«Люцифер: Теософский журнал. Том I. Сентябрь 1887 – Февраль 1888»

«Близкое сходство, которое существует между определенными церемониями поклонения Агни и определенными обрядами католической религии, может быть объяснено их общим происхождением. Агни в состоянии Акта, или помазанника, наводит на мысль о Христе; Майя — о Марии, его матери; Тваштри — о святом Иосифе, плотнике из Библии».

Объяснил ли что-нибудь профессор факультета естественных наук Тулузы, обратив внимание на то, что может увидеть каждый? Конечно, нет. Но если в своем невежестве относительно эзотерического значения аллегории он ничего не добавил к человеческому знанию, то, с другой стороны, он разрушил веру многих своих учеников как в «божественное происхождение» христианства и его Церкви, так и помог увеличить число материалистов. Ибо, несомненно, никакой человек, однажды посвятивший себя таким сравнительным исследованиям, не может рассматривать религию Запада иначе, как в свете бледной и ослабленной копии более древних и благородных философий.

Происхождение всех религий — включая иудео-христианство — можно найти в нескольких первобытных истинах, ни одна из которых не может быть объяснена отдельно от всех остальных, поскольку каждая из них является дополнением остальных в какой-то одной детали. И все они — более или менее разбитые лучи одного и того же Солнца истины, и их начала следует искать в архаических записях Мудрости-религии. Без света последней величайшие ученые могут видеть лишь скелеты оной, покрытые масками фантазии и основанные по большей части на олицетворенных знаках Зодиака.

Густая пленка аллегории и «завес», «темные изречения» вымысла и притчи, таким образом, покрывают оригинальные эзотерические тексты, из которых был составлен Новый Завет — как он известен сейчас. Откуда же тогда Евангелия, жизнь Иисуса из Назарета? Разве не было неоднократно заявлено, что никакой человеческий, смертный мозг не мог изобрести жизнь еврейского Реформатора, за которой последовала ужасная драма на Голгофе? Мы говорим, опираясь на авторитет эзотерической Восточной Школы, что все это пришло от гностиков, насколько это касается имени Христос и астрономическо-мистических аллегорий, и из писаний древних Танаимов, что касается каббалистической связи Иисуса или Иешуа с библейскими олицетворениями. Одно из них — мистическое эзотерическое имя Иеговы — не нынешнего причудливого Бога профанических евреев, невежественных в своих собственных тайнах, Бога, принятого еще более невежественными христианами, — но составного Иеговы языческой Инициации. Это очень ясно доказано глифами или мистическими комбинациями различных знаков, которые сохранились до наших дней в римско-католических иероглифах.

Гностические Записи содержали эпитомы главных сцен, разыгрывавшихся во время мистерий Инициации, с самой памяти человеческой; хотя даже это неизменно выдавалось под покровом полуаллегории, когда доверялось пергаменту или бумаге. Но древние Танаимы, Посвященные, от которых мудрость Каббалы (устной традиции) была получена более поздними талмудистами, владели секретами языка мистерий, и именно на этом языке были написаны Евангелия. Только тот, кто овладел эзотерическим шифром древности — тайным значением чисел, бывшим в одно время общим достоянием всех народов, — имеет полное доказательство гения, проявленного в смешении чисто египетско-еврейских аллегорий и имен Ветхого Завета и имен языческо-греческих гностиков, самых утонченных из всех мистиков того дня. Епископ Ньютон доказывает это сам, совершенно невинно, показывая, что «святой Варнава, спутник святого Павла, в своем послании (гл. IX) обнаруживает... имя Иисуса распятого в числе 318», а именно, Варнава находит его в мистическом греческом I H T — тау будучи глифом креста. На это каббалист, автор неопубликованной рукописи о Ключе Формирования Языка Мистерий, замечает: «Но это лишь игра еврейскими буквами Йод, Хет и Шин, откуда IHS как монограмма Христа, дошедшая до наших дней, и это читается как יהש или 381, сумма букв составляет 318 или число Авраама и его Сатаны, и Иешуа и его Амалика... также число Иакова и его антагониста... (Годфри Хиггинс дает авторитет для числа 608)... Это число имени Мелхиседека, ибо значение последнего есть 304, а Мелхиседек был священником Бога всевышнего, без начала и конца дней». Решение и тайна Мелхиседека найдены в том факте, что «в древних Пантеонах двумя планетами, которые существовали от вечности (эонической вечности) и были вечными, были Солнце и Луна, или Осирис и Изида, отсюда термины без начала и конца дней. 304, умноженное на два, есть 608. Так же и числа в слове Сет, который был типом года. Существует ряд авторитетов для числа 888 как применимого к имени Иисуса Христа, и, как сказано, это в антагонизме к 666 Антихриста... Основным значением в имени Иешуа было число 365, указание Солнечного года, в то время как Иегова наслаждался тем, что был указанием Лунного года — и Иисус Христос был и Иешуа, и Иеговой в христианском Пантеоне...»

Это лишь иллюстрация к нашему пункту, чтобы доказать, что христианское применение составного имени Иисус-Христос все основано на гностическом и восточном мистицизме. Было только правильно и естественно, что хронисты, подобные посвященным гностикам, давшим обет секретности, должны были скрыть или завуалировать окончательное значение своих самых древних и священных учений. Право отцов Церкви покрыть все это эпитемой эвгемеризированной фантазии является скорее более сомнительным. Гностический писец и хронист никого не обманывал. Каждый Посвященный в архаический гнозис — будь то дохристианского или постхристианского периода — хорошо знал значение каждого слова «языка мистерий». Ибо эти гностики — вдохновители примитивного христианства — были «самыми культурными, самыми образованными и самыми богатыми из христианского имени», как говорит Гиббон. Ни они, ни их более скромные последователи не были в опасности принять букву своих собственных текстов. Но иначе обстояло дело с жертвами фабрикаторов того, что сейчас называется ортодоксальным и историческим христианством. Их преемники все были вынуждены впасть в ошибки «неразумных галатов», упрекаемых Павлом, которые, как он говорит им (Гал. III. 1-5), начав (поверив) в Духе (Христоса), «закончили верой в плоть», — т.е. в телесного Христа. Ибо таков истинный смысл греческой фразы: «ἐναρξάμενοι Πνεύματι νῦν σαρκι ἐπιτελεῖσθε». Что Павел был гностиком, основателем новой секты гнозиса, которая признавала, как и все другие гностические секты, «Христа-Духа», хотя это шло против его оппонентов, соперничающих сект, достаточно ясно всем, кроме догматиков и теологов. Не менее ясно и то, что примитивные учения Иисуса, когда бы он ни жил, могли быть обнаружены только в гностических учениях; против какового обнаружения фальсификаторы, которые низвели Дух в материю, тем самым деградируя благородную философию первобытной Мудрости-религии, приняли достаточные меры с самого начала. Труды одного только Василида — «философа, преданного созерцанию Божественных вещей», как описывает его Климент, — 24 тома его интерпретаций Евангелий — были все сожжены по приказу Церкви, говорит нам Евсевий (H. E., IV. 7).

