«Жизнь и переписка Дэвида Юма, том 1»

Некий иностранный писатель, более озабоченный тем, чтобы рассказывать свои истории в развлекательной манере, чем убедиться в их реальности, попытался представить эту экспедицию в смешном свете; но поскольку в его повествовании нет ни одного обстоятельства, которое содержало бы истину или даже малейшее подобие истины, было бы излишним терять время на его опровержение. Что касается предрассудков публики, достаточно нескольких вопросов.

Была ли попытка совершенно невыполнимой с самого начала? Генерал не предлагал ее, не планировал, не одобрял и не отвечал за ее успех. Произошло ли разочарование из-за отсутствия быстроты? У него не было лоцманов, проводников или разведданных, предоставленных ему; и он никак не мог обеспечить себя ни одним из этих преимуществ, столь необходимых для всех военных операций. Были ли инженеры виновны? Это всегда считалось отраслью военных знаний, отличной от знаний командира, и которая полностью доверена тем, к чьей профессии она исключительно принадлежит. Благодаря его энергии в борьбе с тщетными ужасами, распространившимися среди войск, и его благоразумию в своевременном отказе от бесплодного предприятия, несчастье ограничилось лишь разочарованием, без каких-либо потерь или какого-либо бесчестия для британского оружия. Командиры, исходя из положения дел, имели возможности приобрести больше чести; однако нет никого, чье поведение в любых обстоятельствах могло бы быть более свободным от упреков. Первого октября флот вышел из Кемперле-Роуд, из одного из самых опасных положений, в котором когда-либо находился столь большой флот в столь позднее время года и в столь бурном море, как Бискайский залив. Размышление об этой опасности было немаловажной причиной ускорения перепосадки войск. И тем более, что секретарь дал адмиралу прямой приказ не подвергать флот никакой опасности. Благоразумие поспешного отхода проявилось тем более очевидно в тот самый день, когда флот отплыл, когда поднялся сильный шторм с юго-запада, и было сделано заключение, что если бы корабли стояли на якоре у побережья, многие из них неизбежно были бы выброшены на берег и разбиты о скалы, которые окружали их. Флот был рассеян, и шесть транспортов, отделившись от остальных, немедленно направились в Англию, увозя с собой около восьмисот человек войск. Остальные зашли в залив Киберон, и генерал высадил свой небольшой отряд на полуострове с тем же названием. Возведя батарею из нескольких пушек на узком перешейке, который соединяет полуостров с континентом, он сделал свою позицию почти неприступной, в то время как он видел, как флот стоит в безопасности в его окрестностях, в одном из самых прекрасных заливов в мире.

Усердие и дух генерала поддерживали как его самого, так и армию против всех этих невыгод, пока была хоть малейшая перспектива успеха. Но его благоразумие заставило его отказаться от него, когда он показался совершенно безнадежным.

Инженеры, не видя никакого эффекта от своих снарядов и раскаленных ядер и понимая, что невозможно ни сделать брешь с батареи, возведенной на столь большом расстоянии, ни расположить батарею ближе при таком превосходстве французских пушек, наконец единогласно доложили генералу, что у них больше нет никакой надежды на успех; и что даже все боеприпасы, которые с бесконечным трудом были доставлены, израсходованы: не оставалось никакой перспективы на дальнейшее снабжение из-за разбитых дорог, которые лежали между ними и флотом. Военный совет, созванный вследствие этого доклада, взвешивал доводы за продолжение или отказ от предприятия, если можно сказать, что люди взвешивают, когда они не находят ничего на одной стороне, кроме крайнего желания служить своему королю и стране, а на другой — всякой максимы войны и благоразумия. Они единогласно согласились отказаться от попытки и вернуться на борт транспортов. Все войска были соответственно перепосажены к 28 сентября, с потерей около двадцати человек убитыми и ранеными за все предприятие.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[441:1] См. выше, стр. 218.

ПРИЛОЖЕНИЕ B. ПИСЬМА, УПОМЯНУТЫЕ В ТЕКСТЕ. [456:1]

I. — ПИСЬМА МОНТЕСКЬЁ К ЮМУ. [456:2]

(1.)

Я получил, сударь, как нечто весьма ценное, прекрасное письмо, которое вы удостоили меня честью написать по поводу моего труда. Оно наполнено столь здравыми и разумными размышлениями, что я не могу выразить, до какой степени я был очарован ими. То, что вы говорите о форме, в которой присяжные выносят вердикт в Англии или Шотландии, особенно доставило мне большое удовольствие, и то место в моей книге, где я рассматривал этот предмет, возможно, является тем, которое доставило мне больше всего хлопот и где я чаще всего вносил изменения. То, что я сделал, потому что не нашел никого, у кого были бы на этот счет столь же ясные идеи, как у вас. Но довольно говорить о моей книге, которую я имею честь вам представить. Мне больше нравится говорить с вами о прекрасной диссертации, где вы придаете гораздо большее влияние моральным причинам, чем физическим — и мне показалось, насколько я способен судить, что этот предмет рассмотрен досконально, как бы труден он ни был для рассмотрения, и написан мастерской рукой, и наполнен идеями и размышлениями весьма новыми. Мы также начали читать — г-н Стюарт и я — другой ваш труд, где вы немного сурово обходитесь с церковным чином. Вы можете себе представить, что г-н Стюарт и я не смогли полностью одобрить вас — мы ограничились тем, что восхищались вами. Мы не верили, что эти господа были таковы, но мы сочли весьма вескими причины, которые вы приводите для того, чтобы они должны были быть таковыми. Г-н Стюарт доставил мне большое удовольствие, подав надежду, что я найду в Париже часть этих прекрасных трудов. Я имею честь, сударь, поблагодарить вас за это и быть с чувствами самого совершенного почтения вашим покорнейшим и послушнейшим слугой.

Монтескьё.

Бордо, 19 мая 1749 г.

(2.)

Сударь, я получил письмо, которое вы удостоили меня честью написать 16 июля, и мне удалось прочитать его только сегодня из-за сильного воспаления глаз, и, не имея в настоящее время английского секретаря, я не мог заставить прочитать его мне. Я был готов ответить на него, когда г-н Ле Муанье вошел ко мне и рассказал о чести, которую хотят оказать моей книге в Шотландии, напечатав ее там, и сказал мне то, о чем вы уже сообщили мне в своем письме. Я очень обязан вам, сударь, и господину Александру за труд, который вы взяли на себя. Я договорился с г-ном Ле Муанье, что я сделаю копию исправлений, которые я отправил в Англию и в Париж, с первого женевского издания в 2 томах in 4to, которое весьма ошибочно, и что он возьмет на себя труд отправить их. Я получил, сударь, экземпляры ваших прекрасных трудов, которые вы имели любезность прислать мне, и я с большим удовольствием прочитал эссе о человеческом разуме, которое может исходить только от чрезвычайно философского ума. Все это наполнено прекрасными идеями, и я благодарю вас за удовольствие, которое доставило мне его чтение; что касается цитаты из «Персидских писем», то пусть лучше там будет мое имя, чем чье-либо другое, и это не имеет никакого значения.

