияние этого убедительного писателя. Продолжая свое повествование, он находил с одной стороны утонченность и героизм, возвышенное и образованное духовенство, рыцарственную аристократию, утонченный двор — все то «божество», что «ограждает короля», за которым следовала вся печальная торжественность павшего величия — неблагоприятная борьба, переносимая с твердым мужеством, и унижение и смерть, встреченные с терпеливым великодушием. С другой стороны представали плебейские мысли, грубая неотесанная речь, варварский и нелепый фанатизм и успех, увенчанный неблагородным торжеством. Его философское безразличие уступило перед такими искушениями, и он пошел по пути своих симпатий. Тем не менее он никогда не позволял себе смело и отчетливо заявить о своей партийности: он все еще носил значок нейтралитета; и, возможно, верил, что не отклоняется ни вправо, ни влево. Один красноречивый писатель так ярко описал тон его «Истории»:

Юм, не утверждая положительно больше того, что может доказать, придает значимость всем обстоятельствам, которые могут поддержать его позицию. Он легко скользит мимо тех, что неблагоприятны для нее. Его собственные свидетели получают одобрение и поддержку; утверждения, которые, по-видимому, бросают на них тень сомнения, опровергаются; противоречия, в которые они впадают, объясняются; приводится ясный и связный реферат их показаний. Все, что предлагается с другой стороны, подвергается тщательнейшему изучению; каждое подозрительное обстоятельство становится поводом для комментариев и инвектив; то, что нельзя отрицать, смягчается или обходится молчанием. Иногда делаются даже уступки; но эта коварная откровенность лишь усиливает эффект этой огромной массы софистики.

И все же, когда в действиях республиканской партии было что-то величественное и торжественное — когда они не были связаны с грубой стражей и их оскорблениями павшему величию Англии; с длинными псалмами, длинными проповедями и длинными лицами пуритан; с «Trouble-world» Лилберном, «Praise-God» Бэрбоном или эксцентричным, упрямым, неисправимым Уильямом Прином, — он мог использовать легкое величие своего языка, чтобы окружить их подобающим достоинством тона; и делал это с явным удовольствием. Вспомните его описание заседания Долгого парламента и приготовлений к суду над королем перед Высшим судом правосудия.

По-видимому, он нередко ощущал противоречия, которые должны быть заметны между тоном его исторических и политическими доктринами его философских трудов; и его попытки примирить их друг с другом иногда лишь делают эту разницу более заметной. Говоря об акте вынесения приговора Карлу I, он замечает: «Если когда-либо, по какому-либо случаю, было похвально скрывать истину от народа, то следует признать, что доктрина сопротивления дает такой пример; и что все умозрительные мыслители должны соблюдать в отношении этого принципа то же осторожное молчание, которое законы при любом типе правления всегда предписывали самим себе». Можно представить себе конгресс коронованных особ или конклав кардиналов, принимающих такую точку зрения и решающих в тот же момент, что она должна храниться в тайне, как в могиле. Но чтобы человек говорил о праве на сопротивление как о существующем, заявлял, что знание о нем не должно распространяться, и печатал и публиковал это в книге на своем родном языке — это, безусловно, такая же поразительная аномалия, какую только может продемонстрировать история практических противоречий.

Из-за своего мнения о том, как аббат Ле Блан перевел его «Политические рассуждения» на французский язык, он выразил в следующем любезном письме пожелание, чтобы «История» имела преимущество быть переведенной той же рукой.

Юм аббату Ле Блану.

«Эдинбург, 15 октября 1754 г.

Сэр, — Вы получите вместе с этим письмом экземпляр первого тома моей «Истории Великобритании», который будет опубликован следующей зимой в Лондоне. Честь, которую Вы оказали мне, переведя мои «Политические рассуждения», внушает мне честолюбивое желание, чтобы этот труд был переведен той же превосходной рукой. Огромное любопытство к событиям, изложенным в этом томе, украшенным Вашим элегантным пером, могло бы привлечь внимание публики. Если Вы не возьметесь за этот перевод, я отчаиваюсь когда-либо увидеть его выполненным удовлетворительным образом. Многие тонкости в английском правительстве, многие обычаи, свойственные этому острову, требуют разъяснения; и необходимо будет сопроводить перевод некоторыми примечаниями, пусть даже краткими, чтобы сделать его понятным для иностранцев. Никто, кроме человека, столь же хорошо знакомого с Англией и английской конституцией, как Вы, не может претендовать на то, чтобы прояснить неясности или объяснить возникающие трудности. Если в какой-то момент Вы окажетесь в затруднении, будьте добры сообщить мне. Я не пожалею усилий, чтобы разрешить все сомнения и передать все те знания, которые я мог приобрести в ходе моего долгого и усердного изучения предмета. Расстояние между нами не должно быть препятствием для этой переписки. Если Вы будете часто радовать меня своими письмами, я смогу оказать Вам ту же услугу, как если бы я имел счастье жить по соседству с Вами и мог контролировать весь перевод. В этой попытке знание двух языков — лишь одно из обстоятельств, квалифицирующих человека как переводчика. Хотя Ваши достижения в этом отношении известны всему миру, признаюсь, что я больше полагаюсь на дух размышления и рассуждения, который Вы проявляете; и я ожидаю, что мой труд не только будет оценен по справедливости, но даже получит значительные улучшения, проходя через Ваши руки. Я с большим уважением, сэр, Ваш покорнейший и преданнейший слуга».

Аббат принял предложение с восторгом: он предложил переводить с рвением не только почитателя прославленного автора, но и его друга. Он просил Юма отложить публикацию на некоторое время в Лондоне и присылать ему листы с величайшей быстротой, чтобы его не опередила та многочисленная армия скорописцев, которые готовы по приказу книготорговцев переводить подобные труды, не зная английского или даже французского языка. Голландия в тот период была большим книжным рынком, и там аббат нашел соперников еще более расторопных; ибо он был вынужден написать Юму в то время, когда, по-видимому, почти не продвинулся в своей работе, заявляя, что он обескуражен перспективой немедленного появления перевода в Голландии, где для перевода превосходных книг на французский язык нанимают людей, пригодных лишь для производства бумаги. В конце концов, столкнувшись с множеством препятствий, он сообщает, что передал работу в руки другого лица.

Юм доктору Клефейну.

«18 октября 1754 г.

