«Мемуары, переписка и разное из бумаг Томаса Джефферсона, том 4»

Я смею сказать, что к этому времени Вы достаточно осознали, что старые головы, как и молодые, иногда могут быть обвинены в невежестве и самонадеянности. Естественный ход человеческого ума, безусловно, идет от доверчивости к скептицизму: и это, возможно, самое благоприятное оправдание, которое я могу сделать за то, что рискнул зайти так далеко за пределы своих знаний, и к тому же перед тем, кому сильные, как и слабые стороны этой науки, так знакомы. Но, наткнувшись на эту тему на своем пути, я хотел дать исповедь своей веры другу; и тем более, что я, возможно, временами, ему, как и другим, выражал свой скептицизм в медицине, не определяя его степень или основание. Во всяком случае, это позволило мне на мгновение отвлечься от сухой и унылой пустыни политики, в которую я был вовлечен временами, на которые мне довелось попасть, и предаться богатым полям природы, где я один должен был служить добровольцем, если бы был предоставлен своим естественным склонностям и пристрастиям.

Я приветствую Вас во все времена с привязанностью и уважением.

Т. Джефферсон.

LETTER LVI.—TO MR. BOWDOIN, July 10, 1807

МИСТЕРУ БОУДОНУ.

Вашингтон, 10 июля 1807 г.

Дорогой сэр,

Я писал Вам 10 июля 1806 года; но, полагая, из-за того, что Вы не подтвердили получение письма, что оно затерялось, я отправил дубликат с моим последующим письмом от 2 апреля. Поскольку они ушли с «Осой», Вы, несомненно, их получили. С тех пор Ваше письмо от 1 мая дошло до меня. Вы увидите из депеш Государственного департамента, доставленных вооруженным судном «Месть», в какое критическое состояние наш мир с Великобританией внезапно приведен их вооруженными судами в наших водах. Четыре военных судна (три из них двухпалубные) в этот момент плотно блокируют Норфолк. Об авторитете, под которым совершается эта агрессия, их министр здесь не осведомлен. Вы увидите из прокламации от 2 июля, что (пока мы не упускаем из виду такие меры силы, которые непосредственно необходимы) мы предлагаем дать Великобритании возможность дезавуировать и возместить ущерб, и оставить вопрос о войне, прекращении сношений или других мерах нерешенным, на усмотрение законодательного органа. Эта страна никогда не была в таком состоянии возбуждения со времен битвы при Лексингтоне. В этом положении дел сердечная дружба с Францией и мир, по крайней мере, с Испанией становятся более интересными. Вы знаете обстоятельства, касающиеся этой последней державы, которые сделали нецелесообразным, чтобы Вы ранее следовали к месту своего назначения. Но это препятствие теперь устранено их отзывом Ирухо и назначением другого министра, а тем временем — поверенного в делах, который был принят. Поскольку путь теперь открыт для занятия Вами поста в Мадриде, мы, безусловно, желаем, чтобы Вы это сделали, и чтобы это было для Вас более приемлемым, чем Ваше возвращение домой, как Вы просите в своем письме от 1 мая. Мы с искренним нежеланием отказались бы от пользы Ваших услуг. Тем не менее, если Ваш ум решительно склоняется к этому, мы будем сожалеть, но не будем препятствовать Вашему возвращению. Выбор, следовательно, остается за Вами. Тем временем, поскольку Ваше место в совместной комиссии освобождается в любом случае, мы примем меры, ставшие необходимыми в связи с этим. Мы с искренней скорбью увидели недопонимание, которое произошло между Вами и генералом Армстронгом. Мы не квалифицированы и не склонны формировать мнение между Вами. Мы сожалеем о боли, которую должны были испытать лица, оба из которых занимают столь высокое место в нашем уважении, и мы не были лишены страха, что общественный интерес может пострадать от этого. Казалось, однако, что состояние Европы было таковым, что допускало мало что сделать в делах, столь далеких от них.

Нынешняя тревога привела к приостановке нашей внешней торговли. Ни один купец не решается отправить ни одного судна; и я думаю, вероятно, это будет продолжаться в значительной степени до тех пор, пока мы не получим ответ из Англии. Наши урожаи необычайно обильны. Урожай зерновых теперь собран к югу отсюда, и жатва продвигается здесь.

Примите мои приветствия и заверения в сердечном уважении и почтении.

Т. Джефферсон.

LETTER LVII.—TO THE MARQUIS DE LA FAYETTE, July 14, 1807

МАРКИЗУ ДЕ ЛА ФАЙЕТУ.

Вашингтон, 14 июля 1807 г.