Репутация господина доктора Мидлтона, безусловно, дошла до нас. Notior ut jam sit canibus non Delia nostris, и я очень надеюсь получить преимущество прочитать труды, о которых вы мне говорите. Я знаю, что г-н Мидлтон — выдающийся человек. Я имею, сударь, честь быть и т. д.

Париж, 3 сентября 1749 г.

Я прошу вас, сударь, быть любезным передать мои нижайшие комплименты г-ну Стюарту: ему следовало бы приехать навестить нас этой предстоящей осенью.

(3.)

Я получил, сударь, честь вашего письма с припиской, которая к нему приложена, и я, кроме того, получил экземпляр ваших превосходных сочинений через милорда Мортона. Г-н де Жукар, который задумал перевести труд г-на Уоллеса, сказал мне вчера, что он переведет также и ваш о численности народов у древних наций. Это будет зависеть от успеха, который будет иметь его перевод, который является первым, сделанным им. Несомненно, он обладает всеми талантами, необходимыми для того, чтобы справиться с этим, и я не сомневаюсь, что публика поощрит его продолжать. Публика, которая будет восхищаться обоими трудами, не меньше будет восхищаться двумя друзьями, которые заставляют уступать столь благородным образом мелкие интересы ума интересам дружбы; и что касается меня, я буду считать величайшим счастьем, если смогу льстить себя надеждой иметь некоторую долю в этой дружбе. Я имею честь быть и т. д.

Париж, 13 июля 1753 г.

II. — ПИСЬМА АББАТА ЛЕ БЛАНА К ЮМУ.

Упомянуты в т. I, стр. 366 и стр. 408.

(1.)

Сударь, — Перевод ваших политических дискурсов, который я имею честь вам отправить, является самым ярким доказательством, которое я мог вам дать, того уважения, которое я к ним питаю; вы, возможно, были бы более довольны им, если бы я имел возможность воспользоваться вашими просвещенными советами. Я прошу вас, и ваш интерес здесь совпадает с моим, оказать мне милость прочитать его с вниманием и предупредить меня о местах, где, несмотря на все внимание, которое я уделил ему, я мог отклониться от вашего смысла. Я воспользуюсь этим при первом издании, так же как и замечаниями, изменениями или дополнениями, которые вам будет угодно сообщить мне, будь то по поводу ваших дискурсов или по поводу других английских трудов, о которых я говорю в своих примечаниях.

Я еще раз прошу вас, сударь, сделать это как можно скорее, ибо полезно будет вам сообщить, что этот перевод, благодаря превосходству оригинала, расходится здесь как роман; этим все сказано, наш вкус к пустякам вам известен; вам было суждено заставить нас отказаться от них, чтобы мы занялись предметами, более достойными упражнения разумных умов. Книготорговец предупреждает меня, что скоро придет время подумать о втором издании. Я буду ждать вашего ответа, чтобы обогатить его вашими замечаниями, благодаря которым оно будет принято публикой с еще большими аплодисментами.

Я пользуюсь этим случаем, чтобы предложить вам дружбу, которая, быть может, будет для вас бесполезна, и попросить вашей, которую я был бы очень польщен получить. Кажется, что автор и переводчик созданы для того, чтобы быть связанными друг с другом: следует полагать, что тот, кто переводит произведение, заранее принял или, по крайней мере, усвоил манеру изъясняться того, кто его создал. В ваших речах я нашел политического философа и философа-гражданина. Я сам не выпустил ни одного произведения, которое не несло бы в себе этого двойного характера, и я льщу себя надеждой, что вы найдете его в «Письмах француза», если они вам случайно известны.

Имею честь быть, с чувствами уважения, свидетельства которых я только что вам представил, и с тем родом почтения, которое я питаю лишь к немногим философам, подобным вам, сударь, вашим покорнейшим и послушнейшим слугой,

Аббат Ле Блан, историограф Королевских строений Франции.

Париж, 25 августа 1754 г.

(2.)

Сударь, — Перевод ваших политических речей — первый, который я представил публике; и польза, которую, как я полагал, мое отечество могло из него извлечь, — единственный мотив, побудивший меня взяться за него. Я не смею ручаться, что вы найдете его таким, как надеетесь. Мне остается просить вас об снисхождении к ошибкам, которые вы в нем обнаружите, и просить вас сообщить мне ваши замечания по поводу примечаний, которые я счел нужным к нему добавить. Я обещаю вам со смирением исправить ошибки, на которые вы мне укажете. В конце 2-го тома я привел список лучших английских трудов, к которым я обращался по вопросам торговли; я рискнул высказать свое суждение о каждом из тех, о которых говорил. Я исправлю его, опираясь на ваши знания, если вы будете любезны сообщить их мне. Если я упустил какой-либо важный труд, прошу вас сообщить мне об этом и самому сказать мне, будучи столь превосходным судьей, что о нем следует думать. Я обогащу 2-е издание всем, чем вы сочтете нужным со мной поделиться.

Что касается вашей «Истории Великобритании», о которой вы мне сообщаете, то я возьмусь за ее перевод уже не просто как ваш поклонник, а как ваш друг, сударь, и сделаю все возможное, чтобы она потеряла как можно меньше. Мне нравится ваш образ мыслей, и я знаком с вашим стилем; если предмет потребует, чтобы он был более возвышенным, я постараюсь этого достичь. Но чтобы я мог взяться за этот перевод с успехом, необходимо, если возможно, чтобы вы задержали в Лондоне публикацию вашего труда по крайней мере на месяц и немедленно прислали его мне по почте, адресовав без всякого другого конверта г-ну Жанну, кавалеру королевского ордена, генеральному контролеру почт в Париже. У нас здесь полно посредственных писателей, которые, не зная ни английского, ни даже французского, охотятся за всем, что печатается у вас, и с помощью словаря безжалостно его уничтожат. Нам уже представили таким образом несколько хороших работ, и, среди прочих, диссертацию г-на Уоллеса, чтение которой на французском языке невозможно вынести. Чтобы проделать такую работу, этим господам не нужно много времени. Они работают быстро, потому что работают fami potius quam famæ. Если у меня не будет форы перед ними, меня опередят, а если опередят, я буду вынужден отказаться от работы. Я не говорю вам о голландских переводчиках, которые еще хуже, если это возможно. В этот раз я хочу оказать дружескую услугу, прошу вас дать мне возможность сделать ее хорошо. Ваши «Политические речи», как я и ожидал, создали вам здесь высочайшую репутацию; как только появится ваша история, книготорговец выпишет ее по почте и заставит своих работников взяться за нее, если только вы не окажете мне милость, о которой я вас прошу. Тогда узнают, что ее перевожу я, и я уверен, что эти господа оставят меня в покое.