Дорогой доктор, — Я получил Ваше любезное письмо, за которое благодарю. Бедняга Абер разочарован чередой северных уловок, увы — что тут скажешь. Я отдал распоряжение доставить Вам экземпляр моей «Истории», как только он прибудет в Лондон, и до того, как она будет опубликована. Не давайте его читать, пока она не выйдет. В ней нет парадоксов и очень мало кощунства — так мало, как только можно было ожидать. Аббат Ле Блан, который перевел некоторые другие мои произведения, намерен перевести и это, и прилагаемое письмо — часть экземпляра, который я посылаю ему: извините за вольность — Вы, возможно, получите еще несколько пакетов такого же рода, которые, пожалуйста, аккуратно отправьте на почту. Генерал и сэр Генри в городе, они помнят Вас. Эдмонстоун здоров, я только что оставил его в постели. Возможно, я буду в Лондоне насовсем через год или два. Покажите мне, что бережливость может позволить прожить на 120 фунтов в год, и я с Вами: человек литературы всегда должен жить в столице, говорит Бейль. Полагаю, мне больше нечего сказать. Вы признаете, что мой стиль не стал более многословным из-за того, что я пишу кварто. Искренне Ваш» и т. д.

Юм Уильяму Мьюру из Колдуэлла.

«Дорогой Мьюр, — Я отправил Шарпу экземпляр моей «Истории», о котором, надеюсь, Вы выскажете мне свое мнение со всей откровенностью;

Finding, like a friend,

Something to blame, and something to commend.

Первое качество историка — быть правдивым и беспристрастным. Второе — быть интересным. Если Вы не скажете, что я воздал должное обеим сторонам, и если миссис Мьюр не будет жалеть бедного короля Карла, я сожгу все свои бумаги и вернусь к философии.

Я отправлю экземпляр в Париж аббату Ле Блану, который перевел некоторые другие мои произведения; и поэтому Ваши исправления и дополнения все еще могут быть полезны и предотвратят меня от введения в заблуждение или утомления французской нации. Мы также сделаем дублинское издание; и было бы жаль вводить ирландцев в еще большее заблуждение, чем они уже находятся. Я также буду настолько оптимистичен, что буду надеяться на второе издание, когда смогу исправить все ошибки. Вы знаете мою покладистость».

Юм миссис Дайсарт из Экклса.

«9 октября.

Дорогая мадам, — Поскольку я посылаю Вам длинную книгу, позвольте мне написать короткое письмо с этим плодом почти двух лет очень постоянного усердия, моим самым младшим и самым дорогим ребенком. Вам следовало бы прочитать ее раньше; но в хорошую погоду я предвидел, что это доставит некоторые неудобства: либо Вы привяжетесь к чтению меня настолько, что забросите прогулки, верховую езду и полевые развлечения, которые гораздо полезнее любой истории; либо, если этот прекрасный сезон соблазнит Вас, я должен буду лежать в углу, заброшенный и забытый. Уверяю Вас, я бы обиделся, если бы со мной так поступили. Теперь, когда погода наконец испортилась, длинные вечера соединились с ветром и дождем, а камин стал самым приятным объектом, новая книга, особенно если она написана другом, может оказаться нелишней. В ожидании, что Вы будете изучать меня сначала с удовольствием, а затем с легкостью, я жду Ваших замечаний, а также замечаний мистера Дайсарта и Солиситора. Виг я или тори? Протестант или папист? Шотландец или англичанин? Надеюсь, вы не все согласны в этом вопросе и что между вами есть споры о моих принципах. Мы никогда не видим Вас в городе, а я никогда не могу выбраться в деревню; но надеюсь, что сохраняю место в Вашей памяти. Я и т. д.

«P.S. — Я видел новую некрещеную пьесу Джона Хьюма, и это очень хорошая вещь. Он теперь обнаруживает большой талант к театру».

[Написано вверху.] «Я должен просить Вас ни в коем случае не давать книгу из дома до середины ноября; любой может прочитать ее в доме».

В продолжении письма, часть которого, касающаяся Блэклока, была процитирована выше, он так спрашивает мнение Адама Смита об «Истории»:

«Прошу Вас, скажите мне, и скажите искренне, какой успех имела моя «История» среди судей у Вас. Я имею в виду доктора Каллена, мистера Бетема, миссис Бетем, мистера Личмана, мистера Мьюрхеда, мистера Кроуфорда и т. д. Смею ли я предположить, что она была сочтена достойной изучения и что ее достоинства перевешивают ее недостатки? Я очень хочу знать свои ошибки; и готов поклясться, что Вы считаете меня достаточно покладистым, чтобы быть столь ветеранским автором. Я, правда, не надеюсь вскоре иметь возможность исправить свои ошибки; этот тираж такой огромный. Продажи, действительно, были очень большими в Эдинбурге; но как они идут в Лондоне, мы точно не информированы. Во всяком случае, я желаю накапливать наставления; и поскольку Вы сейчас свободны (я имею в виду, у Вас нет ничего, кроме Вашего класса, который для Вас является сравнительным бездельем), я буду настаивать на том, чтобы услышать Вас».

«Эдинбург, 17 декабря 1754 г.»

Следующее письмо, все еще на ту же тему, представляет имя нового корреспондента.

Юм графу Балкарресу.

«Эдинбург, 17 декабря 1754 г.

Милорд, — Я действительно намеревался засвидетельствовать свое почтение Вашей светлости в эту жатву; но я вошел в такую затворническую, прилежную привычку, что считаю себя пригодным только для общения с книгами; и как бы я ни притворялся, что знаком с мертвыми королями, я стану совершенно непригодным для моих друзей и современников. Кроме того, великая пропасть, которая пролегла между нами, пугает меня. Я не только очень страдаю от морской болезни, но часто едва могу оправиться от нее в течение нескольких дней.

Я очень горд тем, что моя «История», даже при повторном рассмотрении, кажется, имеет что-то терпимое в глазах Вашей светлости. Ее очень много обсуждали и читали здесь, в городе, как мне говорят; и у нее столько же закоренелых врагов, сколько и пристрастных защитников. Несчастье книги, говорит Буало, не в том, что о ней плохо отзываются, а в том, что о ней вообще не говорят. Продажи были весьма значительными здесь, около четырехсот пятидесяти экземпляров за пять недель. Как она преуспела в Лондоне, я не могу точно сказать; только замечаю, что некоторые еженедельные газеты были заняты мной. — Я такой же великий атеист, как Болингброк; такой же великий якобит, как Карт; я не могу писать по-английски и т. д. Я, действительно, замечаю, что книга в целом более приятна тем, кого называют тори; и я верю, главным образом по той причине, что, не имея должностей для раздачи, они естественно более умеренны в своих ожиданиях от писателя. Виг, который может дать сотни в год, не удовлетворится малыми жертвами истины; и большинство авторов готовы купить благосклонность по столь разумной цене.