Мой дорогой друг,

Я получил вчера вечером Ваши письма от 20 февраля и 29 апреля, и судно, только что отплывающее из Балтимора, позволяет мне поспешно подтвердить их получение; заверить Вас в том, с каким радушием я принимаю все, что исходит от Вас, и в продолжении моего сердечного уважения к Вам и Вашей семье. Я узнаю с большим беспокойством, действительно, о состоянии здоровья мадам де Ла Файет. Надеюсь, у меня еще впереди удовольствие узнать о его полном восстановлении. Она слишком молода, чтобы не давать большой уверенности этой надежде.

Измеряя счастье американской меркой и искренне желая его Вам и Вашей семье, мы беспокоились о том, чтобы увидеть их обосновавшимися на этой стороне великой воды. Но я не уверен, что можно найти какой-либо эквивалент потере того вида общества, к которому наши привычки формировались с младенчества. Конечно, если бы Вы были, как я желал, во главе правительства Орлеана, Бёрр никогда не доставил бы мне ни минуты беспокойства. Его заговор был одним из самых позорных, пример которого когда-либо предоставит история. Он намеревался отделить западные штаты от нас, присоединить к ним Мексику, поставить себя во главе их, установить то, что он счел бы энергичным правительством, и таким образом предоставить пример и инструмент для ниспровержения нашей свободы. Человек, который мог ожидать осуществить это с американскими материалами, должен быть подходящим субъектом для Бедлама. Серьезность преступления, однако, требует более серьезного наказания. Тем не менее, хотя в Соединенных Штатах нет человека, который сомневался бы в его виновности, таковы ревнивые положения наших законов в пользу обвиняемого против обвинителя, что я сомневаюсь, будет ли он осужден. Из сорока восьми присяжных, которые должны быть вызваны, он должен выбрать двенадцать, которые будут судить его, и если найдется хоть один, который не согласится с признанием его виновным, он, конечно, освобождается. Мне жаль сообщать Вам, что Боллман был правой рукой Бёрра во всех его преступных планах. Будучи доставленным в тюрьму здесь, он сообщил мистеру Мэдисону и мне все планы, всегда, однако, оправдываясь за Бёрра, насколько это было возможно. Но его последующие виляния доказали, что он был заметно подл. Я дал ему помилование, однако, которое покрывает его от всего, кроме позора. Я был тем более удивлен его участием в этом деле, учитывая особые мотивы, которые он должен был чувствовать для верности. Когда я пришел к власти, я разыскал его из-за услуг, которые он оказал Вам, лелеял его, предложил ему два различных ценных назначения, от которых, долго подержав их на рассмотрении, он отказался из-за коммерческих взглядов, и дал бы ему все, к чему он был пригоден. Будьте уверены, он недостоин того, чтобы когда-либо снова занимать заботу любого честного человека. Ничто так сильно не доказывало врожденную силу нашей формы правления, как этот заговор. Бёрр, вероятно, нанял тысячу человек следовать за его судьбой, не сообщая им о своих проектах, иначе как уверяя их, что правительство одобряет их. В тот момент, когда была издана прокламация, разуверяющая их, он обнаружил, что остался примерно с тридцатью головорезами. Народ поднялся массово везде, где он был или подозревался, и собственной энергией дело было подавлено в одно мгновение, без необходимости привлекать военных, кроме как для охраны их соответствующих постов. Его первым предприятием должен был быть захват Нового Орлеана, который, как он полагал, мощно обуздает верхнюю страну и поставит его у дверей Мексики. С удовольствием сообщаю Вам, что ни один местный креол и только один американец из тех, кто поселился там до того, как мы получили это место, не принял в нем участия. Его сторонниками были новые эмигранты из Соединенных Штатов и других мест, беглецы от правосудия или долгов, а также авантюристы и спекулянты всех мастей.

Прилагаю прокламацию, которая покажет Вам критическое положение, в котором мы находимся в настоящее время с Англией. Никогда со времен битвы при Лексингтоне я не видел эту страну в таком состоянии озлобления, как сейчас. И даже та не произвела такого единодушия. Сами федералисты объединяются с нами в отношении цели, хотя они вернутся к своему старому ремеслу осуждения каждого шага, который мы предпринимаем для ее достижения. «Возмещение за прошлое и безопасность на будущее» — наш девиз. Будут ли они отданы свободно или потребуют прибегнуть к прекращению сношений или к войне, еще предстоит увидеть. У нас фактически почти две тысячи человек в поле, прикрывающих уязвимые части побережья и отрезающих поставки британским судам.

Боюсь, я был очень неудачлив в своих попытках услужить мадам де Тессе в ее вкусе к посадкам. Ящик семян и т. д., который я отправил ей в конце 1805 года, был доставлен вместе с судном в Англию и выгружен так поздно, что я боюсь, она потеряла их пользу в том сезоне. Другой ящик, который я подготовил осенью 1806 года, боюсь, был так же задержан из-за других случайностей. Однако я буду упорствовать в своих попытках.