Должен еще сообщить вам, сударь, что успех ваших «Политических речей» с каждым днем лишь растет и что все вокруг полно ваших похвал. Даже наши министры не менее довольны ими, чем публика. Г-н граф д'Аржансон, г-н маршал де Ноай, одним словом, все, кто здесь причастен к управлению, говорили о вашем труде как об одном из лучших, когда-либо написанных по этим вопросам. Я был вынужден уступить свой экземпляр одному из них; поэтому прошу вас прислать мне его тем же путем, который я вам указал, — почтой, после того как вы пришлете мне I том вашей истории, тем более что дополнения и исправления, которыми вы со мной поделились, относятся к 3-му изданию, которое, как я полагаю, трудно найти в Париже.

(3.)

Сударь, — Я обещал вам и льстил себя надеждой, что смогу посвятить свои ночные бдения переводу вашей же восхитительной «Истории несчастного дома Стюартов». Самые сильные препятствия, те самые, что лишают дух той свободы, без которой нельзя сделать ничего хорошего, — путешествия, дела, опалы, болезни — все воспротивилось осуществлению проекта, который так сильно прельщал мое воображение и исполнение которого могло принести мне лишь честь.

За неимением этого я одолжил одному из своих друзей, человеку остроумному и трудолюбивому, первый том, который вы имели любезность мне прислать. Он перевел его и обнародует в начале следующей зимы.

У меня, как и у всех, кто знает здесь английский, есть величайшее стремление прочитать ваш второй том. Я поступлю с ним так же, как и с первым.

Я предсказывал вам, что ваши «Политические речи» произведут среди нас тот же эффект, что и «Дух законов». События оправдали меня: они не только пользуются среди нас той высокой репутацией, которую заслуживают, но и дали повод к появлению большого числа других работ, более или менее ценных, которые по большей части оригинальны лишь по форме. Вы найдете их каталог в конце третьего издания моего перевода, который я собираюсь выпустить в самое ближайшее время.

Только что появилось одно, которое наделало здесь много шума и которое я остерегусь смешивать со всеми теми, о которых только что говорил. Оно озаглавлено «Друг людей, или Трактат о народонаселении». Автор — гений смелый, оригинальный, который, подобно Монтеню, отдается своим идеям, излагает их без гордости, без скромности; он не следует ни порядку, ни методу; но его труд, полный превосходных вещей, дышит благом человечества и отечества. Он проповедует земледелие и громит финансы. Он борется с вашей системой о роскоши, но с уважением, возвышенным до превосходства ваших знаний. Он передал мне экземпляр своего труда, который просит меня преподнести вам как дань его уважения и признательности, которую он вам должен за пользу, извлеченную из ваших «Политических речей». Он не просит ничего лучшего, чем быть просвещенным, благодаря благородству чувств и вежливости поведения. Я не боюсь это сказать. Противник достоин вас. Это господин маркиз де Мирабо, который таков, каким он предстает в своей книге, — то есть один из самых необыкновенных людей, какие только есть в любой стране. Прошу вас, сударь, указать мне верный способ переслать вам его труд.

(4.)

Дрезден, 25 декабря 1754 г.

Я видел здесь перевод ваших «Политических речей», напечатанный в Голландии; его невозможно читать; неужели вы, сударь, потерпели бы, чтобы вас так обезобразили? Переводчик, кем бы он ни был, определенно не знает ни английского, ни французского. Это, вероятно, один из тех авторов, которые работают на ярмарке для голландских книготорговцев и чьи труды, хорошие или плохие, расходятся на ярмарках в Лейпциге и Франкфурте. Библиотеки этой страны заполнены французскими книгами, которые никогда не были и никогда не будут известны во Франции. Этот перевод здесь считается принадлежащим некоему г-ну Мовийону из Лейпцига, чье ремесло — делать французские книги для Германии и преподавать то, чего он не знает, — то есть ваш язык и наш. Те из саксонских литераторов, кто владеет тем или другим и кто интересуется благом своей страны, знают о превосходстве вашего труда, настаивают, чтобы я напечатал в самом Дрездене второе издание моего перевода, и я вполне могу последовать их совету. Я жду лишь вашего ответа, чтобы принять решение. Где бы он ни был сделан, я постараюсь сделать так, чтобы он был красивым и правильным.

(5.)

Сударь, — Прошел почти год с тех пор, как началась наша переписка, и я очень сожалею, что из-за всякого рода неудач она была так скоро прервана. Вы дали мне слишком много доказательств своей вежливости, чтобы я не был теперь убежден, что вы не получили ни одного из писем, которые я писал вам из Дрездена и которые пытался переслать через вашего посла при этом дворе. Готовясь покинуть Саксонию, я писал вам еще из Лейпцига, чтобы отчитаться о своем пребывании в этой стране и сказать вам, что рассеяние, в котором я там вынужденно жил, не позволило мне далеко продвинуться в переводе вашей истории несчастного семейства Стюартов. С тех пор я был в Голландии и, как и предвидел, узнал, что один из тех авторов, которые работают одновременно на жалованье у нанимающих их книготорговцев, сделал свой перевод, который был уже готов к выходу. Вы легко можете судить о разочаровании, в которое повергло меня такое известие. Мануфактура голландских книг действительно наносит большой вред нашей французской литературе. На перевод отличного труда там нанимают людей, которые годны лишь на то, чтобы работать на бумажной фабрике.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[456:1] Из рукописей Королевского общества Эдинбурга.

[456:2] См. выше, стр. 304.

ПРИЛОЖЕНИЕ C. ДОКУМЕНТЫ, КАСАЮЩИЕСЯ ПОЭМ ОСИАНА.

I. — ПЕРЕПИСКА.

(1.)

Юм — ——.

Эдинбург, 16 августа 1760 г.

Сударь, — Я не удивлен, узнав из вашего письма, что г-н Грей мог питать подозрения относительно подлинности этих фрагментов нашей горской поэзии. Когда наш друг Джон Хоум впервые показал мне их копии в рукописи, я был склонен немного усомниться в этом отношении; но г-н Хоум развеял мои сомнения, сообщив мне, каким образом он получил их от г-на Макферсона, переводчика.

Эти два джентльмена вместе пили воды в Моффате прошлой осенью, когда их разговор зашел о горской поэзии, которую г-н Макферсон очень превозносил. Наш друг, знавший, что он хороший ученый и человек со вкусом, почувствовал любопытство и спросил, переводил ли он когда-нибудь что-либо из них. Г-н Макферсон ответил, что никогда не пытался ничего подобного; и сомневался, возможно ли передать такую красоту на нашем языке; но, ради удовлетворения г-на Хоума и чтобы дать ему общее представление о духе этой дикой поэзии, он попытается переложить одну из них на английский. Соответственно, на следующий день он принес ему одну, которая так понравилась нашему другу, что он не переставал упрашивать г-на Макферсона, пока тот незаметно не создал тот небольшой том, который был опубликован.

После того как этот том оказался в руках у каждого и был повсеместно встречен с восхищением, мы каждый день слышали новые доводы, которые поставили подлинность — не ту великую древность, которую приписывает им переводчик, — вне всяких сомнений; ибо их древность — это вопрос, который должен быть установлен путем рассуждений; хотя аргументы, которые он приводит, кажутся очень вероятными и убедительными. Но несомненно то, что эти поэмы у всех на устах в Горной Шотландии, передавались из поколения в поколение и относятся к эпохе, выходящей за пределы всякой памяти и предания.