Я хотел бы, чтобы в моей власти было провести это Рождество в Балкарресе. Я был бы рад сопровождать Вашу светлость в Ваших сельских улучшениях и вернуться оттуда, чтобы с удовольствием насладиться комфортом Вашего камина. Вы наслаждаетесь миром и довольством, милорд, чего вся власть и богатство нации не могут дать нашим правителям. Все министерство, говорят, в ссоре. Эту ссору, надеюсь, они разрешат между собой и не будут пытаться втянуть нас, как прежде, делая вид, что это для нашего блага. Мы не будем одурачены дважды в жизни.

Имею честь быть, милорд, Вашей светлости покорнейшим и преданнейшим слугой».

Литературный успех, который удовлетворил бы Юма, должен был быть немалым. Хотя он не был ни в каком смысле тщеславным человеком, ни искателем мимолетных аплодисментов, он был жаден до славы; и то, что для других было бы выдающимся успехом, в его глазах едва ли поднималось выше неудачи. Его выражения по поводу приема его «Истории» имеют оттенок болезненности. В меморандуме Джона Хоума о его последних беседах говорится, что «он возвращался к теме, не редкой для него, а именно к замыслу погубить его как автора со стороны людей, которые были министрами при первой публикации его «Истории»». В его «собственной жизни», написанной в то же время, единственный по-настоящему горький по тону отрывок дает более полное выражение подобному чувству: — «Я был, признаюсь, оптимистичен в своих ожиданиях успеха этого труда. Я думал, что я единственный историк, который сразу пренебрег нынешней властью, интересом и авторитетом, а также криком народных предрассудков; и поскольку предмет был подходящим для любого понимания, я ожидал соразмерных аплодисментов. Но жалким было мое разочарование: я был атакован одним криком упреков, неодобрения и даже отвращения; англичане, шотландцы и ирландцы, виги и тори, церковники и сектанты, вольнодумцы и религиозные люди, патриоты и придворные — все объединились в своей ярости против человека, который осмелился пролить великодушную слезу по судьбе Карла I и графа Страффорда; и после того, как первые излияния их ярости прошли, что было еще более унизительно, книга, казалось, погрузилась в забвение. Мистер Миллар сказал мне, что за двенадцать месяцев он продал только сорок пять экземпляров. Я едва ли, действительно, слышал об одном человеке в трех королевствах, значительном по рангу или литературе, который мог бы вынести эту книгу. Я должен сделать исключение только для примаса Англии, доктора Херринга, и примаса Ирландии, доктора Стоуна, что кажется двумя странными исключениями. Эти высокопоставленные прелаты отдельно прислали мне сообщения, чтобы я не падал духом».

«Я был, однако, признаюсь, обескуражен; и если бы в то время не начиналась война между Францией и Англией, я бы, безусловно, удалился в какой-нибудь провинциальный город последнего королевства, сменил бы имя и никогда больше не вернулся бы в свою родную страну. Но поскольку этот план был теперь невыполним, а последующий том был значительно продвинут, я решил набраться мужества и упорствовать».

Эндрю Миллар, соотечественник Юма, примерно в это время сформировал обширные издательские связи в Лондоне. Было достигнуто соглашение, по которому он должен был взять «Историю» под свою защиту — опубликовать последующие тома и продвигать продажу первого. Говорят, что это соглашение было рекомендовано эдинбургскими издателями Юма; и оно показывает, насколько в ту эпоху, как, вероятно, и в эту, даже великий труд может зависеть от усилий издателя, чтобы закрепиться в общественном сознании. Юм имел довольно обширную переписку с Милларом. Многие письма чисто деловые, а иногда и не очень важные; но другие, такие как следующее, имеют некоторый литературный интерес. Юм, по-видимому, задумывал перевод Плутарха, а Миллар, кажется, хотел сделать его редактором лондонской газеты.

Юм Эндрю Миллару.

«12 апреля 1755 г.

Второй том моей «Истории» я легко найду способ передать Вам, когда он будет закончен, исправлен и чисто переписан. Возможно, я сам буду в Лондоне примерно в то время. Я всегда говорил всем своим знакомым, что если первый том и имел немного аспект тори, то второй, вероятно, будет столь же приятен противоположной партии. Два первых принца дома Стюартов были, безусловно, более извинительны, чем два вторых. Конституция была в их время очень двусмысленной и неопределенной; и их парламенты были во многих отношениях непокорными и упрямыми. Но Карл Второй знал, что он наследовал очень ограниченную монархию. Его долгий парламент был снисходителен к нему и даже состоял почти полностью из роялистов. Однако он не мог быть спокойным, ни довольным законной властью. Мне не нужно упоминать притеснения в Шотландии или абсурдное поведение короля Якова Второго. Это очевидные и вопиющие моменты. В целом, я хотел бы, чтобы два тома были опубликованы вместе. Ни одна, ни другая сторона в таком случае не имела бы ни малейшего предлога упрекать меня в пристрастности».

«Я не дам больше повода для недовольства благочестивым, хотя я далек от мысли, что мои вольности в этом отношении были реальной причиной сдерживания продажи первого тома. Они могли дать предлог для осуждения его тем, кто был полон решимости по другим причинам ухватиться за предлоги».

«Прошу Вас, скажите доктору Берчу, если у Вас будет случай увидеть его, что его история об ордере на казнь лорда Лаудона, хотя поначалу я считал ее крайне невероятной, кажется мне в настоящее время гораздо более вероятной. Я нахожу ту же историю в «Staggering State» Скотстарвета, которая была опубликована здесь несколько месяцев назад. Та же история, исходящая из разных каналов, без какой-либо зависимости друг от друга, несет сильный оттенок вероятности. Я говорил с герцогом Гамильтоном, который говорит, что я буду очень желанным гостем, чтобы просмотреть все его бумаги. Я воспользуюсь первой возможностью, чтобы докопаться до сути этого дела; и если я найду какое-либо подтверждение подозрения, обязательно сообщу доктору Берчу. Признаюсь, это самый сильный пример из всех, что дает история, произвольных принципов короля Карла».

«Я сделал попытку с Плутархом и обнаружил, что нахожу в этом удовольствие; но еще не могу составить столь точного представления о времени и усилиях, которые это потребует, чтобы сказать Вам, какую сумму денег я счел бы эквивалентом. Но я обязательно сообщу Вам, как только приду к решению. Необходимые примечания не будут многочисленными — не так много, как в предыдущем издании. Я думаю, что столь громоздкую книгу следует раздувать как можно меньше; и ничего не добавлять, кроме того, что абсолютно необходимо. Небольшая попытка, которую я сделал, убеждает меня, что предприятие потребует времени. Моя манера сочинять медленна, и мне очень трудно удовлетворить самого себя».