Представьте меня с почтением ей, М. де Тессе, мадам де Ла Файет и Вашей семье, и примите мои сердечные приветствия и заверения в постоянном уважении и почтении.

Т. Джефферсон.

LETTER LVIII.—TO JOHN PAGE, July 17, 1807

ДЖОНУ ПЕЙДЖУ.

Вашингтон, 17 июля 1807 г.

Мой дорогой друг,

Ваше письмо от 11-го числа получено. При назначениях на государственные должности, приносящие только доход, я всегда считал, что верная служба в нашей первой или второй революции дает преимущество в притязаниях, и что назначения на этом принципе удовлетворят общественность и укрепят то доверие, которое так необходимо, чтобы позволить исполнительной власти направить всю общественную силу на наилучшую пользу нации. О талантах и честности мистера Боллинга Робертсона я давно осведомлен и с радостью использовал бы их там, где нужны таланты и честность. Я думал о нем на вакантное место секретаря территории Орлеан, но, полагая, что жалованье в две тысячи долларов не больше того, что он зарабатывает своей профессией, оставаясь со своими друзьями, я в отчаянии не предложил это ему. Если бы он согласился, я бы назначил его мгновенно с величайшим удовлетворением. Возможно, Вы могли бы проинформировать меня по этому пункту.

Что касается майора Гиббонса, я действительно припоминаю, что в каком-то случайном разговоре было сказано, что самые заметные сообщники Бёрра были как дома в его доме; но это произвело на меня такое слабое впечатление, что ни повод, ни лицо сейчас не вспоминаются. По этому предмету я часто выражал принципы, на которых действую, с пожеланием, чтобы они были поняты федералистами на должностях. Я никогда не смещал человека только потому, что он был федералистом: я никогда не желал, чтобы они голосовали на выборах иначе, чем согласно их собственным желаниям. Но поскольку никакое правительство не могло бы выполнять свои обязанности с наибольшей пользой для своих граждан, если бы его агенты были в регулярном курсе противодействия, а не исполнения всех его мер, и использовали патронаж и влияние своих должностей против правительства и его мер, я только просил, чтобы они были спокойны, и они будут в безопасности: и если их совесть побуждает их принять активное и ревностное участие в оппозиции, она также должна побуждать их уйти с поста, который они не могли добросовестно вести с верностью доверию, возложенному на них; и в случае отказа уйти, я смещал их; то есть тех, кто поддерживал активную и ревностную оппозицию правительству. Ничто из того, что я до сих пор слышал о майоре Гиббонсе, не ставит его в опасность из-за этих принципов.

Я очень доволен пылом, проявленным нашими соотечественниками по поводу недавнего британского возмущения. Это дает нам больше уверенности в поддержке требования возмещения за прошлое и безопасности на будущее, то есть прекращения насильственного призыва на военную службу. Если мотивы справедливости или интереса произведут это со стороны Великобритании, это спасет от войны: но если они будут отказаны, мы выиграем время для получения наших судов и имущества, и по крайней мере двадцати тысяч моряков, теперь плавающих в океане, которые могут укомплектовать двести пятьдесят каперов. Потеря их для нас стоила бы Великобритании многих побед при Ниле и Трафальгаре. Тем временем может быть также важно использовано в подготовке, чтобы позволить нам нанести быстрые и глубокие удары.

Передайте миссис Пейдж, и примите сами мои сердечные и уважительные приветствия.

Т. Джефферсон.

LETTER LIX.—TO WILLIAM DUANE, July 20, 1807

ВИЛЬЯМУ ДУЭЙНУ.

Вашингтон, 20 июля 1807 г.

Сэр,

Хотя я не всегда могу подтвердить получение сообщений, я заслуживаю их продолжения, делая все возможное использование из них, на которое они способны. Некоторые из Ваших предложений приходили мне в голову, а другие будут рассмотрены. Приходит время, когда наши друзья должны позволить нам слышать все и ожидать от нас, что мы ничего не скажем; когда нам понадобится все их доверие, что делается все, что может быть сделано, и когда нашей величайшей похвалой будет то, что мы, кажется, ничего не делаем. Закон об откомандировании ста тысяч ополченцев, и ассигнование на него, и закон об укреплениях позволяют нам делать все для сухопутной службы, так же хорошо, как если бы Конгресс был здесь; а что касается военно-морских дел, их мнение известно. Курс, который мы проводили, выиграл для наших купцов драгоценный интервал, чтобы отозвать свое имущество и наших моряков, и откладывание созыва Конгресса поможет избежать слишком быстрой тревоги противника. Они будут созваны, однако, в доброе время. Хотя мы требуем от Англии того, что является просто правом, возмещения за прошлое, безопасности на будущее, все же, поскольку их гордость, возможно, нет, вероятно, помешает им уступить их в той степени, в какой мы потребуем, мое мнение таково, что общественный ум, который, я верю, готов к войне, должен поддерживать себя на этой точке. Они уже достаточно часто, Бог знает, давали нам повод для войны раньше; но это было по пунктам, которые не объединили бы нацию. Но теперь они затронули струну, которая вибрирует в каждом сердце. Теперь, значит, время уладить старое и новое.