В семье каждого горского вождя в древности содержался бард, чья должность была такой же, как у греческих рапсодов; и общей темой поэм, которые они декламировали, были войны Фингала; эпоха не менее примечательная среди них, чем войны Трои среди греческих поэтов. Этот обычай даже сейчас не совсем упразднен: бард и волынщик считаются самыми почетными должностями в семье вождя, и эти два персонажа часто объединяются в одном лице. Адам Смит, знаменитый профессор в Глазго, сказал мне, что волынщик ополчения Аргайлшира повторял ему все те поэмы, которые перевел г-н Макферсон, и многие другие, равные по красоте. Майор Маккей, брат лорда Рэя, также сказал мне, что помнит их в совершенстве; как и лэрд Макфарлейн, величайший антикварий, который есть у нас в этой стране, и который так решительно настаивает на исторической правде, а также на поэтической красоте этих произведений. Я мог бы добавить к этим авторитетам лэрда и леди Маклауд, со многими другими, если бы этого было недостаточно, поскольку они живут в разных частях Горной Шотландии, очень удаленных друг от друга, и они могли быть знакомы только с поэмами, которые стали своего рода национальными произведениями и постепенно распространились на каждые уста и запечатлелись в каждой памяти.

Все в Эдинбурге настолько убеждены в этой истине, что мы попытались направить г-на Макферсона на путь добывания для нас большего количества этих полевых цветов. Он скромный, разумный молодой человек, не имеющий никакого постоянного дохода, но работающий частным учителем в семье г-на Грэма из Балгована, образ жизни, который ему не по душе. Поэтому мы организовали подписку по гинее или двум гинеям с каждого, чтобы дать ему возможность покинуть эту семью и предпринять миссию в Горную Шотландию, где он надеется найти больше этих фрагментов. Есть, в частности, сельский хирург где-то в Лохабере, который, по его словам, может прочитать большое их количество, но никогда не записывал их; поскольку, действительно, орфография горского языка не установлена, и туземцы всегда больше использовали меч, чем перо. Этот хирург знает наизусть эпическую поэму, упомянутую г-ном Макферсоном в его предисловии; и так как он довольно стар и является единственным живущим человеком, который знает ее целиком, мы тем более спешим спасти памятник, который, безусловно, будет рассматриваться как диковинка в республике словесности.

Признаюсь, что мое первое и главное возражение против подлинности этих фрагментов было не из-за благородных и даже нежных штрихов, которые они содержат; ибо это порождение гения и страсти во всех странах; я был удивлен лишь регулярным планом, который проявляется в некоторых из этих произведений и который кажется делом более культурной эпохи. Ни один из известных нам образцов варварской поэзии — еврейской, арабской или какой-либо другой — не содержит этого вида красоты; и если бы регулярная эпическая поэма, или даже что-то в этом роде, почти регулярное, также вышло из этого сурового климата или нецивилизованного народа, это показалось бы мне явлением совершенно необъяснимым.

Помню, г-н Макферсон сказал мне, что герои этого горского эпоса были не только, подобно героям Гомера, собственными мясниками, пекарями и поварами, но также собственными сапожниками, плотниками и кузнецами. Он упомянул случай, который пролил на это дело примечательный свет. У воина в бою отсекло острие копья; после чего он немедленно отступает за армию, где была воздвигнута большая кузница, делает новое, спешит обратно в бой, пронзает врага, в то время как железо, которое было еще раскаленным, шипит в ране. Эту образность, вы согласитесь, можно назвать исключительной и настолько хорошо придуманной, что она была бы принята Гомером, если бы нравы греков позволили ему использовать ее.

Я забыл упомянуть, как еще одно доказательство подлинности этих поэм и даже реальности приключений, содержащихся в них, что имена героев — Фингал, Оскар, Осур, Оскан, Дермид — до сих пор даются в Горной Шотландии большим мастифам, точно так же, как мы присваиваем им имена Цезаря, Помпея, Гектора или французы — имя Мальборо.

Мне приятно обнаружить, что человек с таким тонким вкусом, как г-н Грей, одобряет эти фрагменты; ибо это может убедить нас, что наша привязанность к ним не полностью основана на национальных предубеждениях, которые, однако, как вы знаете, немного сильны. Перевод элегантен; но я сделал возражение автору, которое, я хотел бы, чтобы вы передали г-ну Грею, чтобы мы могли судить о его справедливости. Мне показалось много стихов в его прозе, и все они в том же размере, что и знаменитая баллада г-на Шенстоуна:

"Ye shepherds so cheerful and gay,

Whose flocks never carelessly roam, &c."

Прошу вас, спросите г-на Грея, сделал ли он то же замечание и т. д., и считает ли он это изъяном. Искренне ваш и т. д. [465:1]

(2.)

Юм — доктору Блэру.

Лайл-стрит, Лестер-Филдс, 19 сентября 1763 г.

Дорогой сэр, — Я живу в месте, где имею удовольствие часто слышать, как отдают должное вашей «Диссертации»; но никогда не слышал, чтобы ее упоминали в компании, где кто-нибудь не выразил бы своих сомнений относительно подлинности поэм, которые являются ее предметом; и я часто слышу, как их полностью отвергают с презрением и негодованием как явную и самую наглую подделку. Это мнение, действительно, стало очень распространенным среди литераторов в Лондоне; и я могу предвидеть, что через несколько лет поэмы, если они продолжат оставаться на своем нынешнем положении, будут отброшены и канут в окончательное забвение. Бесполезно говорить, что их красота поддержит их независимо от их подлинности. Нет; эта красота не настолько соответствует общему вкусу, чтобы гарантировать вам этот исход; и если люди однажды почувствуют отвращение к идее подделки, они склонны питать более невыгодное представление о самом совершенстве произведения. Абсурдная гордость и каприз самого Макферсона, который презирает, как он притворяется, удовлетворять кого-либо, кто сомневается в его правдивости, способствовали укреплению этого общего скептицизма; и я должен признаться, со своей стороны, что, хотя у меня было много особых причин верить в подлинность этих поэм, больше, чем может быть у любого английского литератора, все же я не совсем лишен своих сомнений на этот счет. Вы думаете, что внутренние доказательства в пользу поэм очень убедительны; так оно и есть: но есть также внутренние причины против них, особенно исходящие из нравов, несмотря на все искусство, с которым вы пытались навести лак на это обстоятельство; и сохранение таких длинных и таких связных поэм только устной традицией в течение четырнадцати столетий настолько выходит за рамки обычного хода человеческих дел, что требуются самые веские причины, чтобы заставить нас поверить в это.

