«Основные течения американской мысли»

О разнообразном литературном наследии, которое обильным потоком лилось из-под его пера, мало что можно сказать. Это заботит только дотошных историков местного значения. То, что он владел превосходным стилем прозы, ясным и прямолинейным, достаточно очевидно; если бы его содержание было столь же хорошим, его законная слава была бы гораздо больше. Работа, на которой в значительной степени покоится его репутация, — «Очерк записи прославленных провидений» (An Essay for the Recording of Illustrious Providences), напечатанный в Бостоне и Лондоне в 1684 году и дважды переизданный в девятнадцатом веке под названием «Примечательные провидения» (Remarkable Providences). Это забавная книга старых бабьих сказок, совсем не уникальная для того времени, а скорее характерная; выражение наивности, которая проглядывает в «Истории Новой Англии» Уинтропа и других трудах поколения эмигрантов, но теперь ставшая модой среди менее значимых светил Королевского общества и английских нонконформистов. Она как нельзя лучше соответствовала мэзеровской любви к чудесам, и Инкриз сделал себя щедрым хранилищем всех деревенских сказок у камина. Называть такую книгу «научной и исторической записью явлений, наблюдаемых в Новой Англии», как это сделал его биограф, — значит перегружать тезис тяжелой ездой [13]. Только в одной главе Мэзер предполагает дух научного исследования; четыре из двенадцати посвящены колдовству и смежным темам; а остальные состоят из таких примеров божественного провидения, как большая рыба, выпрыгивающая из моря в лодки голодающих моряков, дрейфующих в море, о причудах молний и торнадо, и о наказаниях Божьих нечестивым квакерам. В то время это была достаточно безобидная книга, но в свете последующих событий она была едва ли такой уж безобидной. Акцент, сделанный на колдовстве, оказал неудачное, хотя и необдуманное влияние на подготовку психологии Новой Англии к вспышке в Салеме, и позже служитель пожал от этого горький урожай.

«Не так много лет назад, — писал он в предисловии к «Прославленным провидениям», — я потерял (а это действительно тяжкая потеря!) несколько месяцев учебы из-за болезни. Пусть каждый богобоязненный читатель присоединится ко мне в молитве, чтобы я смог искупить время и (всеми способами, на которые я способен) послужить своему поколению». Что Инкриз Мэзер искренне желал служить своему поколению в соответствии со своими взглядами, никто не может отрицать. Его труды были ошеломляющими, его репутация была велика, и когда он умер, свет старых церквей погас. Дух пресвитерианства сошел в могилу в Новой Англии, и только сто лет спустя новый свет — который был не чем иным, как примитивным английским индепендентством — воссиял в жизни и деятельности Уильяма Эллери Чаннинга. Спустя два столетия унитарианство вернуло массачусетским церквям дух раннего сепаратизма, который был утрачен со времен «Кембриджской платформы». Чаннинг окончательно выкорчевал лозу, которую Инкриз Мэзер так усердно возделывал.

III

Из непопулярности, которая собралась вокруг имени Мэзера после падения теократии, большая часть выпала на долю сына, эксцентричность характера которого делала его особенно уязвимым для нападок. В юности избалованный ребенок Бостона, в зрелом возрасте он был капризным и раздражительным, склонным дуться, когда его воля встречала сопротивление. Ни в чьей другой карьере пуританина Новой Англии инквизиторская мелочность женевской системы теологии и дисциплины не проявляется так неприятно. Героические качества более ранней эпохи атрофировались в атмосфере формализма, и бостонский кальвинизм 1690 года стал гротескной карикатурой на систему, которая в своей силе бросала вызов власти Рима и повергала королевства к своим ногам. Воплощенный в Коттоне Мэзере, он был болтливым, назойливым, ворчливым, эхом мертвых голосов, тенью забытых реальностей. Обычный провинциализм наложил на него свое проклятие. Горизонты воображения Новой Англии сузились, и пуританский антропоморфизм бессознательно низвел Бога еврейских пророков до масштабов деревенского священника, одетого в воротник и сутану, и наделенного интеллектом приходского сторожа. В эгоцентричной вселенной, в которой жил и трудился Коттон Мэзер, космос сжался до узких границ пуританского содружества, столицей которого был Бостон, а процветание Северной церкви — особым и частным объектом божественной заботы. Разум Инкриза Мэзера был расширен контактом с английской жизнью; разум сына был ограничен деревенским миром.

Коттон Мэзер — привлекательный объект для психоаналитика. Интенсивно эмоциональный, нервный и возбудимый, он был гиперсексуальным и перенапряженным, подверженным экстатическим возвышениям и, особенно в годы безбрачия, склонным к видениям. В тщательно отредактированном «Дневнике», который он оставил для назидания своих естественных и духовных детей, в начале его двадцать третьего года есть извиняющаяся запись — «Cum Relego, Scripsisse Pudet!» (Когда перечитываю, стыдно за написанное!), которую профессор Уэнделл перевел на английский так:

Странная и памятная вещь. После излияний молитвы, с величайшим рвением и постом, явился Ангел, чье лицо сияло, как полуденное солнце. Его черты были как у человека, и безбороды; его голову венчала великолепная тиара; на плечах были крылья; его одежды были белыми и сияющими; его мантия доходила до лодыжек; а вокруг поясницы был пояс, не похожий на пояса народов Востока. И этот Ангел сказал, что он послан Господом Иисусом, чтобы принести ясный ответ на молитвы определенного юноши и передать его слова в ответ. Многое сказал этот Ангел, чего не подобает записывать здесь. Но среди прочего, что нельзя забыть, он объявил, что судьба этого юноши — найти полное выражение для того, что в нем было лучшего; ... И в частности, этот Ангел говорил о влиянии, которое должны иметь его ветви, и о книгах, которые этот юноша должен написать и опубликовать не только в Америке, но и в Европе. И он добавил некоторые особые пророчества о великих делах, которые этот юноша должен совершить для Церкви Христовой в революциях, которые уже близки. Господь Иисус! Что означает это чудо? От козней Дьявола, молю Тебя, избавь и защити Твоего самого недостойного слугу [14].

Этот отрывок проливает много света на психологию Коттона Мэзера. Такие видения были явно результатом аномальных стимулов, воздействующих на невротический темперамент. С обеих сторон своей семьи он унаследовал напряженную нервную систему, которая усугублялась преждевременным развитием и неестественным режимом. Неизбежным результатом стало теппличное растение пуританского принуждения. Его религиозное возвышение расцвело из корня эгоизма. Его тщеславие было космическим. Он считал себя маяком, поставленным на холме, божественным факелом, который зажгла сама рука Божья. Успех или провал Божьего плана для Новой Англии, верил он, покоился на его плечах; и с такими тяжелыми обязанностями, возложенными на него, он был движим, в горячей спешке, уколом безотлагательности. Дела королевские требуют спешки. Работа Господня не может ждать лентяев. «О, тогда работай так быстро, как только можешь, — писал он в «Magnalia», — и душевной работы, и церковной работы столько, сколько сможешь. Скажи всем препятствиям... «Вы простите меня, если я попрошу вас быть краткими со мной, ибо работа моя велика, а времени у меня мало»». И так, с удивительной активностью, которая была немногим меньше невроза, он предался великому делу управления делами Новой Англии в соответствии с волей Божьей.