Я часто желал случая сказать Вам слово по поводу Императора России, о чьем характере и ценности для нас, я подозреваю, Вы не осведомлены правильно. Более добродетельного человека, я верю, не существует, ни того, кто более восторженно предан улучшению состояния человечества. Он, вероятно, однажды падет жертвой этого, так как монарх такого принципа не подходит русскому дворянству. Он не самого первого порядка понимания, но он высокого порядка. Он проникся особой привязанностью к этой стране и ее правительству, о чем он дал мне публичные, а также личные доказательства. Наша нация, будучи подобно его, нейтральной по привычке, наши интересы в отношении нейтральных прав и наши чувства совпадают. И всякий раз, когда состоятся конференции о мире, мы уверены в друге в его лице. Фактически, хотя в вопросах реституции он будет с Англией, в вопросах нейтральных прав он будет с Бонапартом и любой другой державой в мире, кроме Англии: и я предполагаю, что Англия никогда не будет иметь мира, пока не подпишется под справедливым кодексом морского права. Я углубился в эту тему, потому что я уверен, что Россия (пока жив ее нынешний монарх) наиболее сердечно дружественна к нам из всех держав на земле, пойдет дальше всех, чтобы служить нам, и наиболее достойна примирения. И хотя источник этой информации должен быть делом доверия с Вами, все же желательно, чтобы эти чувства стали чувствами нации. Приветствую Вас с уважением и почтением.

Т. Джефферсон.

LETTER LX.—TO GEORGE HAY, August 20, 1807

ДЖОРДЖУ ХЭЮ.

Монтичелло, 20 августа 1807 г.

Дорогой сэр,

Я получил вчера Ваше письмо от 11-го числа. Ошибка почтового отделения вызвала задержку. Перед беспристрастными присяжными поведение Бёрра изобличило бы его самого, если бы не было предложено ни одного слова свидетельских показаний против него. Но до какого состояния будет доведен наш закон партийными чувствами тех, кто его отправляет? Почему Бланнерхассет, Дейтон и др. не требуют частных и комфортабельных помещений? В стране, где равное применение закона к любому положению человека является фундаментальным, как можно было отказать им в этом? Как можно когда-либо отказать в этом самому деградировавшему злодею? Прилагаемое письмо Джеймса Моррисона, содержащее копию письма от Алстона к Бланнерхассету, дошло до меня вчера. Я прилагаю их, потому что правильно, чтобы все эти бумаги были в одном хранилище, и потому что Вы должны знать дело и все его аспекты, чтобы Вы могли понять все, что всплывает в этом деле. Является ли мнение автора письма здравым, можно сомневаться. Ибо как бы эти и другие обстоятельства, которые дошли до нас, ни побуждали нас верить, что хвастливое письмо, которое он опубликовал, и дерзкое, которое он написал мне, предназначались как ширма, все же их недостаточно для законного осуждения. Бланнерхассет и его жена могли бы, возможно, рассказать нам достаточно. Я сочувствую страданиям, которые Вам приходится переносить в такое время, и приветствую Вас с большим уважением и почтением.

Т. Джефферсон.

LETTER LXI.—TO GEORGE HAY, September 4, 1807

ДЖОРДЖУ ХЭЮ.

Монтичелло, 4 сентября 1807 г.

Милостивый государь,

Ваше письмо от 1-го числа получено мною вчера. Событие было ——— то есть, не только оправдать Бёрра, но и сделать так, чтобы доказательства никогда не были представлены миру. Однако последнего допустить нельзя. Поэтому сейчас как никогда необходимо, чтобы ни одному свидетелю не платили и не позволяли уехать, пока его показания не будут зафиксированы в письменном виде — либо в том виде, в каком они были даны в суде, либо в том, в каком они были записаны вами в присутствии любого из адвокатов Бёрра, который пожелает присутствовать при перекрестном допросе. Все эти материалы будут представлены Конгрессу, чтобы он мог решить, в чем заключался изъян: в доказательствах вины, в законе или в применении закона, и чтобы он мог предусмотреть надлежащее средство правовой защиты для прошлого и будущего. Я также должен просить вас сделать заверенную копию протокола (не говоря, для чего) и прислать ее мне: если мнения судьи не являются его частью, то я должен просить копию этих мнений, либо за его подписью, если он выдаст подписанный экземпляр, либо должным образом заверенную под присягой.