Поскольку эти Интерпретации были написаны в то время, когда Евангелий, которые мы имеем сейчас, еще не существовало, здесь есть хорошее доказательство того, что Евангелие, доктрины которого были переданы Василиду апостолом Матфеем и Главком, учеником Петра (Clemens Al. «Strom.» VII. 7, § 106), должно было сильно отличаться от нынешнего Нового Завета. И эти доктрины не могут быть судимы по искаженным отчетам о них, оставленным потомству Тертуллианом. И все же даже то немногое, что дает этот партийный фанатик, показывает, что главные гностические доктрины идентичны, под их собственной специфической терминологией и олицетворениями, с доктринами Тайной Доктрины Востока. Ибо, обсуждая Василида, «благочестивого, богоподобного, теософского философа», как считал его Климент Александрийский, Тертуллиан восклицает:

«После этого Василид, еретик, сорвался с цепи. Он утверждал, что есть Высший Бог по имени Абраксас, которым был создан Ум (Махат), который греки называют Нус. Из него эманировало Слово; из Слова — Провидение; из Провидения — Добродетель и Мудрость; из этих двух снова были созданы Добродетели, Начальства и Силы; оттуда — бесконечные произведения и испускания ангелов. Среди низших ангелов, действительно, и тех, что создали этот мир, он ставит последним из всех бога иудеев, которого он отрицает как Бога самого по себе, утверждая, что он лишь один из ангелов».

Еще одно доказательство утверждения, что Евангелие от Матфея в обычных греческих текстах не является оригинальным евангелием, написанным на иврите, дается не кем иным, как С. Иеронимом (или Иеронимом). Подозрение в сознательной и постепенной эвгемеризации принципа Христа с самого начала перерастает в убеждение, как только знакомишься с определенным признанием, содержащимся во второй книге «Комментариев к Матфею» Иеронима. Ибо мы находим в нем доказательства преднамеренной подмены всего евангелия, причем то, что сейчас в Каноне, было, очевидно, переписано этим слишком ревностным отцом Церкви. Он говорит, что был послан к концу четвертого века «их Светлостями», епископами Хроматием и Илиодором, в Кесарию с миссией сравнить греческий текст (единственный, который у них когда-либо был) с оригинальной еврейской версией, сохраненной назареями в их библиотеке, и перевести его. Он перевел его, но под протестом; ибо, как он говорит, Евангелие «представляло материал не для назидания, а для разрушения». Разрушения чего? Догмата о том, что Иисус из Назарета и Христос — одно и то же, — очевидно; следовательно, для «разрушения» вновь планируемой религии. В этом же письме Святой (который советовал своим новообращенным убивать своих отцов, попирать грудь, которая их вскормила, проходя по телам своих матерей, если родители стояли препятствием между их сыновьями и Христом) признает, что Матфей не желал, чтобы его евангелие было открыто написано, следовательно, рукопись была секретной. Но, признавая также, что это евангелие «было написано еврейскими знаками и рукой самого себя» (Матфея), он в другом месте противоречит себе и уверяет потомство, что, поскольку оно было подделано и переписано учеником Манея по имени Селевк... «уши Церкви должным образом отказались слушать его» (Hieron., «Комментарии к Матфею», книга II, глава XII, 13).

Неудивительно, что само значение терминов Хрестос и Христос, и отношение обоих к «Иисусу из Назарета», имени, выкованному из Иешуа Назара, стало теперь мертвой буквой для всех, за исключением нехристианских оккультистов. Ибо даже у каббалистов нет теперь оригинальных данных, на которые можно было бы положиться. Зогар и Каббала были переделаны христианскими руками до неузнаваемости; и если бы не копия халдейской «Книги Чисел», не осталось бы ничего, кроме искаженных отчетов. Пусть наши Братья, так называемые христианские каббалисты Англии и Франции, многие из которых являются теософами, не протестуют слишком яростно; ибо это история (см. Мунка). Столь же глупо утверждать, как это все еще делают некоторые немецкие востоковеды и современные критики, что Каббала никогда не существовала до дня испанского еврея Моисея де Леона, обвиненного в подделке этого псевдографа в XIII веке, как и утверждать, что любая из каббалистических работ, находящихся сейчас в нашем распоряжении, так же оригинальна, как они были, когда рабби Шимон Бен Йохай передал «традиции» своему сыну и последователям. Ни одна из этих книг не является безупречной, ни одна не избежала увечья христианскими руками. Мунк, один из самых ученых и способных критиков своего дня по этому предмету, доказывает это, протестуя, как и мы, против предположения, что это постхристианская подделка, ибо он говорит:

«Нам кажется очевидным, что автор использовал древние документы, и среди них — определенные Мидрашим или коллекции традиций и библейских толкований, которыми мы сейчас не обладаем».

После чего, цитируя Толука (l. c. стр. 24 и 31), он добавляет:

«Хайя Гаон, умерший в 1038 году, является, насколько нам известно, первым автором, который развил теорию Сефирот, и он дал им имена, которые мы снова находим среди каббалистов (Телленик, Моисей бен Шем Тов ди Леон, стр. 13, примечание 5); этот доктор, который имел тесное общение с сирийскими и халдейскими христианскими учеными, был способен благодаря последним приобрести знание некоторых гностических писаний».

Которые «гностические писания» и эзотерические догматы перешли целиком и полностью в каббалистические работы, вместе со многими более современными интерполяциями, которые мы сейчас находим в Зогаре, как хорошо доказывает Мунк. Каббала теперь христианская, а не еврейская.

Таким образом, учитывая несколько поколений самых активных отцов Церкви, постоянно работавших над уничтожением старых документов и подготовкой новых отрывков для интерполяции в те, что случайно уцелели, от гностиков — законных потомков архаической Мудрости-религии — остались лишь несколько неузнаваемых клочков. Но частица подлинного золота будет сиять вечно; и, как бы ни были искажены отчеты, оставленные Тертуллианом и Епифанием о Доктринах «Еретиков», оккультист может все еще найти даже в них следы тех первобытных истин, которые когда-то повсеместно передавались во время мистерий Инициации. Среди других работ с самыми наводящими на размышления аллегориями в них, у нас все еще есть так называемые Апокрифические Евангелия, и последнее, обнаруженное как самая драгоценная реликвия гностической литературы, — фрагмент под названием Пистис-София, «Знание-Мудрость».

В моей следующей статье об эзотерическом характере Евангелий я надеюсь быть в состоянии продемонстрировать, что те, кто переводит Пистис как «Вера», совершенно неправы. Слово «вера» как благодать или нечто, во что нужно верить через неразумную или слепую веру, — это слово, которое датируется только со времен христианства. И Павел никогда не использовал этот термин в этом смысле в своих Посланиях; а Павел был, несомненно, Посвященным.

H. P. B.

(Продолжение следует.)

Рецензии.

«ОТКРЫТЫЙ ДУХ».