Моя нынешняя цель, поэтому, обратиться к вам от имени всех литераторов этой, и я могу сказать, всех других стран, чтобы установить этот главный пункт и дать нам доказательство того, что эти поэмы, я не говорю, такие же древние, как эпоха Севера, но что они не были подделаны в течение этих пяти лет Джеймсом Макферсоном. Эти доказательства должны быть не аргументами, а свидетельствами. Уши людей защищены от первых: вторые еще могут найти свой путь, прежде чем поэмы будут преданы полному забвению. Теперь свидетельства могут, на мой взгляд, быть двух видов. Макферсон утверждает, что существует древняя рукопись части «Фингала», по-моему, в семье Кланроналд. Добейтесь того, чтобы этот факт был подтвержден более чем одним заслуживающим доверия лицом; пусть эти лица будут знакомы с гэльским языком; пусть они сравнят оригинал и перевод; и пусть они засвидетельствуют верность последнего. Но главный пункт, в котором вам необходимо будет проявить себя, будет заключаться в том, чтобы получить положительные свидетельства от многих разных лиц, что такие поэмы повсеместно декламируются в Горной Шотландии и долгое время были там развлечением народа. Это свидетельство должно быть таким же конкретным, как и положительным. Будет недостаточно, чтобы горский джентльмен или священник сказал или написал вам, что он слышал такие поэмы; никто не сомневается, что в этой части страны существуют традиционные поэмы, где имена Оссиана, Фингала, Оскара и Гаула упоминаются в каждой строфе. Единственное сомнение в том, имеют ли эти поэмы какое-либо дальнейшее сходство с поэмами, опубликованными Макферсоном. Мне сказал Берк, очень изобретательный ирландский джентльмен, автор трактата о возвышенном и прекрасном, что при первой публикации книги Макферсона все ирландцы закричали: «Мы знаем все эти поэмы, мы всегда слышали их с младенчества». Но когда он задавал более конкретные вопросы, он никогда не мог узнать, чтобы кто-то когда-либо слышал или мог повторить оригинал хотя бы одного абзаца мнимого перевода. Эту общность, следовательно, нужно тщательно остерегаться, как не имеющую никакой силы.

Ваши связи среди ваших собратьев-священнослужителей могут здесь быть вам очень полезны. Вы можете легко узнать имена всех священников этой страны, которые понимают ее язык; вы можете написать им, выразив возникшие сомнения и попросив их послать за теми бардами, которые остались, и заставить их прочитать свои древние поэмы. Пусть тогда у священников будет перевод в руках, и пусть они напишут вам в ответ и сообщат, что слышали такого-то (называя его), живущего в таком-то месте, читающего оригинал такого-то отрывка, с такой-то страницы по такую-то страницу английского перевода, который показался точным и верным. Если вы представите публике достаточное количество таких свидетельств, вы можете победить. Но я берусь предсказать вам, что ничто меньшее не послужит цели; ничто меньшее даже не привлечет внимания публики. Бекет говорит мне, что собирается выпустить новое издание вашей «Диссертации», сопровождаемое некоторыми замечаниями о «Теморе»; вот благоприятная возможность для вас осуществить эту цель. Вы питаете справедливое и похвальное рвение к чести этих поэм; они, если подлинны, являются одной из величайших диковинок во всех отношениях, когда-либо обнаруженных в республике словесности; и ребенок, в некотором роде, стал вашим по усыновлению, так как Макферсон полностью оставил всякую заботу о нем. Эти мотивы призывают вас проявить себя; и я думаю, было бы уместно вашей прямоте, а также наиболее удовлетворительно для читателя, опубликовать все ответы на все письма, которые вы напишете, даже если некоторые из этих писем будут несколько противоречить вашему собственному мнению в этом деле. Мы всегда будем более уверены в том, что никакие аргументы не натянуты сверх их должной силы и никакие противоположные аргументы не подавлены, когда нам предоставляется такое полное общение. Бекет искренне присоединяется ко мне в этом обращении, и он признается мне, что верующие в подлинность поэм уменьшаются с каждым днем среди людей здравого смысла и размышления. Ничто меньшее, чем то, что я предлагаю, не может склонить чашу весов на другую сторону. Я уезжаю отсюда примерно через три недели и был бы рад услышать ваше решение до этого времени.

Эта поездка в Париж, вероятно, внесет большой вклад в мое развлечение и, безусловно, будет способствовать значительному улучшению моего состояния; так что у меня нет причин раскаиваться в том, что я позволил вытащить себя из своего уединения. Отныне я буду общаться с авторами, но, вероятно, некоторое время не буду иметь много досуга, чтобы изучать их; что, возможно, не лучший способ узнать их с самой выгодной стороны. Я взял с собой только четыре книги: Вергилия, Горация, Тассо и Тацита. Я хотел бы также взять своего Гомера, но нашел его слишком громоздким. Признаюсь, что по общепринятой приличию я должен был оставить своего Горация позади и что мне должно быть стыдно смотреть ему в лицо. Ибо я осознаю, что в мои годы никакое искушение не соблазнило бы его покинуть свое уединение; и он никогда не был бы склонен так поздно вступить на путь честолюбия. [468:1] Но я отрицаю, что вступаю на путь честолюбия; я лишь прогуливаюсь по зеленым полям развлечений; и я утверждаю, что внешнее развлечение становится все более необходимым по мере того, как человек продвигается в годах и может находить меньше подпитки от своих собственных страстей или воображения. Я и т. д. [468:2]

(3.)

Доктор Блэр — Юму.

Эдинбург, 29 сентября 1763 г.

Дорогой сэр, — Я очень обязан вам за информацию, которую вы мне сообщили, и за беспокойство, которое вы проявляете о том, чтобы была восстановлена справедливость в отношении наших горских поэм. Из того, что я сам видел, будучи в Лондоне, я мог легко поверить, что расположение литераторов было скорее враждебным к их принятию как подлинных; но я надеялся, что внутренние признаки их подлинности, вместе со случайными свидетельствами, данными им горскими джентльменами, которые повсюду рассеяны, постепенно преодолеют эти предрассудки. Что касается меня, то для меня невозможно питать ни малейшего сомнения в том, что они являются реальными произведениями, причем древними, Горной Шотландии. Ни способности Макферсона, хотя и хорошие, ни его трудолюбие не были равны такой подделке. Вся публикация, как вы знаете, была в своем первом возникновении случайной. Макферсона упрашивали и втянули в это. Некоторые из рукописей, присланных ему, прошли через мои руки. Несколько из них он перевел, в некотором роде, на моих глазах. Он дал мне эти подлинные и настоящие отчеты о них, которые несли явные признаки правды. То, что он говорил, часто подтверждалось мне другими. У меня были свидетельства от нескольких горцев относительно их подлинности, в словах сильных и явных. И, отбросив все это, неужели это вещь, которую любой здравомыслящий человек может предположить, что Макферсон рискнул бы подделать такой корпус поэзии и выдать его публике как древние поэмы и песни, хорошо известные по сей день во всей Горной Шотландии, когда он мог быть опровергнут и разоблачен каждым из своих собственных соотечественников? Достоверно ли, что он мог вовлечь столько тысяч людей в заговор с ним, чтобы сохранить его тайну? Или что не нашлось бы некоторых, кто, привязанный к своим собственным древним песням, не закричал бы: «Это не те поэмы, которыми мы занимаемся. Вы подделали характеры и чувства, о которых мы ничего не знаем; вы модернизировали и нарядили нас: у нас есть гораздо лучшие песни и поэмы собственного сочинения». Кто, кроме Джона Булля, мог поверить в обман, столь невероятный, как этот? Максимум, что, как я думаю, мог бы предположить любой рациональный скептицизм, это то, что Макферсон мог иногда вставлять или пытаться улучшить с помощью некоторых собственных исправлений. В этом я истинно убежден, что их было очень мало, если вообще были. Если бы это преобладало, мы смогли бы проследить больше признаков непоследовательности, а также другой руки и стиля; тогда как эти поэмы примечательны ничем иным, как полной, поддерживаемой и единообразной последовательностью характера и манеры на протяжении всего текста.