Юм Адаму Смиту.

«Эдинбург, 9 января 1755 г.

Дорогой сэр, — Прошу Вас передать мои комплименты Обществу и взять вину на себя, если я не выполнил свой долг и не отправил им в этот раз мою юбилейную работу. Если бы я получил предупреждение за неделю, я смог бы снабдить их. Я охотно отправил бы несколько листов истории Содружества или Протектората; но все они в настоящее время не у меня в руках, и я не смог их отозвать».

«Я думаю, Вы совершенно правы, что фанатизм парламента не имеет ничего общего с великодушием Гиерона. Они сами были яростными преследователями дома, насколько это было в их силах. Кроме того, гугеноты во Франции не подвергались преследованиям; они были действительно мятежными, беспокойными людьми, которых их король не мог привести к повиновению. Французские преследования начались только через шестьдесят лет».

«Ваше возражение против ирландской резни справедливо, но относится не к исполнению, а к предмету. Если бы я описывал резню в Париже, я бы не впал в эту ошибку. Но в ирландской резне ни один выдающийся человек не пал или не умер примечательной смертью. Если красноречие всей главы предосудительно, то это потому, что моя концепция трудилась с слишком великой идеей моего предмета, который там является наиболее важным. Но это несчастье не является необычным. Я» и т. д.

У нас будет еще повод отметить глубокий интерес, который Юм проявлял к трагедии Джона Хоума «Дуглас». Следующее письмо, которое не имеет даты, вероятно, было написано в начале 1755 года и до того, как Хоум совершил свою неудачную поездку в Лондон, чтобы представить свое усилие на суд Гаррика.

Юм Джону Хоуму.

«Дорогой сэр, — С большим удовольствием я не раз перечитывал Вашу трагедию. Она интересна, трогательна, патетична. История проста и естественна; но что меня больше всего радует, так это то, что язык такой чистый, правильный и умеренный. Ради Бога, читайте Шекспира, но выучите наизусть Расина и Софокла. Вам, и только Вам, суждено избавить нашу сцену от упрека в варварстве».

«Я не забыл Вашу просьбу найти недостатки; но поскольку Вы не пронумеровали ни страницы, ни строки в Вашем экземпляре, я не могу указать на конкретные выражения. Я пометил поля и скажу Вам свое мнение, когда буду иметь удовольствие видеть Вас. Более значительные возражения кажутся такими: характер Гленалвона слишком заброшен. Такой человек едва ли существует в природе; по крайней мере, искусственно для поэта предполагать такого, как будто он не мог вести свою басню обычными страстями, немощами и пороками человеческой природы. Характер лорда Барнета недостаточно определен; он колеблется между пороком и добродетелью; что, хотя и не является неестественным, недостаточно театрально или трагично. После того как Анна прожила восемнадцать лет с леди Барнет и все же была лишена секрета, кажется, нет достаточной причины, почему именно в то время ее должны были посвятить в него. Зритель склонен подозревать, что это было для того, чтобы проинструктировать его; очень хорошая цель, действительно, но которая могла быть достигнута тщательным и искусным ведением диалога».

«Кажется, слишком много случайных встреч. Молодой Форман, проходя случайно, спасает лорда Барнета; старый Форман, проходя тем путем, случайно арестован. Почему бы не предположить, что молодой Форман направлялся в замок, чтобы служить под началом лорда Барнета, а старый Форман, имея некоторый намек на его намерение, последовал за ним тем путем?»

[Несколько строк оторваны и потеряны.]

«Не могла ли Анна вернуться к своей госпоже после долгого отсутствия? Это могло бы объяснить больший поток доверия».

Юм Эндрю Миллару.

«Эдинбург, 12 июня 1755 г.

Дорогой сэр, — Я приношу Вам много благодарностей за то, что Вы подумали обо мне в своем проекте еженедельной газеты. Я очень одобряю замысел, как Вы его мне объясняете; и нет никого, с кем я охотнее сотрудничал бы. Но, поскольку у меня в руках другая работа, которая требует большого труда и заботы для завершения, я не могу думать о вступлении в новое предприятие, пока не доведу это до конца. Ваша схема потребовала бы от меня немедленного переезда в Лондон; а я живу здесь, в настоящее время, в великом спокойствии, со всеми моими книгами вокруг меня; и я не могу думать о переменах, пока у меня в руках столь великая работа, как завершение моей «Истории».

«Есть четыре короткие диссертации, которые я держал несколько лет у себя, чтобы отполировать их как можно больше. Одна из них — та, о которой Аллан Рэмси упоминал Вам. Другая — о страстях; третья — о трагедии; четвертая — некоторые соображения, предшествующие геометрии и естественной философии. Все это, я думаю, составило бы том, на четверть меньше моего «Исследования», насколько я могу рассчитать; но было бы уместно напечатать его более крупным шрифтом, чтобы довести до того же размера и цены. Я хотел бы, чтобы он был опубликован около нового года; и я предлагаю Вам собственность за пятьдесят гиней, выплачиваемых при публикации. Вы можете судить по тому, что я столь умерен в своих требованиях, что я не намерен делать никаких слов о сделке. Мне было бы удобнее печатать здесь, особенно одну из диссертаций, где много литературы; но, поскольку рукопись отчетлива и точна, мне было бы нетрудно исправить ее, даже если она будет напечатана в Лондоне. Я оставляю выбор за Вами; хотя я полагаю, что это могло бы быть столь же дешево, удобно и безопасно выполнено здесь. Впрочем, дело мне почти безразлично. Я хотел бы предсказать лучше, чем Вы говорите в отношении моей «Истории»; что Вы ожидаете малых продаж до публикации второго тома. Я надеюсь, что предрассудки рассеются раньше. Я» и т. д.