Новая работа капитана Сержанта (сторонника «Нового откровения» и члена Теософского общества) — это, безусловно, то, чем он её называет, — «книга для нашего века», если, по крайней мере, признать, что этот век нуждается в пробуждении. Я без колебаний скажу, что подобная книга ещё не была представлена публике. Она звучит подобно трубе, призывающей спящих очнуться от их грубого забвения всякого закона Братской Любви и Духовной Истины. Читая её, можно почти представить себе то впечатление, которое произвел Иезекииль на своих современников, когда впервые изрек свои пророчества изумленному миру; или Баньян, когда поразил англичан своего времени великолепной аллегорией «Путь паломника». Правда, кое-где целые отрывки перенесены из «Откровения» святого Иоанна, но они настолько чудесно вплетены в контекст, что без постоянного обращения к Апокалипсису почти невозможно сказать, где начинаются и где заканчиваются цитаты. С литературной точки зрения это может быть недостатком; но если мы признаем единый Дух, говорящий через многие голоса, мы не можем отрицать, что одна и та же истина может требовать повторения и расширения, и тот же самый Дух может снова изречь, с более полными подробностями, то, что он изрекал прежде.

Будь это ортодоксальный журнал, я знаю, что не посмела бы выдвигать такие положения из страха, что злополучные редакторы будут сочтены богохульниками своими подписчиками. Но «Люцифер» по крайней мере должен допустить, что Вселенский Дух не испустил свои последние слова в священных книгах древних времен. Кроме того, капитан Сержант снимает с себя всякую личную ответственность за эти высказывания, когда заявляет, что те самые отрывки, которые читатель найдет наиболее пылающими в своей ярости, — это не слова, порожденные его собственной личностью, а данные ему посредством процессов, хорошо известных спиритуалистам как «прямое» и «автоматическое» письмо.

Основная идея тома заключается в том, что один Дух пронизывает всех людей и все вещи, и что этот Дух есть Дух Мудрости, Любви и Истины; однако этот Дух отрицается или скрывается от глаз его собственными детьми; и пока он снова не проявится в общественных делах мира, человечество не может надеяться на то счастье, которое оно сейчас тщетно преследует во всех направлениях, кроме единственно верного, а именно — внутри. Посвящение книги задает тон её содержанию; ибо она посвящена «Любви, Царице Небесной; и Вере, Звезде Души». Надпись завершается словами: «Стремитесь к Любви — Любовь никогда не перестает», и читателю намеренно предоставляется возможность добавить третий член: «Бог есть Любовь». Именно в этой концепции Высшего мы найдем весь смысл работы. Слова «Бог» и «Отец», а также «Мать» и «Христос» используются довольно свободно; однако с этой подсказкой мы увидим, что автор верит не в личное Божество, а в единый Вселенский Дух, проявлением которого во плоти является каждый разум, как бы мало это существо ни показывало или ни знало об этом.

В краткой рецензии невозможно коснуться всех поразительных особенностей «Открытого Духа», и поэтому я должна ограничиться лишь немногими, отсылая читателей «Люцифера» к самой книге; ибо они найдут в ней «Наставника, Философа и Друга».

Предисловие напоминает отрывок из Иезекииля, о котором слишком часто забывают: «И рассеялись они, потому что не было пастыря: и стали они пищей для всех зверей полевых, когда рассеялись». Капитан Сержант указывает на необходимость союза в следующих словах:

«Разногласия между многими религиозными сектами в значительной степени способствовали возникновению, росту и развитию многочисленных обществ как исповедующих религиозный, так и антирелигиозный характер. Каждое из этих Обществ обладает своими собственными взглядами на Божество, а также на жизнь и смерть, и хотя большинство из наиболее просвещенных из них, очевидно, имеют одни и те же фундаментальные принципы, лежащие в основе учений, которые они стремятся внушить умам людей в целом, все же явная путаница, порождаемая кажущимися противоречивыми мнениями, к сожалению, ведет к усилению недоумения и недоверия, испытываемых в связи с истинами Духа во всех слоях Общества в девятнадцатом веке».

Затем он переходит к утверждению, что его работа «вкладывает в руки христианских служителей» (заметьте, что он постоянно использует слово «Христос» в смысле божественного Духа внутри человечества) «много мощных орудий, с помощью которых можно утвердить и поддержать вселенскую Церковь Живого Бога». Предисловие, которое во всем выдержано в самом возвышенном стиле обращения, завершается призывом ко «всем, кто в своем сердце готов и желает лояльно трудиться в интересах своих менее просвещенных собратьев, существующих в этом невежественном, эгоистичном и лишенном любви мире».

После краткого Введения, изложенного в пророческой форме, автор рассматривает природу Бога, человека, материи, силу Духа, проявленную в материи и через неё, вездесущность Духа, Разумный Принцип и Семь Лучей Истины. В этих семи главах содержится то, что я могу назвать теоретической частью книги. Следующих цитат должно быть достаточно, чтобы показать, в каком ключе разрешаются эти мировые загадки: «Мы наделены двумя природами, одна из которых человеческая или смертная, и подвержена химическим изменениям, обычно называемым разложением или смертью; другая — бессмертная или духовная, способная приумножаться благодаря присущей ей силе постигать природу, качества и возможности всех созданных видимых вещей, каковое постижение означает обратное превращение всех материальных существований в истинные идеи». «Абсолютный факт, что все буквально. Для духовного человека символы буквальны; они, по сути, более буквальны, чем то, что естественный человек считает фактами или реальностями». «Конечный атом есть Дух. Конечные воли — это точки, на которые воздействует Бесконечная Воля, ибо ни одно существо не может желать, не будучи проявлением Высшего Разума, который прежде желает, чтобы оно желало».

Последующая часть книги посвящена отчасти расширению общих положений, изложенных в этих семи главах, и их применению к нынешним практическим нуждам мира; отчасти пророческим высказываниям о близком приближении пробуждения народов к их реальному положению как членов одного великого Духовного сообщества. Под первым заголовком миру представлен очень важный документ — форма для вступления в «Ассоциацию поддержки всеобщих прав», которая, если бы была принята повсеместно в истинном духе, действительно возвестила бы о наступлении тысячелетнего царства. Под вторым заголовком в главе XIII приводится замечательное прочтение части Апокалипсиса, начинающееся со слов Даниила: «И восстанет в то время Михаил, князь великий, стоящий за сынов народа: и наступит время тяжкое, какого не бывало с тех пор, как существуют люди, до сего времени: но спасутся в это время из народа твоего все, которые найдены будут записанными в книге». Такие слова при первом прочтении непонятны и, действительно, вероятно, встретят лишь насмешки со стороны многих. Тем не менее «Люцифер» увидит в них еще одну и самую мощную батарею, открытую против сил тьмы, вести войну с которыми — его собственная главная миссия.