Этот преступник сохранен, чтобы стать точкой сбора для всех недовольных и никчемных людей Соединенных Штатов, и чтобы стать тем стержнем, вокруг которого будут вращаться все интриги и заговоры, с помощью которых иностранные правительства могут пожелать нас потревожить. Если он будет признан виновным в проступке, судья должен из приличия дать нам передышку, назначив ему короткое тюремное заключение; но мы должны ожидать, что оно будет очень коротким. Будьте уверены сами и передайте те же заверения своим коллегам, что ваше и их рвение и способности были проявлены в этом деле к моему полному удовлетворению и вашей собственной чести.

Приветствую вас с большим почтением и уважением.

Т. Джефферсон.

LETTER LXII.—TO GEORGE HAY, September 7, 1807

ДЖОРДЖУ ХЭЮ.

Монтичелло, 7 сентября 1807 г.

Милостивый государь,

Поздно вечером я получил ваше любезное письмо от позавчерашнего дня и теперь возвращаю вам повестку. Поскольку я не верю, что окружные суды имеют право приказывать исполнительной власти оставить высшие обязанности и явиться к ним, на каком бы расстоянии они ни находились, я не желаю каким-либо уведомлением о повестке создавать прецедент, который мог бы санкционировать столь нелепое разбирательство. Поэтому я прилагаю письмо, публичное и предназначенное для суда, охватывающее по существу все, что они должны желать. Если бумаги, которые были вложены в письмо Уилкинсона, могут, по вашему суждению, быть переданы без ущерба, вы будете любезны передать их. Я возвращаю вам оригинал письма.

Я счастлив воспользоваться советом г-на Мэдисона по этому случаю, так как он сейчас находится со мной. Мы оба твердо придерживаемся мнения, что судебное преследование Бёрра за проступок должно продолжаться в Ричмонде. В случае поражения это лишь подбросит углей в огонь на голову судьи: в случае успеха это даст время увидеть, может ли быть возбуждено преследование против него за государственную измену в каком-либо другом суде, и в каком именно. Но мы склоняемся к мысли, что, возможно, лучше отправить Бланнерхассета и Смита (Израэля) в Кентукки, чтобы судить их обоих как за государственную измену, так и за проступок. Суд над Дейтоном за проступок может так же хорошо продолжаться в Ричмонде.

Приветствую вас с большим почтением и уважением.

Т. Джефферсон.

LETTER LXIII.—TO THE REV. MR. MILLAR, January 23, 1808

ПРЕПОДОБНОМУ Г-НУ МИЛЛАРУ,

Вашингтон, 23 января 1808 г.

Милостивый государь,

Я должным образом получил ваше любезное письмо от 18-го числа и благодарен вам за то, что вы его написали, ибо приятнее предотвратить, чем отказать в том, что я не считаю себя уполномоченным исполнить. Я считаю, что правительству Соединенных Штатов конституцией запрещено вмешиваться в религиозные институты, их доктрины, дисциплину или обряды. Это вытекает не только из положения о том, что никакой закон не должен быть принят относительно установления или свободного отправления религии, но и из того, которое оставляет за штатами полномочия, не делегированные Соединенным Штатам. Безусловно, никакие полномочия предписывать какие-либо религиозные обряды или брать на себя власть в религиозной дисциплине не были делегированы Генеральному правительству. Это должно оставаться прерогативой штатов, насколько это вообще возможно для какой-либо человеческой власти. Но предлагается лишь то, чтобы я рекомендовал, а не предписывал день поста и молитвы. То есть, чтобы я косвенно присвоил Соединенным Штатам власть над религиозными обрядами, которую конституция прямо исключила для них. Должно быть, имеется в виду также, что эта рекомендация должна нести некую власть и быть подкреплена неким наказанием для тех, кто ее игнорирует; пусть не штрафом и тюремным заключением, но некоторой степенью порицания, возможно, в общественном мнении. И делает ли изменение характера наказания рекомендацию менее обязательной как правило поведения для тех, кому она адресована? Я не верю, что в интересах религии призывать гражданского магистрата направлять ее обряды, ее дисциплину или ее доктрины; и не в интересах религиозных обществ, чтобы Генеральное правительство было наделено властью обеспечивать единообразие времени или содержания среди них. Пост и молитва — это религиозные обряды; предписание их — акт дисциплины. Каждое религиозное общество имеет право само определять время для этих обрядов и объекты, подходящие для них, в соответствии со своими собственными особыми догматами; и это право никогда не может быть в большей безопасности, чем в их собственных руках, где его поместила конституция.