В 1755 году была предпринята попытка основать периодическое обозрение в Шотландии, характеризующееся более высоким литературным духом и более оригинальным тоном мышления, чем могла похвастаться другая периодическая литература того времени. Оно приняло имя, столь знаменитое в более поздние времена, «Эдинбургское обозрение». С такими авторами, как Смит, Робертсон, Блэр и Джардин, оно не могло не достичь своей цели, насколько это касалось его собственных достоинств; но публика не оценила его превосходство, и оно умерло после двух полугодовых номеров, которые теперь можно найти на полках любопытствующих. Об этом деле Маккензи говорит,

Дэвид Юм не был в числе авторов «Обозрения», хотя мы могли бы подумать, что он был бы первым человеком, чьего сотрудничества они искали бы. Но я думаю, что слышал, что они боялись как его крайней доброты, так и его крайней простоты; что от одного их критика была бы ослаблена или подавлена, а от другой — их секрет обнаружен. Достоинства труда сильно привлекли его внимание, и он выразил свое удивление некоторым из джентльменов, причастных к нему, с которыми он ежедневно встречался, превосходством исполнения, написанного, как он предполагал, из своего незнания предмета, какими-то людьми вне их собственного литературного круга. Было решено сообщить ему секрет за обедом, который был вскоре после этого дан одним из их числа. За тем обедом он повторил свое удивление по поводу «Эдинбургского обозрения». Один из компании сказал, что знает авторов и назовет их мистеру Юму при условии клятвы секретности. «Как принести клятву, — сказал Дэвид со своим обычным остроумием, — человеку, обвиняемому в таком скептицизме, как я? Вы не доверились бы моей библейской клятве; но я поклянусь прекрасным и подобающим никогда не раскрывать Ваш секрет». Ему тогда назвали имена авторов и план работы; но она не продолжалась достаточно долго, чтобы позволить ему внести какие-либо статьи.

Это было суровое суждение для человека, который занимал должность секретаря миссии и заместителя государственного секретаря, что секрет не был в безопасности в его хранении. Возможно, Юм приобрел рассеянные привычки по мелочам. Но он мог вести важные дела со способностью и хранить важные секреты со строгостью. Существует общая склонность находить в природе и привычках глубоких мыслителей невинную простоту относительно проходящих дел мира, которая часто рассеивается при более близком взгляде на их характеры. Юм был небрежен в малых делах; но в серьезных сделках жизни он был проницателен, быстр и энергичен. Хотя он не внес в него вклад, он был обязан некоторыми существенными услугами этому периодическому изданию в конфликте в церковных судах, который, в ходе событий, теперь предстоит рассмотреть.

Юм не был одним из тех, кто, когда они обнаруживают, что мнения, которые они сформировали, расходятся с мнениями остального человечества, выставляют непопулярные части напоказ при свете дня или бросают их в лицо своим противникам. Среди своих близких друзей он мог отпускать лукавые шутки о своих мнениях; используя в отношении них те сильные выражения, которые, как он знал, его противники применили бы к ним. Но он не любил показности любого рода. Он особенно не любил показность сингулярности; и настолько мало он осознавал, что нарушает какие-либо мнения мира, обнародуя плоды своих метафизических спекуляций, что, по-видимому, был очень удивлен, что кто-то должен найти в них какое-либо основание для серьезного возражения, и очень удивлялся, что священнослужители и другие должны считать его неподходящим человеком, чтобы быть профессором моральной философии или учителем молодежи. «Rara temporum felicitas, ubi sentire quæ velis, et quæ sentias dicere, licet» было девизом его первого труда; и он, кажется, думал, что жил в эпоху, когда спекуляция могла парить с нестрижеными крыльями и когда его мнения будут подвергаться сомнению только перед трибуналом разума.

Во всем этом, однако, он теперь обнаружил, что ошибался и что были люди, которые, претендуя на то, чтобы иметь попечение об этих делах и знать окончательное суждение относительно них, считали правильным исполнить его на земле, наказывая человека, чьи мнения отличались от их собственных. Душой этого крестового похода был некий преподобный Джордж Андерсон, беспокойное, огненное, настойчивое существо, вероятно, большой полемической известности в свое время, наблюдаемый всеми наблюдателями, когда он проходил через город, Боанергес в церковных судах; но теперь известный только через выдающееся положение тех, против кого была направлена ярость его рвения. Юм был не единственным объектом преследования. Другая дичь была поднята в то же время в лице его друга, лорда Кеймса. Несколько примечательно, что именно против последнего преследование было наиболее настойчивым и горьким. Он, безусловно, не был человеком, который мог спровоцировать такие атаки. Правда, он вмешивался в опасные предметы, но делал это с большой осторожностью и мастерством. Воспитанный для практики адвокатуры в то время, когда адвокат часто чувствовал искушение внушить доктрины, которые не могли быть провозглашены без риска, он стал подобен химику, который эксперт в безопасном манипулировании детонирующими материалами. Тем не менее он совершил узкий побег; ибо, поскольку он был возведен на скамью в 1752 году, любое разбирательство церковным судом, претендующим на то, чтобы подвергнуть его наказанию, временному или вечному, как бы легко оно ни пало на философа, могло бы иметь тенденцию существенно повредить полезности судьи.

Труд Кеймса, который был опубликован в 1751 году и озаглавлен «Эссе о принципах морали и естественной религии», несет явные следы того, что был написан в оппозиции к мнениям, изложенным Юмом, хотя автор, вероятно, не хотел подвергать труды своего доброго друга одиозности, делая конкретную ссылку на них. Ясно, что он считал свои собственные мнения, вероятно, столь очень популярными среди ортодоксов, что было бы злым делом по отношению к своему другу упомянуть его как пропагандиста взглядов с другой стороны. В своем объявлении он сказал, что целью его книги было «подготовить путь для доказательства существования Божества», и Эссе заканчиваются молитвой. Их ведущий принцип заключается в том, что согласно доктрине предопределения не может быть свободы для человеческих существ в обычном принятии термина, в то время как Божество, тем не менее, для мудрых целей, которые мы не можем постичь, вложило в нашу расу чувство, что мы свободны. Некоторые держали, что, в то время как схема предопределения была выставлена Юмом как простая метафизическая теория, Кеймс соединил ее с жизненной религией. Он имел несчастье, однако, писать в философском тоне; и те, кто составлял себя судьями предмета, кажется, взяли пример со строгого отца, который, когда есть ссора в детской, наказывает обе стороны, потому что ссора — это вещь, не разрешенная в доме. В письме к Майклу Рэмси Юм говорит, в продолжение отрывка, напечатанного выше: «Видели ли Вы Эссе нашего друга Гарри? Они хорошо написаны и являются необычным примером обязывающего метода ответа на книгу. Философы должны судить о вопросе; но духовенство уже решило его и говорит, что он так же плох, как я! Более того, некоторые утверждают, что он хуже — настолько, насколько предательский друг хуже открытого врага». Доктор Блэр считается чемпионом Кеймса; и следующее уведомление о его связи с полемикой, данное Маккензи, является ценным и поучительным.