Взявшись за столь трудную работу, он часто вступал в конфликт с другими толкователями Божьего плана для Новой Англии, и партийный яд собирался вокруг него, куда бы он ни шел. Тактичность никогда не была добродетелью Мэзеров, и Коттон наживал двух врагов на одного отца. Его ссоры наступали друг другу на пятки, и откровенная мстительность дышит в его личных записях о них. Он ругал всех, кто с ним не соглашался, и приписывал глупые или злобные мотивы. Страницы его дневника заполнены эпитетами, которые он частным образом бросал в своих врагов; удивляешься, что так много людей в маленьком городке Бостон могли быть выделены как «странно и яростно одержимые Дьяволом». Роберт Кейлеф, чьи «Более чудес невидимого мира» (More Wonders of the Invisible World) были неудобным ответом на его «Чудеса невидимого мира» (Wonders of the Invisible World), был записан как «очень нечестивый род саддукеев в этом городе, сгребающий кучу пасквилей... отвратительная связка лжи, написанная специально, пером, под особой энергией и управлением Сатаны, чтобы повредить моим драгоценным возможностям прославлять моего Господа Иисуса Христа» [15]. Когда группа противников Мэзера из Кембриджа основала церковь на Брэттл-стрит и пригласила Бенджамина Колмана, который получил пресвитерианское рукоположение в Англии, в качестве ответа группе Мэзера, Коттон написал в своем дневнике:

Компания упрямых людей в городе, главные из которых полны злобы к Святому Пути наших церквей, построили в этом городе еще один молитвенный дом. Чтобы обмануть многих благонамеренных людей в своей собственной компании и церкви по соседству, они проголосовали... что не будут отступать от практики этих церквей, за исключением одной маленькой детали... Но молодой человек, родившийся и выросший здесь, и отсюда уехавший в Англию, теперь вернулся сюда, по их приглашению, снаряженный рукоположением, чтобы квалифицировать его для всего, что задумано.

По его «возвращении и прибытии сюда, эти лживые люди» предались, короче говоря, «своим яростным и стремительным похотям, чтобы продолжить отступничество», и Коттон Мэзер молил Бога сделать его инструментом для поражения «замыслов, которые Сатана может иметь в этом предприятии» [16]. Подобные отрывки экстравагантных оскорблений людей, столь нечестивых, что они осмелились не согласиться с ним, лились из-под его пера в обильном изобилии. Хотя он постоянно молился, чтобы его повседневная жизнь была «трепетной ходьбой с Богом», он был явно трудным человеком, с которым трудно ладить; и, по мнению многих, он был справедливо описан современником как «недовольный священник», снедаемый «наследственной злобой», которая делала его «вечно противоположным» любой воле, кроме своей собственной.

Дневник Коттона Мэзера — это сокровищница для психолога-аномалиста. Это было бы немыслимо, если бы запись не была напечатана. Какой кривой и больной ум лежал за теми глазами, которые вечно высматривали поводы возвеличить себя! Он пресмыкается в гордом самоуничижении. Он искажает самую очевидную реальность. Его разум забит страннейшей смесью истины и чуда. Он трудится, чтобы приобрести достояние ученого, но слушает старые бабьи сказки с жадной алчностью. Во всех его ментальных процессах самый твердый факт попадает в фантастическую перспективу. Он был искренен в желании делать добро, он трудился, чтобы воплотить в жизнь сотни «добрых устройств», но он всегда ходил в своей собственной тени. Его эгоизм затмевает милосердие и даже божественную милость. Рассмотрите его отчет о «проповеди при казни», прочитанной безымянной девушке, осужденной за убийство своего внебрачного ребенка, и свет, который он проливает как на служителя, так и на прихожан:

Казнь несчастной преступницы была назначена на прошлую неделю, во время лекции другого. Я удивлялся тогда, что станет с моей особой верой в то, что ее состояние было так устроено Провидением Божьим, что оно должно было предоставить мне особую возможность прославить Его. В то время как я полностью предавался мудрости Небес во всех таких делах, судьи, совершенно без моего участия, изменили и позволили ее казни выпасть на день моей лекции. Генеральный суд, заседавший тогда, приказал проводить лекцию в большем и более прочном доме, чем тот старый, где она обычно проводится. Что касается меня, я был слаб, и слаб, и истощен; но я смиренно предал себя Духу моего Небесного Господа, и Он заверил меня, что пошлет Своего доброго Ангела укрепить меня. Самое большое собрание, когда-либо проповедованное в этой стране, теперь собралось вместе; может быть, четыре или пять тысяч душ. Я не мог добраться до кафедры, кроме как перелезая через скамьи и головы: и там Дух моего дражайшего Господа сошел на меня. Я проповедовал с более чем обычной помощью, и расширял, и произносил самые пробуждающие вещи в течение почти двух часов. Моя сила и голос не подвели меня; но когда они были близки к тому, чтобы отказать, безмолвный взгляд на Небеса странно обновил их. В целом я обнаружил, что молитва была услышана, надежда превзойдена, вера ободрена, и Господь использовал меня, самого подлого во всем этом великом собрании, чтобы прославить Его. О! Что я воздам Господу! [17]

Сразу после этого он оказал Господу еще одну характерную услугу. Не успели повесить девушку — для чьего спасения, по-видимому, не нашлось доброго ангела после того, как служитель заказал своего, — как он поспешил к печатнику, чтобы договориться о печати проповеди, и «приложил к ней историю преступников, казненных в этой земле, и, по сути, отчет об их предсмертных речах и о моих собственных беседах с ними в их последние часы... Я назвал книгу «Столпы соли» (PILLARS OF SALT)». Очевидно, это было время продавать свои товары, когда весь Бостон говорил о великом событии; и с нюхом на публичность, таким же острым, как у Дефо, он свалил в кучу мешанину материалов и рассчитывал на ее своевременность, чтобы продать. Некое подобное происхождение, несомненно, объясняет добрую часть небольшой библиотеки названий, которые носили его имя, продукции, которая, кажется, оправдала ангельское пророчество о «книгах, которые этот юноша должен написать и опубликовать». С настоящей жаждой к типографской краске он раздувал свою библиографию, как профессор колледжа, ищущий повышения; но, несмотря на все молитвы, вознесенные от их имени, они, по большей части, казались немногим более чем двухпенсовыми трактатами, набитыми тяжелой моралью, из которых даже ангел не смог бы сделать литературу.