В заключение могу лишь добавить, что, по моему скромному мнению, немногие люди проявили такое мужество перед лицом насмешек общества, как капитан Сержант, и что он предпочел рискнуть лишиться места в социальных кругах, на которые имеет неоспоримое право, нежели поддаться искушению пророчествовать приятные вещи. Он один из первых в движении «Нового откровения» и человек, чья работоспособность должна быть огромной, если судить по трудам, которые он ежедневно и добровольно берет на себя. Его своеобразный стиль письма делает его уязвимым для обвинения в том, что он называет себя грядущим Мессией. Если бы его обвинители встретились с ним лицом к лицу, они обнаружили бы, что нет человека смиреннее его, и никто не осознает более полно и не провозглашает громче, что «индивидуальность — это лишь эманация единого Великого Духа», в котором одном он признает истинного Христа, Спасителя мира. Он сказал бы им, что в них самих воплощен Дух Мудрости, и что он лишь ожидает своего соединения с Духом Любви, чтобы проявиться как Дух Истины. Как мало он ценит свою собственную личность, свое благополучие или славу, могут засвидетельствовать те, кто знает его лучше всего. Если Теософия должна быть живым делом, а не просто интеллектуальным развлечением, то именно такие люди должны следовать ей. Будь таких много, мир вскоре был бы избавлен от своих страданий силой их объединенной воли. Воистину, их награда близка.

William Ashton Ellis.

TRAITÉ ÉLÉMENTAIRE DE SCIENCE OCCULTE, автор Папюс.

Published by Georges Carré, 58, Rue St Audré des Arts.

Эта, последняя из замечательных публикаций, выпускаемых сейчас г-ном Жоржем Карре под эгидой «L’Isis», французского отделения Теософского общества, заслуживает самого теплого приема со стороны всех изучающих Оккультизм, поскольку она оправдывает обещание своего названия, что само по себе является высокой похвалой.

Книга написана и построена на правильных оккультных принципах; она содержит семь глав: три посвящены теории и четыре — применению и практической иллюстрации этой теории.

После красноречивой вводной главы г-н Папюс переходит к тому, чтобы провести своих читателей через легкие переходы к таинственной науке чисел. Это — первый ключ к практическому Оккультизму — одновременно самая простая и самая тонкая из наук. До сих пор не существовало действительно элементарного изложения её первичных, фундаментальных принципов. И поскольку эта наука о числах лежит в основе каждого из тех применений оккультной науки, которые до сих пор хоть в какой-то степени изучаются, знание её почти необходимо.

Астрология, Хиромантия, Картомантия, короче говоря, все искусства гадания, в конечном счете опираются на числа и их оккультные силы как на фундамент.

И все же, хотя изучающие каждое из этих отдельных искусств должны, поневоле, приобрести определенные знания в области численной науки, очень немногие из них обладают этими знаниями в систематизированном и скоординированном виде.

Конечно, г-н Папюс не дает и не может дать ничего похожего на полный учебник по предмету, но он дает ясным языком фундаментальные руководящие принципы этой науки. Более того, он иллюстрирует методы численной работы многочисленными и хорошо подоббранными примерами — помощь, которая просто неоценима для студента, делающего свои первые шаги в этой области изучения. В третьей главе эти абстрактные формулы даны в их отношении к человеку как к индивидууму и как к члену того большего целого, которое называется человечеством. Это завершает чисто теоретическую часть книги, а в четвертой главе нам показывают, как эти общие принципы работают в их применении.

Знаки и символы доказываются как естественные выражения идей в соответствии с установленными законами, и метод применяется в качестве иллюстрации к интерпретации Изумрудной Скрижали Гермеса Трисмегиста. Отношение между числом и формой показано на примере геометрических фигур, и г-н Папюс дает ключ к теме, которая многих озадачивала, — реальному влиянию имен в жизни. Эта глава наиболее захватывающая, но недостаток места не позволяет дать подробные комментарии, ибо пришлось бы сказать слишком много.

Пятая и шестая главы почти столь же интересны; полные ясных иллюстраций и ценных указаний для практического студента, они сами по себе образуют почти руководство. Но в одном пункте г-н Папюс определенно ошибается, хотя, поскольку это вопрос истории, его важность относительно невелика. Он придает слишком большое значение евреям и их национальной системе оккультизма — Каббале. Правда, эта система наиболее знакома в Европе; но она была настолько покрыта полуэзотерической завесой, а также дополнениями и интерполяциями христианских оккультистов, что её внутренняя грубость упускается из виду; так что студенты склонны уклоняться от истины и формировать ошибочные представления о ценности и значении многих символов, важность которых в практической работе очень велика. Те эзотерические знания, которыми обладали евреи, они получили либо от египтян, либо от вавилонян во время плена. Следовательно, г-н Сент-Ив д’Альвейдр, несмотря на свою гигантскую эрудицию, совершенно ошибается в том значении, которое он придает их знаниям, их месту в истории и их миссии как нации. Это, однако, вопрос малого значения в книге, практическую ценность которой трудно переоценить.

НОВЫЙ ЖУРНАЛ ВАГНЕРА.

Мы получили от г-на Дж. Редуэя, издателя, 15, Йорк-стрит, W.C., проспект нового журнала «Майстер», который будет редактироваться для Общества Рихарда Вагнера г-ном Уильямом Эштоном Эллисом, автором работы «Теософия в произведениях Рихарда Вагнера» (Труды Теософского общества) и «Рихард Вагнер как поэт, музыкант и мистик», прочитанной перед Обществом изящных искусств. Поскольку г-н Эллис является членом Комитета Вагнеровского общества и членом Совета Лондонской ложи Теософского общества, мы надеемся, что значительное внимание будет уделено эзотерической стороне произведений Рихарда Вагнера; и для этой надежды у нас есть оправдание не только в вышеупомянутых брошюрах, но и в словах проспекта «Майстера»: «Религия, Искусство и Социальные вопросы представлены в этих работах (Вагнера) его читателям под новыми аспектами, и такими, которые представляют величайший интерес для поколения, жадно сканирующего горизонт в поисках облака, которое может быть предвестником освежающего дождя, давно ожидаемого, чтобы утолить жажду иссушенных песков Материалистической Науки».

Проспект представляет нам образец обложки журнала, разработанный г-ном Перси Андерсоном, художником, который уже сделал себе имя в других областях декоративного искусства и чья первая попытка в этом направлении демонстрирует большую силу широких эффектов света и тени, а также значительное мастерство в символизме. Мы надеемся в нашем следующем выпуске сделать обзор первого номера «Майстера», который, как мы понимаем, выйдет 13-го числа текущего месяца. В настоящее время он будет издаваться ежеквартально, по подписке 4 шиллинга в год, но мы надеемся, что вскоре он станет полноценным «ежемесячником».

КАНУН НОВОГО ГОДА.

All sound was hushed, except the sad sad bells,

Chanting their requiem o’er the dying year;

Alone I knelt beneath the watchful stars,

And held communion with my restless soul.

* * * * *

The Old Year died, the sad bells all were stilled,

And o’er a silent city, shone the pure cold moon.

Then unrestrained my soul poured forth its cry,

“O God Eternal, Changless, Sacred, O. M.

Let my past die with the Old Year to-night.

And when the joy-bells hail the New Year’s birth,

Let each sweet note waft up a pæan of praise,

Straight from a new-born Soul unto its Maker.”