Это достаточно странное совпадение с некоторыми церковными разбирательствами, примерно пятьдесят лет спустя, что доктор Блэр, в защиту Эссе своего друга, прямо заявляет, что одной целью этих Эссе было опровергнуть то, что казалось ему очень опасной доктриной, удерживаемой автором некоторых других Эссе, тогда недавно опубликованных (мистером Дэвидом Юмом), что ни по какому принципу в человеческой природе мы не можем обнаружить никакой реальной связи между причиной и следствием. Согласно доктору Блэру, объектом одного из Эссе лорда Кеймса является показать, что хотя такая связь не обнаруживается разумом и процессом аргументативной индукции, существует, тем не менее, реальная и очевидная связь, которую каждый интуитивно воспринимает между следствием и его причиной. Мы чувствуем и признаем, что каждое следствие подразумевает причину; что ничто не может начать существовать без причины своего существования. «Мы не оставлены, — говорит автор Оправдания, — собирать нашу веру в Божество из выводов и заключений, выведенных через промежуточные шаги, многие или немногие. Как несчастно было бы для большой массы человечества, если бы это было необходимо!»

Первая атака была сделана в памфлете под названием «Оценка прибыли и убытка религии, лично и публично заявленная: иллюстрированная со ссылкой на «Эссе о морали и естественной религии»», опубликованном в Эдинбурге в 1753 году; труд самого Андерсона, наделенный всеми признаками своего автора. Это было направлено против одного Кеймса; но за ним последовал в 1755 году памфлет, в котором под именем Софо он был соединен с Юмом, так: «Анализ моральных и религиозных чувств, содержащихся в трудах Софо и Дэвида Юма, эсквайра, адресованный вниманию преподобных и достопочтенных членов Генеральной Ассамблеи Церкви Шотландии». «Мой замысел, — говорит автор, — проанализировать труды этих знаменитых авторов, давая их собственные выражения под разными заголовками, к которым они, кажется, принадлежат. Этот метод, я полагаю, не только даст ясный взгляд на чувства этих джентльменов, но и является таким, который они сами должны позволить быть наиболее честным и откровенным; потому что если, излагая предложение, я случайно ошибусь в их значении, их собственные слова, добавленные, должны немедленно воздать им должное». С этим предисловием писатель располагает свои цитаты под такими заголовками, как: «Всякое различие между добродетелью и пороком является чисто воображаемым»; «Прелюбодеяние очень законно, но иногда не целесообразно» и т. д.

Была опубликована ответная брошюра под названием «Замечания к брошюре, озаглавленной "Анализ моральных и религиозных взглядов, содержащихся в трудах Софо и Дэвида Юма, эсквайра"». [428:1] Ссылаясь на хвастливую серию точных цитат своих оппонентов, автор этого ответа пишет: «Если будут обнаружены отрывки, которые не являются ни словами, ни мыслями автора, то эту ложь нельзя ни смягчить, ни оправдать». А затем, приведя образец этих «точных» цитат, он говорит:

«На всей этой странице нет такого предложения, как нет и такой мысли. Отрывок с самого начала выглядит следующим образом» и т. д., и он продолжает: «Выхватывать разрозненные предложения, произвольно сшивать их вместе, опускать оговорки или замечания, с которыми излагается суждение; можно ли это назвать представлением взглядов автора? Надеюсь, меня не сочтут склонным к чему-то нелепому, когда я отошлю читателя к известному трактату декана собора Святого Патрика, в котором инквизиторский метод толкования в Римской церкви представлен столь справедливой и суровой насмешкой, что вызывает отвращение. Si non totidem sententiis, ast totidem verbis; si non totidem verbis, ast totidem syllabis; si non totidem syllabis ast totidem literis. Это подлинная логика преследования». [429:1]

Этот вопрос был вынесен на рассмотрение непосредственно следующей Генеральной ассамблеи, состоявшейся в 1755 году; ею была принята общая резолюция, выражающая «величайшее отвращение» Церкви к «нечестивым и неверным принципам», а также «глубочайшую озабоченность в связи с распространением неверия и безнравственности, принципы которых, к позору нашего века и нации, столь открыто провозглашаются в нескольких книгах, опубликованных в последнее время в нашей стране и которые, увы, слишком хорошо нам известны». Но этой общей анафемы оказалось недостаточно, чтобы удовлетворить благочестивое рвение мистера Андерсона, который в преддверии заседания Ассамблеи 1756 года написал еще одну брошюру под названием «Неверие как надлежащий объект порицания».

Первым шагом в законодательной деятельности Генеральной ассамблеи является внесение на ее рассмотрение овертюры (предложения), которая предварительно получила одобрение либо одного из низших церковных судов, либо комитета Ассамблеи по подготовке овертюр. В таком комитете 28 мая 1756 года было предложено передать на рассмотрение Ассамблеи следующую овертюру.

«Генеральная ассамблея, считая своим долгом сделать все возможное, чтобы остановить рост и распространение неверия; и принимая во внимание, что, поскольку в последние годы в этой стране начали публиковаться невернические сочинения, против которых они до сих пор выступали лишь в общих чертах, существует некий человек, именующий себя Дэвид Юм, эсквайр, который дошел до такой степени дерзости, что публично объявил себя автором книг, содержащих самые грубые и открытые нападки на славное Евангелие Христа и принципы, явно подрывающие даже естественную религию и основы морали, если не устанавливающие прямой атеизм: поэтому Ассамблея назначает следующих лиц . . . . . . . . . в качестве комитета для расследования трудов этого автора, вызова его к себе и подготовки вопроса к следующей Генеральной ассамблее».

Вопрос обсуждался с обычной для таких органов остротой. Но возобладала веротерпимость, и овертюра была отклонена пятьюдесятью голосами против семнадцати. [430:1]

Тем не менее неутомимый Андерсон вернулся к обвинениям, хотя и направил их против более скромных лиц на менее заметной арене. Обнаружив, что авторы ему не по зубам, он решил действовать против книготорговцев; и внес в Пресвитерию Эдинбурга «Петицию и жалобу» против Александра Кинкейда и Александра Дональдсона, издателей «Эссе» Кеймса, с просьбой, «чтобы вышеупомянутые печатник и книготорговцы были вызваны на следующее заседание Пресвитерии, чтобы там и тогда объявить и выдать автора вышеупомянутой книги; и чтобы он и они были подвергнуты порицанию в соответствии с законом Евангелия и практикой этой и всех других благоустроенных церквей». Андерсон, по-видимому, впитал дух великого Антуана Арно, который, когда Николь заговорил о некотором отдыхе от бесконечной полемической борьбы, воскликнул: «Отдых! Разве у вас не будет достаточно отдыха в вечности?» Перед заседанием Пресвитерии он опубликовал еще одну брошюру под названием «Жалоба Джорджа Андерсона, служителя Евангелия, подтвержденная отрывками из книги, на которую подана жалоба». Он скончался 19 октября [432:1], всего за десять дней до заседания пресвитерии, к которому он так активно готовился. Он умер на посту, и уход беспокойного духа борца из его земной оболочки стал концом этого дела. После ознакомления с письменными доводами и формальных дебатов жалоба была отклонена.