Обладая столь сильным убеждением в апостольстве, Коттон Мэзер, безусловно, играл бы в политика, и столь же безусловно совершал бы ошибки и сбивался с пути. Гораздо больше, чем его отец, он был книжником, который верил, что все знание заключено между обложками из свиной кожи. Ему не хватало мирской мудрости, как ребенку, и в своем экстатическом созерцании чудес, совершенных Богом в первобытной Новой Англии, он никогда не обнаруживал, что тот старый мир ушел. Наступала другая эпоха, с другими идеалами, нежели церковные, о которых три тысячи книг в его библиотеке не говорили ему ничего. Он был анахронизмом в свое время. Живя в более раннюю эпоху, когда иерархия была в расцвете, он был бы далеко унесен на волне теократического престижа; поколение спустя, когда светская власть окончательно вытеснила духовную, он занял бы свое место как стойкий защитник путей тори. Но в тот момент, когда в Массачусетсе происходила критическая перегруппировка партий; когда сельские жители становились демократизированными, а дворянство — торизированным; когда даже духовенство разделялось — Коттон Мэзер был генералом без армии. Он был примитивным пуританином в Бостоне, который быстро становился янки, и его любовь к теократии росла с каждым поражением.

Суждение последующих времен находит мало что одобрить в его политической деятельности и многое — осудить. После всех допущений остается фактом, что он был лидером реакции; и никакие протесты не могут скрыть мотив личного честолюбия. Его собственный престиж был связан с престижем теократии. Именно благодаря традиционному авторитету духовенства он пользовался отличием быть «человеком, на которого очень сильно направлены глаза и разговоры людей», и любое ослабление этого авторитета жестоко ранило бы его тщеславие. Это остается достаточным объяснением его разнообразной политической деятельности, в ходе которой он подстраивал свои паруса под разные ветры. Сначала он предпринял лобовую атаку на светскую власть, но, испытав личное пренебрежение, он переключился и ударил в темноте по открытому флангу; и, наконец, получив лишь дальнейшее унижение, он сделал предложения мира и нашел путь обратно к столам великих. Именно против администрации хитрого и беспринципного Дадли он вел свою самую ожесточенную войну. Не сумев добиться успеха открытой враждебностью, он ухватился за текущий торговый скандал, излил свои обиды в анонимном памфлете, отправленном в Лондон для публикации, и стал ждать результата. Это была сокрушительная атака, сделанная в тоне любителя древних прав и привилегий Новой Англии, и она должна была задеть Дадли за живое. Одной или двух цитат будет достаточно, чтобы раскрыть характер обвинений:

Но когда Президенту [Дадли] было угодно, из Активного и Пассивного Принципа, сказать нашим соотечественникам в открытом Совете: «Что люди в Новой Англии — все рабы; и что единственная разница между ними и рабами — это то, что их не покупают и не продают: И что они не должны думать, что привилегии англичан последуют за ними до края света». Я говорю, когда люди услышали это, они посмотрели на себя как на потерянных...

Все люди здесь покупаются и продаются между губернатором и его сыном Полом...

Это третий раз, когда ему доверяют власть от Короны в Америке, и он постоянно злоупотреблял ею, к бесчестию правительства и почти к разорению людей, которыми он был послан управлять [18].

В обвинениях было достаточно правды, чтобы сделать их серьезными, но злоба была слишком очевидна. Автор был сразу обнаружен, и Коттон Мэзер подвергся энергичной контратаке, которая повредила репутацию, уже подорванную. Пожалуй, еще хуже было социальное пренебрежение, оказанное ему теми, кто был у власти. Чего ему стоило быть исключенным из приглашений великих, он раскрывает в «Дневнике»:

2-е, 7-го месяца [сентябрь], пятница [1709]. Другие служители по соседству сегодня пируют с нашим нечестивым губернатором; я, своей провокационной прямотой и свободой, говоря этому Ахаву о его нечестивости, добился того, что меня исключили из его приглашений. Я радовался своей свободе от искушений, которыми они были обременены, пока они ели его деликатесы и не смели упрекнуть его. И, учитывая силу и злобу моих врагов, я счел правильным для себя в этот день поститься втайне перед Господом.

Десять лет спустя история выглядит иначе. Служитель покинул скамью оппозиции и перешел к правительству. Заметка в дневнике Сьюэлла рассказывает эту историю:

12 марта [1718/19]. Д-р Коттон Мэзер снова молится [в Совете], проповедует лекцию из Притчей 29:18. Нет видения. [Где нет видения, народ гибнет: но тот, кто соблюдает закон, счастлив]. Губернатор, вице-губернатор, г-н Дадли, г-н Белчер настаивали, чтобы был приказ губернатора и Совета напечатать ее. Полковник Тейлор, Кларк, Давенпорт, Сьюэлл и другие возражали. Что касается меня, д-р говорил так много о своих видениях конвульсий и мятежа, упоминая о том, что мы являемся зависимым правительством, и об опасности парламентского негодования: что я боялся, что печатание этого может стать приглашением Парламенту отобрать у нас Хартию. Губернатор хотел поставить это на голосование: но когда увидел, как трудно это идет, заставил Секретаря прерваться на середине [19].

Здесь партийная расстановка, которая говорит сама за себя, и не нужно очень живого воображения, чтобы заполнить скудную заметку и разыграть маленькую драму. Служитель, стремящийся сделать предложения мира, переходит на ноту тори, говорит о правлении толпы и греховности народных волнений, призывает власть поддерживать закон и порядок и намекает на целесообразность сохранения должной колониальной покорности ввиду возможного негодования со стороны определенных великих людей в Англии. Сьюэлл, как «истинный человек Новой Англии», несколько ерзает под этими намеками, но маленькая группа тори громко хвалит. Такая проповедь, от столь выдающегося слуги Божьего, помогла бы чудесным образом укрепить дух лояльности к короне, и она должна быть напечатана и распространена среди людей. Но оппозиция оказалась слишком энергичной, и рукопись не была отправлена печатнику, несомненно, к огорчению Коттона Мэзера.

Столь реакционной натуре было легко скатиться к тори. В его составе не было ни грана либерализма. Его антипатия ко всем народным движениям была глубоко укоренившейся, ибо он не знал никакой другой политической философии, кроме философии устаревшей теократии, в которой он вырос. Он был буржуазной душой, которая любила респектабельность и была ревнива к своему социальному положению; никакого братания с бедными и отверженными для него, никаких бесполезных экскурсий в сферы утопической справедливости. Хотя он мог играть на народных предрассудках, чтобы служить своим политическим целям, он мало уважал народные права. Высшей привилегией народа Новой Англии, верил он, была привилегия быть управляемыми благочестивыми. Его истинное отношение к простым людям раскрывается в заметке его сына, которая относится к дням после свержения правительства Андроса:

При обсуждении с ним дел он сказал мне, что всегда настаивал на мире, любви и подчинении законному правительству, хотя он страдал от некоторых шумных людей, делая это; и в целом подтвердил мне свою невиновность и свободу от всякого известного беззакония в то время, но заявил о своем решении, исходя из того взгляда, который он имел на переменчивые настроения толпы, что он предпочтет иметь с ними как можно меньше дел в будущем [20].