Я осознаю, что может быть процитирована практика моих предшественников. Но я всегда считал, что пример исполнительной власти штатов привел к присвоению этой власти Генеральным правительством без должного изучения, которое обнаружило бы, что то, что могло быть правом правительства штата, являлось нарушением этого права, когда оно присваивалось другим. Как бы то ни было, каждый должен действовать согласно велениям собственного разума, а мой говорит мне, что президенту Соединенных Штатов были даны только гражданские полномочия, и никакой власти направлять религиозные обряды своих избирателей.

Я вновь выражаю свое удовлетворение тем, что вы были так добры дать мне возможность объясниться в частном письме, в котором я мог изложить свои доводы более подробно, чем это можно было бы сделать в публичном ответе: и я прошу вас принять заверения в моем глубоком почтении и уважении.

Т. Джефферсон.

LETTER LXIV.—TO COLONEL MONROE, February 18, 1808

ПОЛКОВНИКУ МОНРО.

Вашингтон, 18 февраля 1808 г.

Мой дорогой сэр,

Вы сообщили мне, что инструменты, которые вы были так добры привезти для меня из Англии, прибудут в Ричмонд вместе с вашим багажом, и вы хотели знать, что с ними там делать. Я попрошу вас оказать мне любезность доставить их г-ну Джефферсону, который перешлет их в Монтичелло тем способом, который я ему укажу. И я должен просить вас прислать мне либо записку об их стоимости, либо счета, чтобы я мог возместить вам расходы. Между нами не может быть никаких денежных дел, против которых это могло бы быть зачетом. Но если, вопреки моим воспоминаниям или знаниям, было что-то еще, я прошу оставить это для отдельного урегулирования. Если бы я знал сумму заранее, я бы перевел ее и просил об авансе только с той мыслью, что это будет для вас равносильно наличным деньгам по прибытии. Поэтому я должен снова просить вас сообщить мне эту сумму.

Я с бесконечной скорбью вижу разгорающийся спор между вами и другим человеком, которые были очень дороги друг другу и в равной степени дороги мне. Я искренне молюсь, чтобы эти чувства не пострадали между вами; я твердо верю, что со мной этого не произойдет. Ибо, независимо от велений общественного долга, который предписывает мне нейтралитет, моя искренняя дружба к вам обоим обеспечит его священное соблюдение. Я никому не позволяю разговаривать со мной на эту тему. Я уже замечаю, как мой старый друг Клинтон отдаляется от меня. Без сомнения, ему доносят ложь, как будут доносить и двум другим кандидатам, в формах, которые, сколь бы ложными они ни были, он едва ли может подвергнуть сомнению. Тем не менее, я был столь же осторожен и в отношении него, никогда не говоря ни слова на его счет. Цель состязания честна и почетна, в равной степени открыта для вас всех; и я не сомневаюсь, что личное поведение каждого будет настолько безупречным, что не даст повода для недовольства друг другом. Но ваши друзья не будут столь деликатны. Я слишком хорошо знаю по опыту ход политических споров и обострение духа, в которое они вырождаются, чтобы не опасаться за сохранение вашего взаимного уважения. Одно колкое слово влечет за собой другое, затем третье, и всегда с возрастающей желчностью, пока все сдержанность не будет отброшена, и вам самим станет трудно удержаться от сетей, в которые ваши друзья будут пытаться вас запутать, и избежать участия в их страстях, которое они будут пытаться вызвать. Искреннее воспоминание о том, что вы знаете друг о друге, будет истинным коррективом. Что касается меня, я надеюсь, что они пощадят меня. Мое стремление к уединению так сильно, что я с трудом справляюсь с ежедневной рутиной своего долга. Но мое желание уединения не сильнее, чем желание унести в него привязанность всех моих друзей. Я всегда рассматривал г-на Мэдисона и вас как две главные опоры моего счастья. Если бы кто-то из них был отнят, я счел бы это одним из величайших бедствий, которые могли бы постичь мое душевное спокойствие в будущем. Я питаю большую уверенность в том, что прямота и высокий ум обоих уберегут меня от этого несчастья, сама возможность которого до такой степени тяготила мой разум, что я не мог чувствовать себя спокойно, не облегчив его.

Примите мои почтительные приветствия для вас и миссис Монро и будьте уверены в моей неизменной и искренней дружбе.

Т. Джефферсон.

LETTER LXV.—TO COLONEL MONROE, March 10, 1808

ПОЛКОВНИКУ МОНРО.

Вашингтон, 10 марта 1808 г.