* * * * *

The New Year dawned, madly the bells clashed forth

Beneath the stars, I still knelt on—in peace.

Katie Duncan King.

Корреспонденция.

АВТОЦЕНТРИЗМ.

Человек создал Бога по своему образу и подобию. Взяв свои мысли и страсти, страхи, надежды и стремления, частью их он наделяет своих ближних, чью природу он знает лишь как отраженную и интерпретированную своей собственной, и так он становится социальным существом; частью их он вдохновляет неодушевленный мир — «солнце, луну, звезды, море, холмы и равнины», и так он становится поэтом; «с остатком» он формирует своего Бога, и «падает ниц пред ним, и поклоняется ему, и молится ему, и говорит: Избавь меня, ибо ты Бог мой».

Первый из этих процессов законен, более того, необходим, ибо в человеческой природе есть фундамент единства, как бы разнообразны и сложны ни были её вариативные проявления; и человечность, которая пребывает во всех, может узнать себя под странными масками.

Второй процесс невинен и возвышает, пока он удерживается в справедливых пределах и претендует на достижение результатов субъективно, а не объективно истинных.

Третий процесс неизбежен на определенной стадии расовой эволюции, но за пределами этой стадии становится абсолютно вредным и деградирующим, потому что превозносит как истину то, что совесть и разум начали осуждать как неистину.

Мертвы Боги Египта, те верховные плутократы, при которых дорогостоящая мумификация и погребение в скульптурной гробнице были условиями посмертной жизни, так что бедняк никоим образом не мог войти в царство Осириса. Мертвы Юпитер, Аполлон, Паллада, Афродита, продукты и рефлексы греческого величия, красоты и интеллекта; или, если не мертвы, они обессмертлены лишь искусством своих человеческих творцов. Мертв или умирает, как сила, которую нужно любить и бояться, тот Иегова, который воспроизводит жестокость, эгоизм и упрямство типичного еврея, с его субстратом совести, проявляющимся время от времени в более или менее неразумном рвении к праведности.

В младенчестве каждая раса бессознательно формирует идеал и делает этот идеал своим Богом. По мере того как раса растет в цивилизации, идеал модифицируется, и некоторое время бог продолжает претерпевать соответствующие изменения и, так сказать, поддерживается в актуальном состоянии. Но растущий опыт и знания приносят растущий секуляризм мысли и чувства и делают ум неспособным к реконструкции своей Божественности. Религия теряет свою жизненную силу. На этой стадии Божество является либо анахронизмом, несовместимым с высочайшими инстинктами своих почитателей, и поэтому сдерживающим их морально и интеллектуально, либо же оно становится ничто, абстракцией, которая не может иметь никакого влияния на жизнь и поведение. Именно с этой выродившейся концепцией борется д-р Льюинс в трактате под названием «Автоцентризм, или Мозговая теория жизни и разума».

Человек, вкратце, есть свой собственный Бог. Святые и мистики, и все самые прекрасные души всех религий видели эту истину как в тусклом зеркале. Христос выразил её в мистической форме, когда сказал: «Царство Небесное внутри вас» и «Я и Отец — одно». Но во времена Христа анимизм был настолько укоренен в человеческой природе, что он не мог избежать его. У него не было научных данных, на которых можно было бы основать истинную космологию; и даже если бы он обладал этими данными, ему не хватило бы силы использовать их. Научные привычки мышления были по необходимости чужды уму галилейского крестьянина. Он мог чувствовать, а не постигать единство Бога, Человека и Мира; но он не мог знать, что это единство сосредоточено в мыслительных клетках полушарий головного мозга и что Божественная слава — это порождение материального организма. Научный синтез теперь может дать твердую основу христианскому и буддийскому мистицизму, берклианскому и кантианскому идеализму, провозгласив, что мозг — это единственный феномен, который удостоверяет свое собственное ноуменальное существование. Он мыслит, следовательно, он есть; он творит, следовательно, он существует. Тем не менее дуализм осуждается, какую бы точку зрения мы ни приняли. «Для моего главного аргумента... не имеет ни малейшего значения, исходите ли вы из ноэтической или гилоической основы. Европеец должен принять последнюю, которая допускает научное исследование и открытие. Азиат или африканец, у которого нет гения для оригинального реалистического исследования, может быть спокойно оставлен на усмотрение первой». За пределами самого себя человек не может мыслить. Мы склонны обманываться требованиями языка и смотреть на «наши» идеи, «наши» воображения как на нечто отделимое от нас самих; как на владения, а не компоненты Эго. И все же ничто не является более ясным, чем то, что сумма этих чувственных состояний фактически составляет Эго, насколько оно знает само себя; и что «доминирующая» идея, поглощающая внимание до исключения всех остальных, на время абсолютно идентична и эквивалентна уму, который, как говорят, она «правит». В моменты, которые являются вечностями, потому что чувство времени упразднено, музыкант может быть «поглощен» или отождествлен со своей сонатой, поэт со своим стихом, мистик со своим видением Божественной Сущности. «Я так же велик, как Бог, и Он так же мал, как я», — поет Ангелус Силезиус; но мы можем скорее сказать, что в таких состояниях восторга отношения «великого» и «малого», «внутреннего» и «внешнего», «пространства» и «бесконечности», «времени» и «вечности» аннигилируются, и вся вселенная сливается в одну точку света.

Это чувство, рационализированное и лишенное тайны, хотя и не чуда и торжественности, есть истина и жизнь Гило-Идеализма. Поклонение упраздняется не иконоборчеством, а апофеозом. «Благодаря ему мы, действительно, навсегда и полностью избавлены от унизительного и подавляющего чувства человеческой ничтожности, тем самым чувствуя себя вполне как дома в более чем земных величинах вселенной, в которой наша планета — лишь песчинка».

В заключение я хотел бы порекомендовать трактат д-ра Льюинса с его Введением г-на Кортни и лаконичным и светлым Приложением Г. М. Мак., а также статьи г-на Кортни, перепечатанные из «Our Corner», вниманию всех искренних душ. Гило-Идеализм, или «Автоцентризм», имеет то достоинство, что он не просто негативен, но также позитивен и конструктивен, подменяя «отречение», проповедуемое Христом и Буддой, полным самоосуществлением и побеждая эгоизм саморасширением. Он, таким образом, особенно силен в областях теоретической и практической этики, более того, центральная идея замечательного и до сих пор непревзойденного анализа Страстей Спинозы отчетливо выводима из нашего тезиса, хотя обычно рассматривается как нарост, а не естественный рост из его собственного. На всем этом я не могу в настоящее время останавливаться, но должен ограничиться лишь указанием на области мысли и действия, которые «уже побелели для жатвы».

На Ниле, дек. 1887 г.

C. N.

КАК НАСЧЕТ ФЕНОМЕНОВ?

To the Editors of Lucifer:

«Я пользуюсь вашим приглашением к корреспондентам, чтобы задать вопрос.