Однако, видя, что мы имеем дело с такими недоверчивыми людьми, я думаю, было бы жаль не восстановить справедливость в отношении таких ценных памятников гения. Поэтому я уже приступил к задаче, которую вы мне предписали, хотя и предвижу, что это может доставить мне некоторые хлопоты. Я написал с последней почтой сэру Джеймсу Макдональду, который, к счастью, в это время находится на острове Скай. Я также, через лэрда Маклауда, написал Кланроналду, а также двум священникам на острове Скай, людям ученым и достойным; один из них, Макферсон, священник Слита, автор очень ученого труда, который готовится к публикации, касающегося древностей Шотландии. Нескольким другим в Аргайлшире, на островах и в других поэтических регионах, достойным священникам, которые хорошо сведущи в гэльском языке, я также намерен без промедления обратиться.

Мое требование ко всем ним — о таких положительных и явных свидетельствах, как вы желаете; рукописи, если они у них есть, сравненные при свидетелях с печатной книгой, и декламации бардов, сравненные таким же образом. Я дал им четкие указания, каким образом действовать, чтобы избежать той расплывчатой общности, которая, как вы отмечаете, ничего не может значить. Какое применение будет уместно найти этим свидетельствам, я смогу судить только после того, как получу все свои материалы. Я опасаюсь, что могут возникнуть некоторые трудности с получением согласия заинтересованных лиц на публикацию их писем, да и это может быть неуместно. Но об этом я могу впоследствии посоветоваться с вами и другими моими друзьями.

Тем временем, пожалуйста, сообщите г-ну Бекету, что это должно на некоторое время задержать публикацию его нового издания с моей «Диссертацией»; так как минимум, который я могу допустить для возврата писем из таких отдаленных частей, где почтовое сообщение нерегулярно и медленно, вместе со временем, необходимым им для выполнения желаемого, составит три месяца, возможно, немного больше; и, безусловно, любые новые доказательства, которые мы можем дать миру, должны сопровождать мою «Диссертацию».

У меня есть некоторые трудности с самим Макферсоном в этом деле. Капризный, как он есть, я бы не хотел обидеть или расстроить его; и все же я опасаюсь, что такое расследование, как это, которое похоже на выслеживание его и предположение, что его правдивость поставлена под сомнение, не понравится ему. Я должен написать ему со следующей почтой и попытаться представить дело в таком свете, чтобы смягчить его; что вы, если увидите его, можете сделать также, и показать ему необходимость того, чтобы что-то подобное было сделано; и, возможно, с большей уместностью, другим, чем он сам. [470:1]

(4.)

Юм — доктору Блэру.

6 октября 1763 г.

Мой дорогой сэр, — Я очень рад, что вы взялись за задачу, которую я имел свободу рекомендовать вам. Ничто меньшее, чем то, что вы предлагаете, не послужит цели. Вам не стоит ждать никакой помощи от Макферсона, который пришел в ярость, когда я рассказал ему о письме, которое написал вам. Но вы не должны обращать внимание на столь странного и неординарного смертного, более извращенного и неприятного человека, чем которого я едва ли когда-либо знал. Он, вероятно, отправится во Флориду с губернатором Джонстоном, и я бы посоветовал ему путешествовать среди чикасо или чероки, чтобы укротить его и сделать цивилизованным.

Я был бы очень рад услышать об успехе ваших трудов. Ваш метод адресации мне — под прикрытием графа Хартфорда, Нортумберленд-хаус; любые письма, которые придут ко мне по этому адресу, будут пересланы мне в Париж.

Передавайте мои комплименты Робертсону и Джардину. Мне очень жаль слышать о состоянии здоровья Фергюсона. Джон Юм уехал вчера в деревню с лордом Бьютом. Меня на днях представили этому благородному лорду по его желанию. Я считаю его очень хорошим человеком, лучшим человеком, чем политиком.

С момента написания вышеизложенного я был в компании г-жи Монтегю, дамы большого отличия в этом месте и ревностной сторонницы Оссиана. Я рассказал ей о вашем намерении и даже воспользовался свободой прочитать ей ваше письмо. Она была чрезвычайно довольна вашим проектом; и тем более, что герцог де Ниверне, сказала она, много говорил с ней на эту тему прошлой зимой и хотел, если возможно, собрать некоторые доказательства подлинности этих поэм, которые он предлагал представить Академии надписей и изящной словесности в Париже. Вы видите, таким образом, что вы находитесь на большой сцене в этом расследовании и что многие люди следят за вами. Это новый мотив для того, чтобы сделать ваши доказательства как можно более полными. Я не могу представить себе никакого возражения, которое человек, даже самого серьезного характера, мог бы иметь против вашей публикации его писем, которые лишь засвидетельствуют простой факт, известный ему. Такие сомнения, если они возникнут, вы должны постараться устранить. Ибо от этого вашего испытания будет окончательно зависеть суждение публики.

Лорд Бат, который был в компании, согласился со мной, что такие документы подлинности совершенно необходимы и обязательны.

Пожалуйста, напишите мне, как только сделаете какие-либо успехи, чтобы я мог сказать что-то по этому поводу литераторам Парижа. Я прошу передать мои комплименты всем тем, кто носит этот характер в Эдинбурге. Я не могу не смотреть на всех них как на своих друзей. Я и т. д. [471:1]

II. ЭССЕ О ПОДЛИННОСТИ ПОЭМ. [471:2]

Я считаю судьбу этого произведения самым любопытным эффектом предрассудка, где суеверие не играло никакой роли, какой когда-либо был в мире. Утомительное, безвкусное представление; которое, если бы оно было представлено в своей реальной форме, как работа современника, безвестного горца, никто никогда не имел бы терпения прочитать хотя бы раз, благодаря тому, что оно сошло за поэзию королевского барда, процветавшего пятнадцать столетий назад, было повсеместно прочитано, довольно широко оценено и переведено в прозе и стихах на несколько языков Европы. Даже стиль предполагаемого английского перевода вызывал восхищение, хотя он был в высшей степени резким и абсурдным; постоянно перескакивая со стихов на прозу и с прозы на стихи; и большая его часть бежала в легком ритме и размере «Молли Мог». Таков эрский эпос, который был расхвален с рвением и энтузиазмом, навлекая насмешки на моих соотечественников.