Милостивый государь,

Из вашего письма от 27-го числа прошлого месяца я вижу, что во время вашей недавней миссии у вас сложились болезненные впечатления, о которых я никогда не подозревал. Поэтому я должен изучить основания, ибо объяснения между разумными людьми всегда могут принести только пользу. 1. Вы считаете, что миссия г-на Пинкни в качестве вашего помощника была в некотором роде оскорбительной для вас. Если бы я взял эту меру на себя, я мог бы сказать в ее оправдание, что регулярной и привычной практикой Соединенных Штатов было делать это при любой форме, в которой существовало их правительство. Мне не нужно перечислять многочисленные примеры, потому что вы легко их вспомните. Я ездил как адъюнкт к д-ру Франклину и г-ну Адамсу, вы — как адъюнкт сначала к г-ну Ливингстону, а затем к г-ну Пинкни, и я действительно верю, что едва ли был хоть один важный случай, который не привел бы к чрезвычайной миссии. Тем не менее, хорошо известно, что я был решительно против этого в том случае, на который вы жалуетесь. Комитет Сената посетил меня с двумя резолюциями этого органа по вопросу о насильственном призыве на военную службу и грабежах со стороны Великобритании, с просьбой потребовать удовлетворения. После вручения резолюций комитет вступил в свободную беседу и заметил, что, хотя Сенат не может формально рекомендовать какую-либо чрезвычайную миссию, тем не менее, как частные лица, они единодушны в этом вопросе и настаивают на нем. Я был настолько против этого и дал им такой жесткий ответ, что они почувствовали это и говорили об этом. Но на этом все не закончилось. Члены другой Палаты подняли этот вопрос и насели на меня индивидуально, причем это были лучшие друзья как для вас, так и для меня, и они представили ответственность, которую неспособность добиться возмещения возложила бы на нас обоих, преследуя поведение в оппозиции к мнению почти каждого члена законодательного органа. Я нашел необходимым, в конце концов, уступить свое собственное мнение общему смыслу национального совета, и это действительно, казалось, вызвало ликование среди них; не из-за отсутствия доверия к вам, а из-за веры в эффект, который чрезвычайная миссия произвела бы на британский ум, продемонстрировав степень важности, которую эта страна придавала правам, которые мы считали нарушенными.

2. Вы жалуетесь на то, как был принят договор. Но каков был этот образ? Я не могу предположить, чтобы вы хоть на мгновение поверили тому вздору, который был нагроможден во всех видах в публичных газетах, или тысячам речей, которые они вложили в мои уста, ни слова из которых я никогда не произносил. Я не был нечувствителен в то время к видам на вред, с которыми была сфабрикована эта ложь. Но моя уверенность была тверда, что ни вы, ни британское правительство, в равной степени возмущенные ими, не поверите, что я способен сделать редакторов газет доверенными лицами моих речей или мнений. Факт был таков. Договор был передан нам г-ном Эрскином в день, когда Конгресс должен был разойтись. Двое сенаторов спросили меня вечером, намерен ли я задержать их из-за договора. Мой ответ был: «что нет: что договор, не содержащий положений против насильственного призыва наших моряков и сопровождаемый своего рода протестацией британских министров, которая оставила бы это правительство свободным рассматривать его как договор или не как договор, в зависимости от их собственного удобства, не заставит меня беспокоить их обсуждением». Это было по существу, и почти дословно, то, что я говорил всякий раз, когда об этом заходила речь, и я никогда не упускал случая, когда это было возможно, оправдать вас и г-на Пинкни, выражая свое убеждение, что это все, чего можно было добиться от британского правительства; что вы сказали их комиссарам, что ваше правительство не может быть обязано ратифицировать, потому что это противоречит их инструкциям; конечно, что это следует рассматривать только как проект; и в этом свете я публично заявил об этом в своем послании Конгрессу при открытии сессии. Ни одна статья договора никогда не была известна за пределами членов администрации, и ни одна его статья не была бы известна и по сей день, если бы не ее публикация в газетах, как сообщалось кем-то из-за океана, как мы всегда понимали. Но что касается меня, я могу торжественно протестовать, как перед лицом самой священной истины, что я ни на мгновение не упускал из виду вашу репутацию и благоприятное положение в вашей стране и никогда не упускал случая оправдать вашу неспособность достичь нашего желания как такую, которая, вероятно, была недостижима. Рассматривая, таким образом, весь этот предмет, я не могу сомневаться, что вы осознаете, что ваши впечатления были без справедливого основания. Я, конечно, не могу судить, какая ложь могла быть написана или рассказана вам; и притом в таких формах, которые заставляют верить. Но вы скоро обнаружите, мой дорогой сэр, что настолько укоренилась злоба партийного духа среди нас, что ничему не следует верить, кроме того, что мы слышим собственными ушами. Если вы менее настороже, чем мы здесь, в этот момент, замыслы сеятелей раздора не преминут осуществиться, и братья и друзья станут чужими и врагами друг другу, ни разу не сказав или не подумав ничего дурного друг о друге. Я полагаю, что самая коварная ложь ежедневно доносится до вас, как она доносится до меня, чтобы вовлечь нас в страсти наших информаторов, и излагается так позитивно и правдоподобно, что даже сомнение становится грубостью по отношению к рассказчику; который, сам будучи обманутым, не имеет иной, кроме дружеской, цели — предупредить нас. Мой ответ неизменно таков, что мое знание вашего характера является для меня лучшим свидетельством отрицания, чем любое утверждение, которое мой информатор не слышал от вас собственными ушами. На самом деле, когда вы побудете среди нас немного дольше, вы обнаружите, что мало чему стоит верить, что затрагивает преобладающие страсти и происходит за пределами наших собственных чувств. Не будем же тогда, мой дорогой друг, вверять наше счастье и наши привязанности океану клеветы, лжи и злобы, на котором плавают наши доверчивые друзья. Если вас заставили поверить, что я когда-либо делал, говорил или думал что-то недружелюбное по отношению к вашей славе и чувствам, вы наносите мне обиду, столь же беспричинную, сколь и огорчительную для меня. В нынешнем состязании, в котором вы участвуете, я не чувствую страсти, я не принимаю участия, я не выражаю никакого мнения. Кто бы из моих друзей ни был призван к высшим заботам нации, я знаю, что они будут мудро и верно управляться, и насколько мое индивидуальное поведение может влиять, они будут сердечно поддержаны.