«Как это получается, что мы теперь ничего не слышим о знамениях и чудесах, которыми была ознаменована неотеософия? Прошел ли «век чудес» в Обществе?

“Yours respectfully,

“*”

«Оккультные феномены» — вот что, по-видимому, имеет в виду наш корреспондент. Они не смогли произвести желаемого эффекта, но они ни в коем смысле слова не были «чудесами». Предполагалось, что разумные люди, особенно люди науки, по крайней мере признают существование новой и глубоко интересной области исследования и изысканий, когда станут свидетелями физических эффектов, произведенных по воле, которые они не могли объяснить. Предполагалось, что теологи приветствовали бы доказательство, в котором они так печально нуждаются в эти агностические дни, что душа и дух — это не просто порождения их фантазии, вызванные незнанием физического строения человека, а сущности столь же реальные, как тело, и гораздо более важные. Эти ожидания не оправдались. Феномены были неправильно поняты и искажены как в отношении их природы, так и их цели.

В свете, который опыт теперь пролил на этот вопрос, объяснение этого прискорбного обстоятельства нетрудно найти. Ни наука, ни религия не признают существования Оккультного, как этот термин понимается и используется в теософии; в том смысле, то есть, сверхматериальной, но не сверхъестественной области, управляемой законом; не признают они и существования скрытых сил и возможностей в человеке. Любое вмешательство в повседневную рутину материального мира приписывается религией произвольной воле доброго или злого автократа, обитающего в сверхъестественной области, недоступной для человека и не подчиняющейся никакому закону, ни в своих действиях, ни в своей конституции, и для знания о чьих идеях и желаниях смертные полностью зависят от вдохновенных сообщений, доставленных через аккредитованного посланника. Сила совершать так называемые чудеса всегда считалась надлежащим и достаточным удостоверением посланника с небес, и ментальная привычка рассматривать любую оккультную силу в этом свете до сих пор настолько сильна, что любое упражнение этой силы считается «чудесным» или претендующим на таковое. Излишне говорить, что такой способ рассмотрения необычайных событий находится в прямом противоречии с научным духом века, и это не та позиция, которую практически занимает наиболее разумная часть человечества в настоящее время. Когда люди видят чудеса в наши дни, чувство, возбуждаемое в их умах, — это уже не почитание и трепет, а любопытство.

Именно в надежде пробудить и использовать этот дух любопытства и демонстрировались оккультные феномены. Считалось, что эта манипуляция силами природы, которые лежат под поверхностью — той поверхностью вещей, которую современная наука так усердно и так гордо царапает и клюет, — привела бы к исследованию природы и законов этих сил, неизвестных науке, но прекрасно известных оккультизму. То, что феномены действительно возбудили любопытство в умах тех, кто был их свидетелем, — это, безусловно, правда, но оно было, к сожалению, по большей части праздного рода. Большинство свидетелей развили ненасытный аппетит к феноменам ради них самих, без всякой мысли об изучении философии или науки, чьими истиной и силой феномены были лишь тривиальными и, так сказать, случайными иллюстрациями. Лишь в немногих случаях пробужденное любопытство порождало серьезное желание изучать саму философию и науку ради них самих.

Опыт научил лидеров движения, что подавляющее большинство исповедующих христианство абсолютно лишены возможности в силу своего ментального состояния и отношения — результата столетий суеверного обучения — спокойно исследовать феномены в их аспекте естественных событий, управляемых законом. Римско-католическая церковь, верная своим традициям, оправдывается от исследования любых оккультных феноменов тем, что они обязательно являются делом Дьявола, всякий раз, когда они происходят за пределами её собственной паствы, поскольку она имеет законную монополию на бизнес легитимных чудес. Протестантская церковь отрицает личное вмешательство Злого на материальном плане; но, никогда сама не занимаясь бизнесом чудес, она, по-видимому, немного сомневается, узнала бы она bona-fide чудо, если бы увидела его, но, будучи столь же неспособной, как и её старшая сестра, постичь расширение царства закона за пределы материи и силы, как они известны нам в нашем нынешнем состоянии сознания, она оправдывается от изучения оккультных феноменов тем, что они лежат в области науки, а не религии.

Теперь у науки есть свои чудеса, так же как и у Римской церкви. Но поскольку она полностью зависит от своего производителя инструментов для производства этих чудес, и поскольку она претендует на обладание последним известным словом в отношении законов природы, вряд ли можно было ожидать, что она очень благосклонно отнесется к «чудесам», в производстве которых аппаратура не играет никакой роли и которые претендуют быть примерами действия сил и законов, о которых она не имеет никаких знаний. Современная наука, более того, страдает от препятствий в отношении исследования Оккультного, столь же смущающих, как и у Религии; ибо, в то время как Религия не может ухватить идею естественного закона, применимого к сверхчувственной Вселенной, Наука вообще не допускает существования никакой сверхчувственной вселенной, к которой могло бы быть расширено царство закона; не может она и постичь возможность любого другого состояния сознания, кроме нашего нынешнего земного. Поэтому вряд ли можно было ожидать, что наука возьмется за задачу, которую её призвали выполнить, с большим рвением и энтузиазмом; и, действительно, кажется, что она чувствовала, что от неё не ожидают, что она будет относиться к феноменам оккультизма менее пренебрежительно, чем она относилась к божественным чудесам. Поэтому она спокойно приступила сразу к тому, чтобы высмеять феномены; и, когда была вынуждена выразить какое-то мнение, она не колебалась, без исследования и по слухам, приписать их мошенническим ухищрениям — проводам, люкам и так далее.

Было достаточно плохо для лидеров движения, когда они пытались привлечь внимание мира к великой и неизвестной области для научных и религиозных исследований, которая лежит на границе между материей и духом, обнаружить, что их записывают в агенты Его Сатанинского Величества или в высшие адепты в области шарлатанства; но самый недобрый удар из всех, возможно, пришел от класса людей, чей собственный опыт, правильно понятый, безусловно, должен был научить их лучшему: оккультные феномены были заявлены спиритуалистами как работа их дорогих усопших, но лидеры Теософии были объявлены чем-то даже меньшим, чем медиумы в маскировке.

Никогда феномены не представлялись в ином качестве, чем как примеры силы над совершенно естественными, хотя и нераспознанными силами, и попутно над материей, которой обладают определенные индивидуумы, достигшие большего и высшего знания о Вселенной, чем то, которого достигли ученые и теологи, или которое когда-либо может быть достигнуто ими путями, которыми они сейчас соответственно следуют. Тем не менее эта сила скрыта во всех людях и могла бы со временем быть использована любым, кто развил бы знание и соответствовал бы условиям, необходимым для её развития. Тем не менее, за исключением нескольких изолированных и почетных случаев, никогда она не принималась в ином качестве, чем как несостоявшиеся чудеса, или как дела Дьявола, или как вульгарные трюки, или как забавное зрелище для зевак, или как выступления тех опасных «призраков», которые маскируются в комнатах для спиритических сеансов и питаются жизненными энергиями медиумов и присутствующих. И со всех сторон теософия и теософы подвергались нападкам с такой злобой и горечью, с таким абсолютным пренебрежением как к фактам, так и к логике, и с такой злобой, ненавистью и немилосердием, которые были бы совершенно немыслимы, если бы религиозная история не учила нас, какими низкими и неразумными животными становятся невежественные люди, когда затронуты их заветные предрассудки; и если бы история научных исследований не учила нас, в свою очередь, как очень похоже на невежественного человека может вести себя ученый человек, когда истинность его теорий ставится под сомнение.