Но, чтобы сразу отсечь весь источник его репутации, я соберу несколько очень очевидных аргументов против представления о его великой древности, которым было опьянено так много людей и которое одно делало его достойным какого-либо внимания.

(1.) Сама манера, в которой он был представлен публике, создает сильную презумпцию против его подлинности. Мнимый переводчик отправляется с миссией в Горную Шотландию, чтобы восстановить и собрать работу, которая, как он утверждал, была рассеяна в фрагментах среди туземцев. Он возвращается и дает том в четверть листа, а затем еще один в четверть листа, с той же ничем не подкрепленной уверенностью, как если бы это был перевод «Неистового Роланда», или «Лузиады», или любой поэмы, лучше всего известной в Европе. Можно было бы ожидать, по крайней мере, что он сказал бы публике, подписчикам на его миссию и покупателям его книги: «Эту часть я получил от такого-то человека, в таком-то месте; ту другую часть — от такого-то другого человека. Я смог исправить свою первую копию такого-то отрывка по пересказу такого-то другого человека; четвертый восполнил такой-то дефект в моей первой копии». Такой историей своих постепенных открытий он придал бы им некоторую видимость вероятности. Любой здравомыслящий человек, который был серьезен, должен был в этом случае увидеть особую необходимость такой предосторожности; любой человек, который дорожил своей репутацией, тревожно следовал бы этому очевидному и легкому методу. Все друзья мнимого переводчика умоляли и упрашивали его дать им и публике это удовлетворение. Нет! Те, кто мог сомневаться в его правдивости, были дураками, которых не стоило удовлетворять. Самый невероятный из всех фактов должен был быть принят на слово того, кого никто не знал; и должен был быть проведен эксперимент, я полагаю, в шутку, насколько доверчивость публики уступит уверенности и догматическому утверждению.

(2.) Но, чтобы показать полную невероятность факта, пусть будут взвешены следующие соображения, или, скорее, просто обдуманы; ибо кажется смешным взвешивать их. Подумайте о размере этих поэм. То, что нам дано, утверждается, является лишь частью гораздо большей коллекции; однако даже эти произведения составляют два тома в четверть листа. И они были сочинены, говорите вы, в Горной Шотландии около пятнадцати столетий назад; и верно передавались с тех пор устной традицией, через века, совершенно невежественные в письме, самыми грубыми, возможно, из всех европейских наций; самыми нуждающимися, самыми бурными, самыми свирепыми и самыми неустроенными. Случалось ли когда-нибудь событие, которое приближалось бы на сто градусов к этому великому чуду, даже у наций, наиболее удачливых в своем климате и положении? Можно ли показать балладу, которая прошла, неискаженной, устной традицией через три поколения среди греков, или итальянцев, или финикийцев, или египтян, или даже среди туземцев таких стран, как Отаити или Молакка, которые кажутся освобожденными природой от всякого внимания, кроме развлечений, поэзии и музыки?

Но кельтские нации, говорят, имели особые преимущества для сохранения своей традиционной поэзии. Ирландцы, валлийцы, бретонцы — все это кельтские нации, имеющие гораздо больше прав, чем горцы, из-за своей почвы, климата и положения, иметь досуг для этих развлечений. Они, соответственно, представляют нам не полные эпические и исторические поэмы (ибо у них никогда не хватало наглости зайти так далеко), а очень обильные и обстоятельные предания, которые признаются всеми здравомыслящими людьми скандальными и нелепыми подделками.

(3.) Стиль и гений этих мнимых поэм — еще одно достаточное доказательство обмана. Лапландские и рунические оды, дошедшие до нас, помимо своего малого объема, имеют дикую грубость, а иногда и величие, соответствующие тем векам. Но эта эрская поэзия имеет безвкусную правильность, регулярность и единообразие, которые выдают человека без гения, который был знаком с произведениями цивилизованных наций и чье воображение было настолько ограничено этой областью, что ему было невозможно даже имитировать характер, который он претендовал принять.

Нравы — еще более поразительное доказательство их отсутствия подлинности. Мы не видим ничего, кроме напускного великодушия и галантности рыцарства, которые совершенно неизвестны не только всем диким народам, но и каждой нации, не обученной этим искусственным способам мышления. У Гомера, например, и Вергилия, и Ариосто герои представлены совершающими ночное вторжение в лагерь врага. Гомер и Вергилий, которые, безусловно, были воспитаны в гораздо более цивилизованных веках, чем века Оссиана, не стесняются представлять своих героев совершающими неразборчивую резню спящего врага. Но Орландо спокойно проходит через лагерь сарацинов и презирает убийство даже неверного, который не может защитить себя. Гаул и Оскар — странствующие рыцари, еще более романтичные: они шумят посреди лагеря врага, чтобы разбудить их и тем самым получить право сражаться с ними и убить их. Более того, Фингал переносит свои идеи рыцарства еще дальше; гораздо дальше, чем когда-либо мечтали Амадис Галльский или Ланселот Озерный. Когда его территория подвергается вторжению, он презирает отражение врага всеми своими силами: он посылает против них лишь равное число под командованием низшего капитана: когда они отбиты, он посылает второй отряд; и только после двойного поражения он сам изволит спуститься с холма, где он все это время оставался праздным зрителем, и атаковать врага. Фингал и Сваран сражаются друг с другом весь день с величайшей яростью. Когда темнота приостанавливает бой, они пируют вместе с величайшим дружелюбием, а затем возобновляют бой с возвращением света. Это ли нравы варварских народов или даже людей, обладающих здравым смыслом? Мы можем заметить, что все это повествование, как предполагается, дано нам современным поэтом. Факты, следовательно, должны предполагаться полностью или почти полностью соответствующими истине. Галантность и крайняя деликатность по отношению к женщинам, которые встречаются в этих произведениях, если это возможно, еще более противоречат нравам варваров. Среди всех грубых народов сила и мужество являются преобладающими добродетелями; и неполноценность женщин в этих деталях делает их объектом презрения, а не почтения и уважения.

(4.) Но я вывожу новый аргумент против древности этих поэм из общего характера повествования. Там, где в них представлены нравы, вероятность или даже возможность полностью игнорируются: но во всех остальных отношениях события находятся в пределах естественного хода вещей; нет никаких великанов, никаких чудовищ, никакой магии, никаких невероятных подвигов силы или ловкости. Каждое действие соответствует привычному опыту и едва ли заслуживает названия чудесного. Случалось ли такое когда-либо в древней и варварской поэзии? Почему отсутствует эта характеристика, столь существенная для грубых и невежественных эпох? Оссиан, говорите вы, воспевал подвиги своих современников, а потому не мог сильно исказить их. Но если бы это было ограничением, ваш мнимый Оссиан никогда не воспел бы подвиги своих современников; он обратился бы к событиям поколением или двумя ранее, чего было бы достаточно, чтобы окутать их полной неясностью; и тем самым он достиг бы чудесного, которое одно лишь и поражает варваров. Я хочу, чтобы было замечено, что нравы — это единственное обстоятельство, которое грубый народ не может фальсифицировать, поскольку у него нет понятия о каких-либо иных нравах, кроме собственных: но им легко дать волю своему воображению и нарушить естественный ход вещей во всем остальном; и, по правде говоря, они не находят удовольствия ни в каком другом роде повествования. В Оссиане природа нарушена там, где ее следовало бы сохранить, и сохранена там, где ее следовало бы нарушить.