Это дело, по-видимому, почти не побеспокоило Юма. Он не упоминает о нем в своей «Автобиографии». Он непрерывно работал над вторым томом своей «Истории», и его переписка, к которой мы теперь можем вернуться, будет, как мы увидим, протекать в своем обычном русле, не обращая больше внимания на действия его оппонентов, за исключением простого вопроса, заданного Смиту: будет ли иметь большое значение, если его отлучат от церкви?

Юм — доктору Клефейну.

«Эдинбург, 20 апреля 1756 г.

Дорогой доктор, — Конечно, нет ничего более необъяснимого, чем мое долгое молчание; то есть с человеком, чью дружбу я желаю сохранить больше, чем чью-либо другую, и чьим обществом я жаждал бы наслаждаться, будь я в одном месте с ним. Но, по правде говоря, мы, люди сельские (ибо вы, лондонцы, именно так оцениваете наш город), склонны быть назойливыми для вас, городских жителей; мы бесконечно рады получать письма, которые сообщают нам новости о вещах, о которых мы иначе остались бы в неведении, и можем отплатить за них лишь провинциальными историями, которые совершенно неинтересны. Возможно, именно такое опасение и удерживало мое перо: но, право, я полагаю, истина в том, что, когда я бездельничал, я ленился, а когда был занят, то был настолько чрезвычайно занят, что у меня не было досуга думать о чем-либо другом. Ибо, дорогой доктор, какое нам дело до новостей с обеих сторон, если только это не литературные новости, которые, надеюсь, всегда будут нас интересовать? А в них Лондон кажется мне таким же бесплодным, как Эдинбург, или даже более того, поскольку я могу сообщить вам, что «Дуглас» нашего друга Хьюма изменен и закончен, и будет поставлен на сцене следующей зимой; это выдающееся, а также прекрасное произведение [433:1] в духе английского театра, не лишенное аттической и французской элегантности. Вы не прислали нам ничего стоящего прочтения этой зимой; даже ваша жила жалких романов иссякла, хотя и не жила грязной партийной политики. Мы слышим об «Истории» сэра Джорджа Литтлтона, от которой публика ожидает многого: но я слышу, что она будет состоять из трех томов в четверть листа. 'O, magnum horribilem et sacrum Libellum.' Этот последний эпитет sacrum, вероятно, будет применим к ней в более чем одном смысле. Как бы то ни было, она не может не быть читабельной, что для английской книги в наши дни уже немало.

«Но, дорогой доктор, даже места более гиперборейские, чем это, более провинциальные, более некультурные и более варварские, могут поставлять статьи для литературной переписки. Видели ли вы второй том «Двора Августа» Блэквелла? Он несколько дней лежал у меня на столе, и, листая его, я наткнулся на отрывки, весьма примечательные своей нелепостью и абсурдностью. Он пишет, что Марк Антоний, путешествуя из Рима в почтовой карете, заночевал в Редстоунсе: признаюсь, я не счел это название очень классическим; но, вспомнив, обнаружил по «Филиппикам», что он ночевал в Сакса Рубра. Он также говорит о любимом поэте Марка Антония, мистере Гослинге, имея в виду Анзера, которого, как мне кажется, следовало бы назвать мистером Гусем. Он также отмечает, что Вергилий отличился в юности своей эпиграммой на Арбалетчика (Crossbow) — разбойника! Посмотрите своего Вергилия, вы обнаружите, что, как и другие разбойники, этот человек носил разные имена. Кроссбоу — это имя, которое он взял в Абердине, но Балиста — в Риме. В книге есть много других цветов [434:1] подобного рода, что заставило меня воскликнуть по поводу автора:

Nec certe[435:1] apparet . . . utrum

Minxerit in patrios cineres, an triste bidental

Moverit incestus. Certe furit.

Но другие люди, прочитавшие этот том, говорят, что, несмотря на эти нелепости, он не лишен достоинств; и если это так, признаюсь, случай еще более необычный. Что бы вы подумали о человеке, который говорил бы о мэрстве мистера Вейча, имея в виду консульство Цицерона? Разве это не прекрасный способ избежать обвинения в педантизме? Возможно, Цицерона, чтобы полностью модернизировать его, следовало бы называть сэром Марком Вейчем, потому что его отец был римским всадником.

«Я не нахожу вашего имени среди подписчиков на стихи моего друга Блэклока, вы забыли; купите экземпляр и прочитайте их, многие из них очень элегантны и заслуживают уважения, если бы они исходили от кого угодно, но восхитительны, исходя от него. [435:2] Усердие Спенса в столь благом деле, но есть обстоятельство в его поведении, которое вас позабавит. В эдинбургском издании была строфа следующего содержания:

The wise in every age conclude,

What Pyrrho taught and Hume renewed,

That Dogmatists are fools.

«Мистер Спенс не хотел браться за продвижение лондонской подписки, если мое имя, а также имя лорда Шефтсбери (который упоминался в другом месте) не будут вычеркнуты: автор откровенно отказался от Шефтсбери, но сказал, что предпочтет лишиться всей прибыли, которую мог ожидать от подписки, нежели отказаться от той малой дани похвалы, которую он воздал человеку, которому был обязан больше, чем всем остальным в мире. Я случайно услышал об этом споре и написал мистеру Спенсу, что, не советуясь далее с автором, я, который был главным образом заинтересован, беру на себя смелость уполномочить его изменить строфу, где я был упомянут. Он сделал это, и, кроме того, снабдив книгу биографией автора, он воспользовался случаем, чтобы упомянуть некоторых людей, которым тот был обязан, но позаботился не называть меня; справедливо рассудив, что такие добрые дела были лишь splendida peccata, и что пока они не будут освящены благодатью Божьей, они не принесут никакой пользы для спасения. [436:1]

«Я видел (но, слава Богу, не был обязан читать) «Историю Королевского общества» доктора [Берча]. Пожалуйста, передайте ему мои комплименты и скажите, что я его покорнейший слуга. Надеюсь, вы понимаете, что последняя фраза была сказана иронично. Вы бы очень удивили его, если бы передали этот комплимент. Я закончу этот литературный раздел, упомянув себя. Я закончил второй том своей «Истории» и сохранил ту же безграничную свободу в своей политике, которая вызвала столько нареканий: религия была мне менее близка; и не будет . . . [436:2] в этом отношении: я думаю, что разум и даже некоторое красноречие на моей стороне, и . . . я уверен, возьмут верх над фракционностью и глупостью, которые . . . [436:2] по крайней мере, они никогда долго не остаются в одном и том же виде. Мне жаль, однако, что вы ничего не говорите по этому поводу в своем постскриптуме ко мне.