Оккультист может производить феномены, но он не может снабдить мир мозгами, ни интеллектом и добросовестностью, необходимыми для того, чтобы понять и оценить их. Поэтому вряд ли стоит удивляться, что пришло слово отказаться от феноменов и позволить идеям Теософии стоять на их собственных внутренних достоинствах.

MR. MOHINI M. CHATTERJI.

To the Editors of Lucifer.

Не будете ли вы любезны предоставить гласность на страницах «Люцифера» прилагаемому письму, которое я только что получил от г-на Мохини М. Чаттерджи, который несколько месяцев гостил в Риме у английских друзей по пути обратно в Индию. — Искренне ваш,

A. P. Sinnett.

TO THE PRESIDENT OF THE LONDON LODGE OF THE THEOSOPHICAL SOCIETY.

Сэр, — Я понимаю, что среди членов вашего Общества ходит слух о том, что я присоединился к Римско-католической церкви, что вызвало много раздражения у моих друзей, а также у меня самого. Поэтому я прошу вас оказать мне справедливость и сделать известным, что этот слух совершенно ложен и что у меня нет желания присоединяться к какой-либо христианской Церкви. — Я, сэр, ваш покорный слуга,

Mohini M. Chatterji.

Rome (Italy), January 30th, 1888.

To the Editors of Lucifer.

От имени членов Лондонской ложи я заявляю, что слух, упомянутый в письме г-на Мохини, исходил от двух его знакомых, принадлежащих к Римской церкви, которые сами получили свою информацию от римско-католического духовенства. Что касается членов Л.Л., то они никогда не верили в это сообщение.

Bertram Keightley, Hon. Sec.

КОРРЕСПОНДЕНЦИЯ

[Редакторы получили два следующих письма — одно от ученого Основателя Гило-Идеализма, другое от джентльмена, случайного корреспондента, о котором они не знают абсолютно ничего, кроме его самого необычного способа выражения своих мыслей в словах и терминах, доселе неслыханных обычными смертными. Оба упрекают редакторов за использование их неоспоримого права на критику и редакционное суждение. Поскольку «Люцифер», однако, является журналом sui generis, и поскольку его политика — величайшая возможная терпимость и справедливость ко всем вовлеченным сторонам, он воздержится от своей законной прерогативы оставить письма без ответа или уведомления. «Люцифер» передает их, следовательно, «Противнику», чтобы с ними поступили согласно их соответствующим достоинствам. Редакторы никогда не претендовали на «понимание Гило-Идеализма» и не питают никакой такой опрометчивой надежды на будущее. Они принадлежат к тому смиренному классу смертных, которые трудятся до конца своих дней в убеждении, что 2 × 2 = 4, и никоим образом, даже гило-идеалистически, не могут сделать 5. Письмо «C. N.» поместило новую «философию» в совершенно ином свете; во-первых, потому что оно написано на хорошем английском языке, и потому что стиль автора чрезвычайно привлекателен; и во-вторых, потому что по крайней мере один момент теперь стал ясен редакторам: «Гило-Идеализм» — это, подобно современному спиритуализму, сущность трансцендентального материализма. Если, по мнению г-на Хаксли, позитивизм Конта — это на практике «католицизм минус христианство», то, по мнению редакторов «Люцифера», Гило-Идеализм — это «метафизика минус психология и — физика». Пусть его апостолы объяснят его вопиющие противоречия, и тогда «Люцифер» будет первым, кто воздаст ему должное как философии. Тем временем он может лишь признать ряд удивительно глубоких мыслей, которые можно найти разбросанными в независимом одиночестве по письмам д-ра Льюинса (Гуманизм против Теизма) и других, и — не более.]

по поводу ГИЛО-ИДЕАЛИЗМА.

To the Editors of Lucifer.

Возможно, в февральском или другом раннем выпуске вашего интересного и наводящего на размышления сериала найдется место для настоящего краткого сообщения. В сноске вашего январского номера я поставлен в пару с г-ном Г. Спенсером как более атеистичный, чем Молешотт и Бюхнер — не говоря уже о таких компромиссных и нерешительных ученых, как Дарвин, Хаксли и Ко. Теперь, эта атеистическая или неанимистическая точка зрения — это ось, на которой вращается весь мой синтез; и является, я утверждаю, жгучей проблемой в эту эпоху — этическую и интеллектуальную — человеческого ума — тщательно установить на определенных конкретных, рациональных и научных данных, то есть — не на утопиях Спекуляции и Метафизики. Мой принцип в точности совпадает с принципом Канта (inter alios), когда он формулирует «Вещь в Себе». Но нам достаточно изучить краткую и удобную «Критику Канта», упомянутую в ваших колонках — Куно Фишера, переведенную д-ром Хафом, чтобы увидеть, как вольно этот «всесокрушающий» метафизик обращался со своей всеразрушающей темой. Он не только полностью переворачивает её и её следствия в своей критике «Практического Разума» и «Суждения», но также и во втором издании самой «Критики Чистого Разума», в которой изначально, как её следствие, или скорее сопутствующее явление, он, подобно мне, только на менее верных предпосылках, расправляется с Богом, Душой (Anima или Жизненным Принципом) и Бессмертием — то есть с другой «личной» жизнью после смерти. Я придерживаюсь мнения Лукреция, Эпикура и других в древние и современные времена, из которых Шелли является типичным случаем, что человечеству нельзя оказать большего блага, чем устранение из здравого мышления этого ужасного и сводящего с ума Триединого Призрака. Бог один — вполне «l’infame», как Вольтер называет Католическую церковь. Глядя сквозь Природу, «красную в зубах и когтях», на её псевдо-Автора, мы должны ожидать найти Пандемониум. Ибо любое всемогущее Существо, которое, будучи ничем не обусловленным и ничем не связанным во всех отношениях, «пожелало» такой мир боли и страданий для чувствующих существ, должно быть Демоном хуже, чем мифология выдумала о Сатане, Молохе, Маммоне или других извергах. Следует отметить, что в классическом Пантеоне Судьбы, или Роковые Сестры, стоят «выше» всех Бессмертных Олимпа, включая самого Юпитера — спасительное положение, совершенно недопустимое в современном Монотеизме, который наделяет свою Божественность абсолютным всемогуществом и предвидением.

Robert Lewins, M.D.

ГИЛО-ИДЕАЛИЗМ.

To the Editors of Lucifer.

Я должен поблагодарить вас за любезную вставку моей заметки по вышеуказанному вопросу в январском выпуске Журнала.