По мере того как он становился старше и тень неудачи падала на его жизнь, его горечь по отношению к людям, которые отвергли его наставления, раскрывается на многих страницах его дневника. Это были «глупые люди», «неразумные люди», «ничтожные вши» — «Проклятый шум людей, странно и яростно одержимых Дьяволом» — «Мой престарелый отец принимает близко к сердцу отход от него суетных, гордых, глупых людей в его старости» — «Это час... тьмы в этом презренном городе». Он не мог легко простить тех, кто ранил его любовь к власти и жажду лести, и он был слишком далек от повседневной жизни людей, чтобы понимать политические и социальные движения времени, слишком эгоцентричен, чтобы понимать своих односельчан. Он не обладал той сочувственной дружелюбностью, которая делала Сэмюэла Сьюэлла естественным доверенным лицом для каждого, кто в беде. Он любил людей, когда они чтили и повиновались ему, но когда они прислушивались к другим советам, он начинал ругаться, как торговка. Несомненно, он был искренен, думая, что с радостью умер бы, чтобы спасти свой народ от их грехов, но у него не было желания соседствовать с ними или потакать их нечестивой любви к власти. Он замуровал себя так тесно в стенах старого теократического храма, что никогда не удосужился осмотреть фундаменты, и когда гнилые балки уступили и конструкция рухнула ему на уши, он был застигнут врасплох и погиб в ее руинах.

К счастью, большая часть печатного наследия Коттона Мэзера канула в забвение, которого заслуживала. Оно лишено идей и испорчено педантичными манерами, которые заглушают частые удачные фразы — старомодные уже в тот день, когда они вышли из печати. «В своем стиле, действительно, — писал его друг Томас Принс, — он был чем-то своеобразен и не столь приятен вкусу века. Но, подобно его манере говорить, он был очень эмфатичен». Тем не менее, он обладал весьма значительными дарами, и при более счастливых обстоятельствах у него могла бы быть выдающаяся литературная карьера; но он был жертвой провинциальной среды. Он был самым читаемым человеком своего поколения в Америке и одним из немногих, кто с симпатией следил за текущим научным движением в Англии. Как и старый Инкриз, он баловался наукой; он гордился своим членством в Королевском обществе, куда пересылал свои характерные «Curiosa Americana» — мешанину тех чудес, в которых его поколение находило удовольствие. Именно из английского источника он получил идею прививки от оспы, на которой он настаивал в Бостоне так настойчиво, что разразилась война пасквилей. Он использовал этот метод в своей собственной семье, навлекая тем самым на себя много глупых оскорблений и по крайней мере одну атаку насилия. Это был разумный и смелый эксперимент, который не следует забывать при подведении итогов Коттона Мэзера.

Из его основных трудов лишь два заслуживают краткого рассмотрения: знаменитая «Magnalia Christi Americana; или, Церковная история Новой Англии» и менее известная «Чудеса невидимого мира». Последняя показательна тем, какой свет она проливает на психологию мании преследования ведьм. Фантастический страх перед дьяволом, столь глубоко проникший в воображение пуританской Новой Англии, уже был прокомментирован. В этом распространенном заблуждении XVII века Коттон Мэзер не только следовал за толпой, но и был близок к тому, чтобы превзойти самых доверчивых. Его речь и сочинения были пропитаны разговорами о дьяволе. Гротескные черты, характерные для бытовавших тогда историй о чудесах, неприкрыто проступают в его трудах. «Я поставил себе целью, — писал он в своем «Дневнике», — противодействовать всему замыслу дьявола против Новой Англии, в каждой его части, насколько один из моих тьмы может постичь такую работу тьмы». Его убежденность в злонамеренной деятельности сатаны была настолько яркой, что, произнося тщательно подготовленную проповедь о «Кознях дьявола», он, как он сам признается, был вынужден сделать паузу, поднять глаза и воззвать «к Господу Иисусу Христу, чтобы Он укротил сатану», который «все время моей молитвы перед лекцией» «ужасно терзал меня», вызывая у постящегося священника желудочные спазмы. То, насколько грандиозной он считал битву за человеческую душу, он описывает так:

Пустыня, через которую мы проходим в Землю Обетованную, вся полна огненных летучих змеев. Но, благословен Господь, никто из них до сих пор не вцепился в нас так, чтобы окончательно погубить! Весь наш путь на Небеса лежит мимо Логов львов и Гор леопардов; на нашем пути невероятные полчища дьяволов... Мы — бедные странники в мире, который является одновременно и полем дьявола, и тюрьмой дьявола; в мире, в каждом уголке которого дьявол расположился лагерем с бандами разбойников, чтобы досаждать всем, чьи лица обращены к Сиону.

В свете логики Мэзера: «То, что дьявол существует, — вещь, в которой сомневаются лишь те, кто находится под влиянием дьявола», и «Бог, конечно, держит дьявола на цепи, но ужасно удлинил эту цепь», — его частный комментарий к работе — «той поносимой книге» — становится понятным.

«Magnalia» — гораздо более важный труд, хранилище огромного разнообразия сведений о ранней Новой Англии, которые его благочестивое рвение спасло от забвения. Это magnum opus теократии Массачусетса, лучшая и самая искренняя работа, которую создал Коттон Мэзер. Тема, которой она посвящена и вокруг которой он собирает чудеса и особые проявления божественного провидения вместе с историческими фактами, была тем, что, помимо его собственной славы, было ближе всего его сердцу — слава той теократии, которую люди, считавшиеся им глупыми и нечестивыми, стремились разрушить. Цель книги нигде не была изложена лучше, чем профессором Уэнделлом:

Ее истинным мотивом было вызвать столь восторженное сочувствие к идеалам пуританских отцов, чтобы, какая бы судьба ни постигла гражданское правительство, их исконная семинария обучения осталась верна своим принципам... Пришло время, полагал Коттон Мэзер, когда история этих трех поколений могла быть критически изучена; если бы это изучение привело к доказательству того, что в Новой Англии жило беспрецедентное число мужчин, женщин и детей, чье земное существование давало знаки того, что они среди избранных, тогда его книга могла бы во многом доказать, что первоначальная политика Новой Англии была особенно облагодетельствована Господом. Ибо, несомненно, Господь выбирал Своих избранных наиболее охотно в тех местах, где жизнь велась наиболее согласно Его воле.