«Меня охватывает великая скорбь, дорогой доктор, когда вы говорите о подагре и старости. Увы! Вы катитесь под гору, а я кубарем лечу вслед за вами. У меня, однако, вполне крепкое здоровье, несмотря на мой сидячий образ жизни, посвященный занятиям. Я только толстею больше, чем хотелось бы. Когда я увижу вас? Бог весть. Я обосновался здесь; у меня нет претензий, ни надежд, ни желаний, которые заставили бы меня искать расположения великих мира сего. Я живу экономно на небольшое состояние, которое не хочу растрачивать на увеселительные поездки. Все эти обстоятельства дают мне мало надежд увидеть Лондон. Если бы я сменил место жительства, я бы удалился в какой-нибудь провинциальный город во Франции, чтобы коротать свою старость под теплым солнцем, в хорошем климате, приятной местности и среди общительных людей. Мой капитал тогда обеспечил бы мне некоторое благосостояние; ибо имею удовольствие сообщить вам, дорогой доктор, что, пересмотрев свои дела, я обнаружил, что стою 1600 фунтов стерлингов, что при пяти процентах составляет около 1800 ливров в год — то есть жалованье двух французских капитанов.

«Эдмонстоун покинул этот город и отправился в Ирландию. Хотел бы я, чтобы он был подальше: у него нет перспектив продвижения, соответствующих его заслугам. Сэр Гарри, надеюсь, только отступил назад, чтобы сделать лучший прыжок. Пожалуйста, не подражайте моему примеру — не откладывайте ответ; или, если вы это сделаете, я буду подражать вашему и напишу снова, не дожидаясь ответа. Всегда искренне ваш». [437:1]

ПРИМЕЧАНИЯ:

[367:1] Назначение зафиксировано в протоколах Факультета адвокатов.

«28 января 1752 г.

«Факультет приступил к выбору хранителя своей библиотеки вместо вышеупомянутого мистера Томаса Раддимена; и некоторые члены предложили назначить на эту должность достойного члена их собственного состава, а именно мистера Кеннета Маккензи, адвоката, профессора гражданского права в Эдинбургском университете, а другие склонялись к тому, чтобы был избран мистер Дэвид Юм, было решено поставить вопрос на голосование. После того как были зачитаны списки, а голоса четко отмечены, записаны и подсчитаны, выяснилось, что большинство высказалось за последнего; после чего декан и Факультет объявили вышеупомянутого мистера Дэвида Юма должным образом избранным хранителем их библиотеки и постановили, что обычное жалованье в сорок фунтов стерлингов должно выплачиваться ему ежегодно по этой статье. А поскольку он должен был хранить их протоколы, акты и записи, они назначили его также секретарем Факультета, каковую должность недавно сложил мистер Дэвид Фолкнер, с правом для вышеупомянутого мистера Юма исполнять ее через заместителя.

«Мистер Гилберт Эллиот-старший, куратор библиотеки, предложил здесь, что, принимая во внимание, что передача библиотеки мистеру Юму, ее принятие им и выполнение ряда других требуемых и необходимых действий, связанных с этим, потребуют немало труда и хлопот, Факультету следует назначить определенное жалованье какому-либо лицу в качестве помощника хранителя на некоторое время, пока это дело не будет завершено. Декан и Факультет постановили, что они не будут называть ни человека, ни жалованья, а оставят мистеру Юму, их библиотекарю, право самому номинировать и выбирать своего заместителя, поскольку он должен будет отвечать и отчитываться перед Факультетом за все свои обязанности и действия; но что к следующему ежегодному собранию они рассмотрят, какая чрезвычайная работа будет к тому времени выполнена, и поступят в этом отношении так, как будет сочтено разумным.

«Наконец, декан и Факультет поручили мистеру Джорджу Брауну известить мистера Дэвида Юма об их выборе его в качестве хранителя библиотеки и о том, чтобы он присутствовал на их следующем собрании для принесения присяги de fideli».

На этой должности Юм сменил знаменитого Томаса Раддимена. Жизнь этого выдающегося критика и филолога была описана в 8-гранном томе Джорджем Чалмерсом (1794). Эта книга ценна тем, что содержит одни из лучших образцов смешения напыщенности и батхоса в английском языке. Чалмерс был выдающимся антикваром, и его высокая слава на этом поприще была заслуженной; но это не удовлетворило его амбиций, и, подобно выдающемуся англосаксонскому антиквару наших дней, он должен был нацепить на голову шутовской колпак, подражая стилю изящных писателей своего века. Гиббон и Джонсон, по-видимому, были удостоены равной доли в элементах его стиля. Он не может сказать ничего без должной помпы и важности; когда он рассказывает нам, как Джон Лав был сыном книготорговца в Дамбартоне, он должен выразить это так: «Он родился в июле 1695 года в Думбартоне, Данбритоне британцев, arx Britonum римлян, Данклидоне Равеннаса, Алклуйде Беды, и он был сыном Джона Лава, книготорговца, который, подобно более крупным торговцам в более крупных городах, снабжал своих покупателей такими книгами, каких требовал их вкус, и, подобно отцу Джонсона, время от времени выставлял свои книги на соседних ярмарках». Затем нам, конечно, предоставляется список того, что эти книги, продаваемые отцом Лава, могли или не могли, вероятно, представлять собой, что имеет отношение к жизни Раддимена, поскольку молодой Лав поссорился с ним. Затем мы находим такие торжественные объявления, как следующее: «Лав едва успел высказаться по поводу Троттера, как его притащили в церковные суды мистером Сидсерфом, священником Дамбартона, который обвинил его в пивоварении в воскресенье; и который после юридического разбирательства был вынужден принести публичные извинения за то, что злонамеренно обвинил оклеветанную невинность». Печатник, издающий книги, рассчитанные на широкую продажу, описывается так: «К этим другим качествам благоразумия, трудолюбия и внимания Раддимен добавил суждение. Он не печатал роскошных изданий книг для общественного блага; он не публиковал тома для чтения немногими; но он главным образом использовал свой пресс для снабжения Шотландии книгами, которые из-за их ежедневного использования имели общий спрос; и он был побуждаем этим мотивом снабжать сельских лавочников школьными учебниками по самой низкой цене».