У меня нет ни малейшего желания ссориться с вашими предваряющими комментариями к моему стилю письма. Вам он кажется «напыщенным», и вы пользуетесь некоторыми недобрыми эпитетами, недавно обрушенными на Теософию в «Secular Review», чтобы вернуть комплимент мне с добавленными процентами. Пусть будет так. Казалось бы, справедливо, скажем так, делать комплименты тем, и только тем, кто прямо сделал комплимент вам; но у меня нет желания, как я только что сказал, находить недостатки в любом комментарии о Гило-Идеализме или о методах его пропаганды. Всякая критика, я знаю, принимается автором системы с благодарностью, и, за исключением того, что и он, и я считаем вашу заметку по поводу «Theobroma» не без изъяна (за объяснением я отсылаю вас к хорошо известным г-нам Эппсам), я могу сказать то же самое за себя.

Я вижу, однако, несмотря на насмешки, которыми вы нас удостаиваете, что правильное понимание Гило-Идеализма — прошу прощения, High-low Идеализма — все еще очень далеко от вашего. Почему в недавнем выпуске «Люцифера» старая трудность, как я её называю, «совпадающего допущения Материальности» поднимается так, как будто о ней никогда раньше не думали. Она, по сути дела, полностью рассмотрена в моем «Приложении» к брошюре «Автоцентризм», которая уже прошла через ваш обзор! Не стоит снова входить в этот вопрос; достаточно будет сказать, в дополнение, что я объяснил это также, во всех подробностях, теософскому автору — г-ну Э. Д. Фосетту — в «Secular Review» несколько месяцев назад. Он выдвинул то же самое почтенное возражение, но после моего ответа он настолько удостоил меня чести, что не вернулся к обвинению. Пусть он сделает это сейчас, и тогда теософская атака и гило-идеалистическая защита будут перед вами. Но, право, это не аргумент против моей позиции — извлечь полдюжины строк моего письма из современника и последовать за этим soupçon тремя «криками» печатника.

Я буду с интересом ждать обещанного письма от «C. N.», помещающего Гило-Идеализм в «новом и очень другом свете», как вы говорите. Это что-то совершенно новое. Д-р Льюинс, C. N. и я — никто из нас до сих пор не смог найти никакой существенной разницы между нашими различными представлениями системы.

I have the honour to be, Mesdames,

Your most obedient servant,

G. M. McC.

Д-РУ ЛЬЮИНСУ И ГИЛО-ИДЕАЛИСТАМ В ЦЕЛОМ.

Несколько ученых джентльменов вышеупомянутого убеждения, которые удостоили «Люцифер» своими письмами и статьями, пожалуйста, примите настоящее как коллективный Ответ. Жизнь слишком коротка, чтобы слишком часто предаваться таким длинным объяснениям. Но «une fois n’est pas coutume».

«Соединяя» имя д-ра Льюинса с теми, кого он упоминает — особенно с г-ном Гербертом Спенсером, — Редакторы, безусловно, не имели намерения сказать что-либо унизительное для достоинства основателя Гило-Идеализма. Они назвали последнюю систему — несмотря на её квалификацию Идеалистической — «атеистической», и д-р Льюинс сам не возражает против этого. Совсем наоборот. Если его протест (против случайного замечания, сделанного в сноске из двух строк!) вообще что-то значит, то он означает, что он чувствует себя задетым, обнаружив свое имя, связанное с именами таких «компромиссных и (в атеизме) нерешительных ученых, как Дарвин, Хаксли и Ко». Против чего же тогда возражает наш эрудированный корреспондент? Только против этого, и ничего больше. Его префиксные прилагательные относятся к половинчатости этих джентльменов в вопросе атеизма и материализма, а не, конечно, к их научным достижениям. Действительно, эти выдающиеся натуралисты достаточно робки, чтобы оставлять полуоткрытыми двери в своих спекуляциях для чего-то, что входит, что не совсем материя, и все же что это такое, они не знают или не желают знать.

Действительно, они выводят человека, его происхождение и сознание только из низших форм животного мира и скотов, вместо того чтобы приписывать жизнь, разум и интеллект — как это делают последователи новой Системы — просто проказам, которые устраивает Пракрити (великое Невежество и Иллюзия) нашим «больным нервным центрам» — абстрактная мысль является синонимом Невропатии в учениях Гило-Идеалистов (см. «Автоцентризм», стр. 40). Но все это уже было сказано и лучше сказано Капилой в его «Санкхье» и является очень старой философией; так что г-да Дарвин и Ко, возможно, были мудры в своем поколении, приняв другую теорию. Наши великие дарвинисты — люди практические и избегают бегать за зайцем и орлом одновременно, так как заяц в таком случае обязательно убежит, а орел потеряется в облаках. Они предпочитают игнорировать идеи и концепции Вселенной, как их держат такие «свободные» и — как философски выразился наш бескомпромиссный оппонент — «всесокрушающие метафизики, каким был Кант». Поэтому, оставляя все такие «метафизические сумасбродные теории» в строгом покое, они сделали человека и его мыслящее Эго прямым потомком почитаемого предка ныне бесхвостого бабуина, нашего любимого и уважаемого двоюродного брата. Это логично только с дарвиновской точки зрения. В чем же тогда ссора д-ра Льюинса с этими великими людьми или с нами? У них есть своя теория, у изобретателя Гило-Идеализма есть своя теория, у нас, Метафизиков, есть свои идеи и теории; и, Луна, светящая беспристрастным и равным светом на соответствующие затылки Гило-Идеалистов, Анималистов и Метафизиков, изливает достаточно материала для каждого из них, чтобы позволить каждому из них «жить и давать жить другим». Ни один человек не может быть одновременно Материалистом и Идеалистом и оставаться последовательным. Восточная философия и оккультизм основаны на абсолютном единстве Корневой Субстанции, и они признают только одну бесконечную и универсальную Причину. Оккультисты — Унитарии par excellence. Но есть такие вещи, как условные, освященные временем термины с одним и тем же значением, приписанным им всем — во всяком случае на этом плане иллюзии. И если мы хотим понимать друг друга, мы вынуждены использовать такие термины в их общепринятом смысле и избегать называть разум материей, и наоборот. Определение материализованного «Духа» как замороженного виски уместно в юмористическом каламбуре: оно становится абсурдом в философии. Аргумент д-ра Льюинса заключается в том, что «самый первый принцип логики состоит в том, что две «причины» не должны мыслиться, когда одной достаточно»; и хотя первая и конечная, Альфа и Омега в существовании Вселенной, есть одна абсолютная причина, все же, на плане проявлений и дифференциаций, материя, как феномен, и Дух, как ноумен, не могут быть так вольно смешаны, чтобы слить последнее в первое, под предлогом, что одна самоочевидная естественная причина (как бы вторична она ни была в глазах логики и разума) «достаточна для нашей цели», и нам не нужно «выходить за пределы надлежащих условий мысли» и возвращаться на более низкий уровень «беззаконной и неопределенной фантазии» — т.е. метафизики. (Vide «Гуманизм против Теизма», стр. 14, 15.)