Когда старый Инкриз был близок к концу своих долгих лет, друг написал, чтобы спросить, все ли он еще в стране живых. «Нет, скажи ему, что я направляюсь туда, — сказал он сыну; — этот бедный мир — страна умирающих». Горькие слова были трезвой правдой. Новая Англия грез Инкриза и Коттона Мэзера была смертельно больна от болезненной саморефлексии и аскетических запретов; никакой ланцет или слабительное, известные пуританской фармакопее, не могли ее спасти. Хотя отец и сын ходили по улицам Бостона в полдень, они были лишь призрачными фигурами, общающимися с тенями, строящими из теней. Они были похожи на некую безумную женщину, о которой рассказывает Сьюэлл, ходившую по городу с криком: «Мой ребенок мертв во мне». Ребенок надежд Коттона Мэзера давно умер в нем, только он не мог заставить себя признать это. Плод лозы, посаженной отцами, был все еще сладок для него, и когда другие люди жаловались на его горечь и принимались собирать плоды с других лоз, он мог лишь бранить их за извращенность. Он не хотел верить, что виноград действительно горек, а лоза поражена болезнью; что старый виноградник должен быть перепахан и засажен свежими саженцами. Всю свою жизнь он ставил чудеса выше реальности, и в конце концов его чудотворное провидение подвело его. Молитвы не могли вернуть мертвое прошлое; страстные заклинания не могли выбить живую воду из холодного гранита пуританского формализма. Флагеллант Новой Англии, пуританский Брат Креста, он искал утешения в постах, бдениях и духовных истязаниях, и — приятно узнать — в способах гораздо более естественных и здоровых. Как ни невероятно это может показаться, следующая запись подлинна, и она падает, как луч теплого солнечного света, на путь болезненного священника: «15 августа [1716]... Теперь о докторе К. Мэзере, рыбачившем в пруду Спай-понд, упал в воду, лодка была неустойчивой, но не получил никакого вреда». Беспокойный священник, который слишком много рыбачил в мутной воде, иногда, по-видимому, отваживался ловить окуней в пруду Спай-понд.

Сноски

[1] Кеннет Б. Мердок, «Инкриз Мэзер», 1925.

[2] Сравните Мердок, «Инкриз Мэзер», стр. 394–395.

[3] Цит. по У. Уокер, «История конгрегационалистских церквей и т. д.», стр. 187.

[4] Там же, стр. 190. Его биограф упустил значимость этого. См. Мердок, «Инкриз Мэзер», стр. 151.

[5] Его биограф несколько сгладил свой отчет о «Предложениях». См. стр. 282. Но его оправдание стоит отметить: «Если первоначальный тип пуританского благочестия стоил того, чтобы его спасти, а Мэзер верил, что это так, то олигархическое церковное управление было единственным средством обеспечения этого в эпоху, когда люди были склонны менять свои религиозные идеи так же, как они меняли свои взгляды на другие дела».

[6] У. Уокер, «История конгрегационалистских церквей и т. д.», стр. 205.

[7] Сравните Мердок, «Инкриз Мэзер», стр. 361–363.

[8] Мердок, «Инкриз Мэзер», стр. 138–139.

[9] См. стр. 294–295, где он безуспешно пытается опровергнуть позицию, занятую Дж. Т. Адамсом.

[10] См. Мердок, «Инкриз Мэзер», стр. 125–127.

[11] «Споры вокруг церкви Брэттл-стрит», о которых см. там же, стр. 258 и сл.

[12] Там же, стр. 373–4, примечание.

[13] Там же, стр. 170.

[14] «Коттон Мэзер, пуританский священник», стр. 64.

[15] «Дневник», том I, стр. 271.

[16] Там же, стр. 325–326.

[17] «Дневник», том I, стр. 279.

[18] «Мемориал о нынешнем плачевном состоянии Новой Англии... из-за злоупотреблений их нынешнего губернатора Джозефа Дадли, эсквайра, и его сына Пола», Лондон, 1707, в «Сборниках Исторического общества Массачусетса», пятая серия, том VI.

[19] Том II, стр. 214.

[20] Уэнделл, «Коттон Мэзер и т. д.», стр. 82.

[21] «Чудеса невидимого мира», стр. 63.

[22] «Литературная история Америки», стр. 48–49.

[23] Сьюэлл, «Дневник», том III, стр. 98.

Глава III • Веяния либерализма

I • Джон Уайз • Деревенский демократ В те дни, когда сэр Эдмунд Андрос стремился навязать Массачусетскому заливу принципы и практику прерогатив Стюартов, произошло событие, которое сильно взволновало Новую Англию. Поскольку налоги были произвольно установлены Советом, городам было велено назначить уполномоченных для их сбора. Когда приказ дошел до Ипсуича, Джон Уайз, пастор второй церкви, собрал главных членов своей паствы, и они договорились не выбирать такого уполномоченного на городском собрании. «У нас есть добрый Бог и добрый король, и будет хорошо, если мы постоим за свои привилегии», — как сообщается, аргументировал пастор. Вскоре после этого Джон Уайз был вызван в Звездную палату по обвинению в подстрекательстве к мятежу. На его заявление о колониальных привилегиях председатель суда Дадли, как говорят, ответил: «У вас не останется никаких других привилегий, кроме как не быть проданными в рабство». «Вы верите, — спросил Андрос, — что Джо и Том могут указывать королю, сколько денег он может иметь?» «Не думайте, — добавил другой судья, — что законы Англии следуют за вами на край света». После этого Джон Уайз вместе с пятью другими был брошен в бостонскую тюрьму, где пролежал двадцать один день и откуда был освобожден только после уплаты пятидесяти фунтов, внесения залога в тысячу фунтов за хорошее поведение и отстранения от пасторского служения. «Доказательства по делу, — заметил он позже, — по существу сводились к тому, что мы слишком смело пытались убедить себя, что мы англичане и обладаем привилегиями». В следующем году, после изгнания Андроса, Джон Уайз подал иск против Дадли за то, что тот отказал ему в судебном приказе habeas corpus.

Два года спустя Уайз служил капелланом в плохо организованной Квебекской экспедиции под командованием сэра Уильяма Фиппса. Он хорошо проявил себя как в совете, так и на поле боя; высадился на берег с штурмовой группой; и если бы ему удалось внушить часть своей собственной энергии лидерам, великий подвиг, возможно, не закончился бы столь печально. В подробном отчете, который он отправил Инкризу Мэзеру, находившемуся тогда в Лондоне, он не стал сглаживать углы и не пытался переложить на плечи Господа вину, которая принадлежала другим, а возложил ответственность за фиаско на трусость майора Уолли, командовавшего штурмовыми войсками. Очевидно, что ипсуичский пастор был не только молящимся, но и сражающимся священником, который пришелся бы по душе Кромвелю.