(5.) Но есть еще один вид чудесного, отсутствующий в Оссиане, который неотделим от всех народов, как цивилизованных, так и варварских, но, если возможно, еще более — от варварских, и это религия; в этой эрской поэзии нет никаких религиозных чувств. Все эти кельтские герои — большие атеисты, чем когда-либо воспитывались в школе Эпикура. Чтобы объяснить эту странность, нам говорят, что за несколько поколений до Оссиана народ поссорился со своими друидическими жрецами и, изгнав их, впоследствии никогда не принимал никакой другой религии. Признаюсь, для народа не совсем неестественно ссориться со своими священниками — как мы поступили со своими во время Реформации; но мы с новой ревностью привязались к нашим новым проповедникам и новой системе; и эта страсть возрастала пропорционально нашей ненависти к старой. Но я полагаю, что причина этой странной нелепости в нашей новой эрской поэзии заключается в том, что автор, обнаружив по предполагаемому возрасту своих героев, что он должен был наделить их друидической религией, и не полагаясь на свою эрудицию (которая, по-видимому, весьма скудна) для придания описаниям соответствия древности, счел наиболее безопасным вообще не давать им никакой религии; обстоятельство настолько удивительно неестественное, что его одного достаточно, если бы у людей были глаза, чтобы обнаружить подлог.

(6.) Состояние искусств, представленное в этих поэмах, совершенно несовместимо с приписанным им возрастом. Мы знаем, что дома даже южных бриттов до завоевания их римлянами были не чем иным, как хижинами, возведенными в лесах; но Оссиан упоминает величественное каменное здание, стены которого остаются после того, как оно было уничтожено огнем. Описано печальное обстоятельство с лисицей, которая выглядывает из окон; образ, если я не ошибаюсь, заимствованный из Священного Писания. Каледонцы, как и ирландцы, не имели никакого судоходства, кроме куррахов, или плетеных лодок, обтянутых шкурами: однако они представлены совершающими в ходе великих военных экспедиций переходы из Гебридских островов в Данию, Норвегию и Швецию; это вопиющая нелепость. Они живут исключительно охотой, но собирают армии, которые совершают набеги на эти страны, так же как и на Ирландию: хотя из опыта Америки достоверно известно, что вся Шотландская горная местность едва ли прокормила бы сотню человек охотой. Они совершенно не знакомы с рыболовством, хотя именно это занятие первым побуждает все грубые народы отважиться на море. Оссиан намекает на ветряную или водяную мельницу, машину, тогда неизвестную грекам и римлянам, по мнению лучших антиквариев. Его варвары, хотя и не знают земледелия, хорошо знакомы со способом обработки всех видов металлов. Арфа — музыкальный инструмент Оссиана; но волынка с незапамятных времен была инструментом горцев. Если бы арфа когда-либо была известна среди них, она никогда не уступила бы места другому варварскому диссонансу.

Stridenti miserum stipula disperdere carmen.

(7.) Всем историческим фактам этой поэмы противостоят предания, которые, если все эти сказания не одинаково презренны, кажутся заслуживающими гораздо большего внимания. Ирландские скотты — несомненные предки нынешних горцев, которые являются лишь небольшой колонией того древнего народа. Но ирландские предания делают Фингала, Оссиана, Оскара ирландцами и помещают их на несколько веков дальше от эрских героев. Они представляют их великанами, чудовищами и чародеями — верный признак значительной древности этих преданий. Я спрашиваю сторонников эрской поэзии: поскольку имена этих героев перекочевали в Ирландию и стали совершенно привычными для уроженцев той страны, как получается, что ни одна строка этой поэзии, в которой они все прославлены, которая, как утверждается, одна лишь сохраняет их память у наших горцев и которая сочинена одним из этих героев на ирландском языке, никогда не проникала туда? Песни и предания сенаки, подлинная поэзия ирландцев, несут в своей грубости и нелепости — неотъемлемых спутниках варварства — совсем иной облик, нежели пресная правильность Оссиана; где события, если позволите простить антитезу, наиболее неестественны именно потому, что они естественны. То же наблюдение распространяется и на валлийцев, другой кельтский народ.

(8.) Вымысел этих поэм, если возможно, еще более явно обнаруживается огромным количеством других преданий, которые, как утверждает автор, все еще свежи в горной Шотландии в отношении всех персонажей. Поэмы, сочиненные в эпоху Трутила и Кормака, предков Оссиана, по его словам, полны жалоб на мошенничество и тиранию друидов. Он говорит о поэзии того периода так же фамильярно, как Лукиан или Лонгин говорили бы о греческой поэзии сократовской эпохи. Я полагаю, здесь кроется новая богатая жила поэзии, готовая прорваться на нас, если автор сочтет, что это может принести выгоду. Ибо, вероятно, он не заботится об опасности разоблачения, которую у него мало оснований опасаться, исходя из его опыта общественной доверчивости. Но я рискну утверждать, без каких-либо оговорок или дальнейших расспросов, что нет ни одного горца, который не был бы в некоторой степени человеком грамотным, который когда-либо хотя бы слышал, что в мире существовал друид. Поля почти каждой страницы этого удивительного произведения подкреплены, как он утверждает, мелкими устными преданиями относительно персонажей. К поэме «Дар-тула» предпослано длинное описание родословной, браков и приключений трех братьев, Натоса, Алтоса и Ардана, героев, живших полторы тысячи лет назад в Аргайлшире и чья память, по-видимому, до сих пор чтится там и во всех частях горной Шотландии. Как смешно выдвигать такие претензии перед учеными, которые знают, что на всем Востоке нет никакого предания об Александре Великом; что турки, которые слышали о нем из своего общения с греками, верят, что он был капитаном стражи Соломона; что греческая и римская история, как только она отходит от исторических эпох, становится грудой вымыслов и нелепостей; что сам Кир, завоеватель Востока, стал настолько неизвестен даже спустя немногим более полувека, что сам Геродот, родившийся и выросший в Азии, в пределах Персидской империи, не мог рассказать о нем ничего, кроме самых нелепых басен, больше, чем о Крезе, современнике Кира, царствовавшем по соседству с историком; и что дед Хенгиста и Хорсы, первых саксонских завоевателей, считался божеством. Я полагаю, достаточно очевидно, что без помощи книг и истории само имя Юлия Цезаря было бы в настоящее время совершенно неизвестно в Европе. Один джентльмен, путешествовавший по Италии, рассказал мне, что при посещении Фраскати или Тускулума его чичероне показал ему фундамент и руины загородного дома Цицерона. Он спросил этого малого, кем мог быть этот Цицерон. «Un grandissimo gigante», — сказал он.