Потомство до сих пор слишком пренебрежительно относилось к Джону Уайзу. Хотя он обладал самым острым умом и самым язвительным пером своего поколения новоанглийцев, он не был заражен жаждой публичности, которая поразила многих его собратьев-пасторов, и поэтому не привлек внимания более поздних времен. Призванный служить в отдаленной части виноградника Господня, он обнаружил там мало возможностей и еще меньше склонности к тому, чтобы преувеличивать свою значимость. Он был слишком честен, чтобы убеждать себя, что слава Божья связана с его собственной, и никогда не стремился выдвигать свои претензии на первенство в праведности. Тем не менее, то немногое, что мы знаем о нем, делает ему честь. Независимый человек, мощный телом, энергичный интеллектом, прямой и откровенный в спорах, он, кажется, понимал простых людей, которым служил, и искренне сочувствовал демократическим идеалам, формировавшимся тогда в деревнях Новой Англии. Тот либерализм, который возник из простоты деревенской жизни, нашел разумный отклик в его симпатиях, и он посвятил свой острый ум и широкую начитанность делу обеспечения его философским обоснованием. Некоторое объяснение его демократических наклонностей можно обнаружить в его происхождении. Его отец был человеком, сделавшим себя сам, который приехал в Роксбери в качестве законтрактованного слуги — самого низкого положения в том аристократическом старом бостонском мире. Он, должно быть, был крепкого и сурового склада, ибо в дополнение к великолепному телосложению он наделил сына мужской независимостью и демократическим самоуважением, которые сослужили последнему хорошую службу, когда, пробившись через Гарвардский колледж, он стал выступать от имени народа против налоговой программы Андроса, реакционных амбиций пресвитериан и схем сторонников «твердых денег». В лице Джона Уайза Коттон Мэзер встретил противника, который был ему более чем ровней.

С окончательным свержением теократии и ослаблением политической власти духовенства наступил критический период в развитии церкви, а вместе с ним и возобновление старого конфликта между пресвитерианскими и конгрегационалистскими принципами. В 1705 году под руководством Мэзеров пресвитерианская партия, в число сторонников которой входило большинство пасторов крупных церквей, выдвинула серию «Предложений», направленных на более тесное объединение церквей и больший контроль над отдельными общинами со стороны министерской ассоциации. Это был вызов конгрегационалистам, который Джон Уайз не мог проигнорировать. Вопрос затрагивал основы церковной организации, и когда в качестве подготовки он обратился к критическому изучению трудов отцов, он нашел в них совсем не тот смысл, который нашел Коттон Мэзер. Он вернулся к прошлому как либерал, стремясь восстановить первоначальный конгрегационалистский принцип, который после консервативного триумфа Кембриджской платформы 1648 года был затемнен. Когда он был полностью готов, он опубликовал в 1710 году свою работу «Защищенная церковная распря», переизданную пять лет спустя; а в 1717 году — свою «Оправдание устройства церквей Новой Англии», переизданную вместе с более ранней работой в 1772 году и снова в 1860 году. Эти две работы были демократическим ответом на пресвитерианскую пропаганду, и они глубоко взволновали умы Новой Англии. То, что Эдвардс сделал позже для доктринальной стороны конгрегационализма, Джон Уайз сделал для институциональной. Его изложение конгрегационалистского принципа было настолько ясным и убедительным, что вскоре его стали считать авторитетным, и более чем через сто лет после появления «Оправдания» верховный судья Массачусетса сослался на него в поддержку судебного решения.

Значимость Джона Уайза в истории демократической Америки заключается в том, что он пошел «непроторенным путем», обосновывая принцип конгрегационализма по аналогии с гражданским устройством. По-видимому, единственный среди духовенства Новой Англии того времени, он основательно изучил политическую теорию; и доктриной, на которой он построил свой аргумент, была теория естественных прав, почерпнутая из изучения труда Пуфендорфа «О праве естественном и праве народов», опубликованного в 1672 году. С Локком и другими писателями английской школы естественного права он, по-видимому, не был знаком; но Пуфендорфа он читал внимательно и с поразительным эффектом применил новую теорию против своих оппонентов. Это был первый эффективный ответ в Америке на старую теократическую насмешку: если демократическая форма правления действительно божественно санкционирована, не странно ли, что Бог упустил ее из виду, предоставляя правительство для своего избранного народа? Уайз был первым пастором Новой Англии, порвавшим с буквальным гебраизмом старой школы; подобно Роджеру Уильямсу, он был готов использовать светские философии, основывая свой аргумент на обращении к истории — метод, который сбивал с толку узколобых гебраистов, ставя их в тупик.

Изучив три регулярные формы гражданского правления и показав, как каждая из них соотносится с «многими облагораживающими иммунитетами» подданного, Уайз перешел к реальному делу, которое заключалось в том, чтобы спросить, «может ли какой-либо из вышеупомянутых видов регулярных, несмешанных правительств с каким-либо разумным основанием быть приложим к церкви Христа на земле»; является ли монархическая форма, как она представлена в папстве и епископате, аристократическая форма, как она представлена в пресвитерианстве, или демократическая форма, как она представлена в конгрегационализме, наиболее близкой к божественной модели, как она открыта в Писании и законе природы?

Грубая неадекватность монархического принципа кажется ему настолько очевидной, что он завершает свой аргумент комментарием, «что Бог и мудрая природа никогда не были благосклонны к рождению этого монстра». Неадекватность аристократического принципа кажется ему столь же ясной. Принцип управления, каким бы идеальным он ни казался в теории, по-видимому, не работал на практике, и он проницательно указал на слабость олигархического правления в Массачусетсе. Правление «избранной компании достойных лиц» могло бы быть оправдано, если бы —

мы могли быть уверены, что они сделают Писание, а не свою частную волю правилом своих личных и министерских действий; ... но учитывая, какой огромный интерес поставлен на карту и на какой хрупкой основе мы доверяем, даже если бы мы полагались на лучших из людей, особенно если мы помним, что находится в сердцах добрых людей (а именно, много невежества, обилие мелких целей, часто прикрытых высокими претензиями в религии; гордость, скрывающаяся и часто порождающая месть за мелкое оскорбление, и раздуваемая притворным рвением, но на самом деле и по правде ничем иным, кроме интереса или дурного нрава), а также учитывая, насколько мы не уверены в реальной доброте тех, кого мы считаем добрыми людьми ... и ... как христианство, благодаря вышеупомянутому принципу, уже было обобрано, ограблено и испорчено, не может соответствовать свету природы снова идти на такие риски, особенно если мы можем найти более безопасный путь домой... Одним словом, аристократия — это опасная конституция в церкви Христа.

Этот «более безопасный путь домой», как он затем перешел к изложению, заключался в следовании широким путем демократии:

Но если сократить, то кажется наиболее согласующимся со светом природы, что если в церкви Божьей установлена какая-либо из регулярных форм правления, то это должна быть ... демократия. Это та форма правления, которую свет природы высоко ценит и часто указывает как наиболее соответствующую справедливым и естественным прерогативам человеческих существ... Это, безусловно, великая истина, а именно, что первоначальная свобода человека после того, как она передана ... должна лелеяться во всех мудрых правительствах; иначе человек, делая себя подданным, превращает себя из свободного человека в раба, что делать противно закону природы. Также естественное равенство людей среди людей должно должным образом поощряться; ибо правительство никогда не было установлено Богом или природой, чтобы дать одному человеку прерогативу оскорблять другого... Чтите всех людей. Цель всякого доброго правительства — культивировать человечность и способствовать счастью всех, и благу каждого человека в его правах, его жизни, свободе, имуществе, чести и т. д., без ущерба или злоупотребления по отношению к кому-либо.

Из чего он заключает, что —

... демократия в церкви или государстве — это очень почетное и регулярное правительство согласно диктатам здравого смысла, и, следовательно ... Что эти церкви Новой Англии, в их древней конституции церковного порядка, будучи демократией, явно оправданы и защищены законом и светом природы.

Джон Уайз был энергичным мыслителем, с проницательным знанием людей и их эгоизма. Он хотел управлять собой, хорошо или плохо, и хотел, чтобы другие делали то же самое. Управляющих в церкви и государстве он не хотел иметь вовсе. «Братья, — восклицал он, — вы призваны к свободе, поэтому держитесь, братья!... налегайте на весла, у вас богатый груз, и я надеюсь, что мы избежим кораблекрушения... дневной свет и хорошее пилотирование обеспечат все». «В его страницах есть сильное и острое рассуждение», больше твердой пищи в его двух томах, чем во всех запутанных излияниях Коттона Мэзера. Как хороший англичанин и хороший янки, он ненавидел произвольную власть так же, как ненавидел дьявола. «Само название произвольного правительства готово привести кровь англичанина в брожение; но когда оно приходит и трясет своим кнутом над их ушами, и говорит им, что оно их хозяин, это делает их совершенно безумными».

Естественно, столь энергичный защитник демократии в церкви не нравился джентльменам, чьи амбиции он срывал. Такие плебейские взгляды были непостижимы для Коттона Мэзера. Когда «Защищенная церковная распря» была переиздана в 1713 году, с предисловием в виде рекомендательного письма, подписанного двумя известными священнослужителями, последний написал другу:

... Яростный человек по имени Джон Уайз, о котором я мог бы пожелать, чтобы он имел Cor bonum, в то время как мы все чувствуем, что ему не хватает Caput bene regulatum, недавно опубликовал глупый пасквиль против некоторых из нас за чрезмерное пресвитерианство в нашей заботе об исправлении некоторых недостатков в наших церквях. И некоторые из наших людей, которые не только дорожат своими свободами, но и более подозрительны, чем имеют на то причины, относительно замысла своих пасторов урезать их; они слишком сильно поддаются искушению такими инвективами. Но впечатление не так велико, как, несомненно, надеялся наш великий противник.

Два года спустя, когда было опубликовано «Оправдание», угрюмый теократ отметил в своем дневнике:

25 [мая 1717] G[ood] D[evice]. Не следует ли мне принять во внимание, что можно сделать для служения министерству, религии и церквям по всей стране, чтобы яд проклятого пасквиля Уайза получил противоядие?

Коттон Мэзер не смог найти противоядия, и яд демократической философии Уайза оказался удивительно живучим. Еще в 1772 году, когда его две работы были переизданы по подписке, было взято не менее 1133 экземпляров. То, что аргумент Уайза не был лишен влияния в развивавшейся тогда борьбе, кажется разумным; но то, что он сильно повлиял на мышление революционных лидеров, как предполагает профессор Тайлер, вряд ли вероятно. Аргумент от естественных прав был хорошо известен в 1772 году, и именно к Локку, а не к Уайзу обращались за помощью такие люди, как Сэмюэл Адамс. Тем не менее, отрицая его широкое влияние в более поздний период, мы не умаляем чести, которая по праву принадлежит ему как первому колонисту, обосновавшему деревенскую демократию обращением к политической философии, и не уменьшаем репутацию, которой он должен пользоваться среди американцев как ранний защитник местного самоуправления.

Инстинктивное сочувствие Джона Уайза к простым людям, среди которых он жил, побудило его поддержать их в другом вопросе, который затрагивал интересы фермерского класса. Валютный вопрос выдвинул свои провокационные требования в политические советы и резко разделил электорат. Городские жители, такие как Сэмюэл Сьюэлл, ревностно стремились сохранить английскую металлическую валюту, отчасти по обычаю, а отчасти потому, что ее дефицит увеличивал ее стоимость; в то время как простые люди Ипсуича, как и многие сельские жители, несомненно, были впечатлены желанием иметь валюту на основе земельных расписок. В этот мощный спор вступил Джон Уайз, который в 1721 году под псевдонимом Amicus Patriae, как считается, был автором книги под названием «Слово утешения печальной стране. Или Банк кредита... справедливо защищенный открытием великой выгоды, проистекающей из него для всей провинции и т. д. Смиренно посвящается купцам в Бостоне». Это было «хорошо составленное и остроумное оправдание бумажных денег и «инфляции»». С экономикой проблемы, в которую он вникал, мы не связаны; многие головы ломали над ней с тех пор; мы скорее хотим указать, что демократ Джон Уайз был на той же стороне, что и демократ Франклин, поддерживая бумажную валюту.

В конце концов, значимое, что вытекает из жизни и творчества Джона Уайза, — это безошибочная прямота, с которой он ухватился за суть примитивного конгрегационализма, и широта и энергичность, с которыми он его защищал. После оживленного состязания, длившегося три четверти века, теократический пуританизм уступил церковной демократии. В течение двух поколений оставалось сомнительным, в какую сторону склонится церковь. Доминируемая джентльменами, она склонялась к пресвитерианству; но интерпретируемая простолюдинами, она склонялась к конгрегационализму. Сын плебея, Уайз был склонен сочувствовать духу радикального сепаратизма, порожденного демократическими стремлениями якобинских подчиненных; и этот радикальный сепаратизм он нашел оправданным новой политической философией, а также фактами деревенского мира Новой Англии. Борьба за церковную демократию была предвестником борьбы за политическую демократию, которая должна была стать делом следующего века; и, основывая свой экклезиазм на доктрине естественных прав, Джон Уайз был ранним свидетелем нового порядка мысли.

II • Социальные течения Великие перемены, либеральные или иные, как могло определить будущее, должны были прийти в Массачусетс из нового порядка с его положением Хартии, устанавливающим имущественный ценз для избирательного права. Эксперимент в идеализме закончился, и экономический детерминизм восстановил свое господство. Новая Англия должна была вернуться в широкое русло английского политического развития. После Революции 1688 года в Англии поднималась новая теория политического государства — теория о том, что государство возникло из частной собственности и существует прежде всего для защиты собственности; и эта концепция, навязанная Новой Англии, должна была резко пересечь расколы старого порядка и создать новые. Она заменила господство богатства на управление праведностью; принцип «доля в обществе» на Моисеев кодекс. Она поставила премию на стяжательство и подчинила пуританина янки. Она подготовила почву для классовых расслоений, которые должны были обостряться с ростом богатства и в конечном итоге породили бы группу тори с естественной тягой к титулам и колониальной аристократии. Насколько мощным станет этот меркантильно-тори элемент, зависело от встречной силы растущей демократической группы с ее свободным владением землей, городским собранием, конгрегационалистской церковью и недоверием к аристократическим порядкам.

На данный момент мир Джона Уайза был настоящей Новой Англией, бережливой, экономной, глубоко местной, направляющейся прямо к доморощенной демократии. Старомодный новоанглийец, независимо от своего социального положения, не был склонен к торизму; и когда он появлялся в свите королевских чиновников, несколько важничая и будучи немного наглым, он казался колонисту одновременно чуждым и порочным. Английский тори и пуританский янки откровенно не любили друг друга; их идеалы были несовместимы, их манеры различны. Облако подозрений окружало английского чиновника, когда он ходил по улицам Бостона: подозрение к ненавистной церкви, которую он немедленно учредил, хотя и не был склонен к богослужению; подозрение к его политическим мотивам и заморской власти, которую он представлял. В смутном смысле новоанглийцы были убеждены, что он представляет угрозу их самым заветным правам и привилегиям; что он тайно стремится подорвать традиционные свободы. И английский джентльмен со своим случайным высокомерием старого мира невольно усугублял общее подозрение.

Насколько велика была пропасть, разделявшая два мира, резко раскрывается эпизодом из карьеры Джозефа Дадли, сына эмигранта, который был назначен королевским губернатором в 1702 году. Дадли много жил в Англии, заседал в парламенте и впитал прерогативные представления о правительстве. Он мало ценил простые обычаи Новой Англии и держался несколько высокомерно. Однажды в декабре 1705 года, когда он ехал по проселочной дороге с высокими сугробами по обе стороны, он встретил две повозки с дровами. Колесница остановилась, Дадли высунул голову из окна и приказал возчикам свернуть в сторону и уступить ему дорогу; но они были склонны спорить по этому поводу, учитывая сугробы. Слова множились, и один из возчиков закричал — цитируя Сьюэлла — «Я такая же плоть и кровь, как и вы... вы можете уйти с дороги». В ярости губернатор выхватил шпагу и ударил парня, который вырвал шпагу и сломал ее. «Ты лжешь, ты собака; ты лжешь, ты дьявол!» — кричал Дадли, вне себя. «Такие слова не подобают христианину», — возразил возчик. «Христианину, ты собака!» — кричал Дадли; «христианину, ты дьявол! Я был христианином еще до того, как ты родился!» и он выхватил кнут возчика и отхлестал его. «Будучи в сильной страсти: угрожал отправить тех, кто оскорбил его, в Англию». Он арестовал обоих возчиков и бросил их в тюрьму, откуда они были освобождены с помощью Сьюэлла, который принял их сторону, хотя и был связан с Дадли через брак. Они были из хороших семей йоменов, но дело тянулось почти год, прежде чем их освободили из-под залога.

Деревенская Новая Англия становилась удивительно независимой в духе, когда простые сельские жители отстаивали свои права против губернатора — «и они ни разу не сняли шляпы на глазах у губернатора», как Дадли потрудился сообщить королевским судьям. Три поколения в Америке имели свой эффект в создании доморощенной демократии. «Принципы г-на Дадли в правительстве были слишком высоки для жителей Массачусетса», — прокомментировал более поздний тори, чьи собственные принципы были высоки:

Ему было трудно поддерживать то, что казалось ему справедливой прерогативой короны, и в то же время восстановить и сохранить уважение страны. Правительство было таким популярным [т.е. демократическим] при старой хартии, что осуществление полномочий, зарезервированных за короной новой хартией, принималось с неохотой.

Если «предубеждения против него были велики», некоторое объяснение можно найти в письме, написанном его сыном, генеральным прокурором Полом Дадли, английскому другу, которое попало в руки Коттона Мэзера и было опубликовано им:

Я отсылаю вас к г-ну — за отчетом обо всем, особенно о правительстве и колледже; и то, и другое здесь обсуждается в дымоходах и на частных встречах так уверенно, как только можно... Эта страна никогда не будет стоить того, чтобы в ней жить, для юристов и джентльменов, пока хартия не будет отобрана. Мой отец и я иногда говорим о том, чтобы королева учредила Канцлерский суд в этой стране; я писал об этом г-ну Блэтуэйту: если дело удастся, вы могли бы получить место, стоящее вашего возвращения; чему я был бы очень рад.

Если Новая Англия и стала беспокойной под теократической олигархией, у нее не было намерения быть торизированной английскими чиновниками.

Именно в эти неспокойные годы в Массачусетсе появилась новая сила, которую отметил Сьюэлл: «25 сентября [1690]. Выходит печатный лист под названием «Общественные события», который вызывает большое недовольство, потому что не лицензирован...» Неделю спустя он добавил: «Выходит печатный лист губернатора и Совета, показывающий их неодобрение «Общественных событий»»; и на следующий день: «Г-н Мэзер пишет очень резкое письмо по этому поводу». Это был Инкриз Мэзер, который не потерпел бы такого беззакония прессы, которая должна была оставаться частным заповедником для ортодоксальной партии. Против консерватизма Мэзера невозможно было добиться успеха, и маленький листок не вышел вторым тиражом. Только через четырнадцать лет Сьюэлл сделал похожую запись: «24 апреля [1704]. Я ездил в Кембридж... Я дал г-ну Уилларду первый «Ньюс-Леттер», который когда-либо перевозили через реку. Он показал его коллегам». Так в Америке началась, сначала незаконно, а затем с должной пристойностью, работа по созданию и публикации газет. В течение семидесяти двух лет после этого «Ньюс-Леттер» публиковался непрерывно, оправдывая во всех своих высказываниях доверие бостонского консерватизма, естественно поддерживая сторону тори в предреволюционных ссорах и внезапно прекратив существование при эвакуации Бостона генералом Гейджем.

14 декабря 1719 года «Бостон Газетт» вышла на поле как конкурент за консервативных читателей, а два года спустя, 17 августа 1721 года, появилась «Нью-Ингленд Курант», первый орган оппозиции. Ее редактировал Джеймс Франклин, который обладал большой независимостью Франклина, не смягченной благоразумием Бенджамина; и он неосторожно взялся за дело нападок на чопорные власти Бостона. Он собрал группу бойких молодых людей, известных как «Клуб адского огня», которые метали свои живые сатиры в Мэзеров с таким эффектом, что Коттон Мэзер предпринял следующее «доброе устройство»:

Предупреждения должны быть даны нечестивому печатнику и его сообщникам, которые каждую неделю публикуют мерзкую бумагу, чтобы принизить и очернить пасторов города и сделать их служение неэффективным. Злодеяние, никогда не имевшее аналогов нигде на лице земли.