Что касается меня, я не прошу у мира ничего большего, чем сохранить в уединении ту долю его уважения, которую я мог честно заслужить, и получить разрешение провести в спокойствии, в кругу моей семьи и друзей, дни, которые еще остались мне. Достигнув гавани, я буду с тревогой (но, конечно, не с желанием оказаться на их месте) наблюдать за теми, кто все еще борется со штормом, не зная своей судьбы. Ваше плавание до сих пор было благоприятным, и чтобы оно продолжалось с полным процветанием — такова искренняя молитва той дружбы, которую я всегда питал к вам и в которой теперь уверяю вас, с выражением моего высокого уважения и сердечными приветствиями.

Т. Джефферсон.

LETTER LXVI.—TO RICHARD M. JOHNSON, March 10, 1808

РИЧАРДУ М. ДЖОНСОНУ.

Вашингтон, 10 марта 1808 г.

Милостивый государь,

Я уверен, что вы можете слишком справедливо оценить мои занятия, чтобы нуждаться в извинениях за это запоздалое признание вашего письма от 27 февраля. Я не могу не быть глубоко тронут тем хорошим мнением, которое вы изволили выразить о моем поведении в управлении нашим правительством. Это одобрение моих сограждан — самая богатая награда, которую я могу получить. Я осознаю, что всегда намеревался делать то, что было лучше для них: и никогда, ни на одно мгновение, не прислушивался к каким-либо личным интересам. Для меня было источником большой боли встречать так много людей среди наших оппонентов, у которых не было широты взглядов, чтобы различить политическую и социальную оппозицию; которые переносили сразу на личность ненависть, которую питали к его политическим взглядам. Я полагаю, конечно, что в общественной жизни человек, чьи политические принципы имеют какой-то определенный характер и у которого достаточно энергии, чтобы воплотить их в жизнь, всегда должен ожидать столкновения с политической враждебностью со стороны людей с противоположными принципами. Но я пришел к власти при обстоятельствах, рассчитанных на то, чтобы породить особую желчность. Я нашел все ее должности во владении политической секты, которая хотела в конечном итоге превратить ее в форму своей заветной модели, английского правительства; и тем временем приучить общественное сознание к перемене, управляя ею на английских принципах и в английских формах. Избирательное вмешательство народа разрушило все их замыслы, и они обнаружили, что они сами и их крепости власти и прибыли в одно мгновение перешли в руки других доверенных лиц. Плач и инвективы были всем, что у них осталось. Последнее было естественно направлено против агента, выбранного для осуществления многочисленных реформ, которые их ереси сделали необходимыми. Я стал, конечно, мишенью для всего, что могли предоставить разум, насмешка, злоба и ложь. Они сосредоточили всю свою ненависть на мне, пока действительно не убедили себя, что я — единственный источник всех их воображаемых бед. Я надеюсь, поэтому, что мое уединение уменьшит часть их неприязни к правительству их страны, и что мой преемник вступит в более спокойное море, чем я. Он по крайней мере найдет корабль государства в руках своих друзей, а не своих врагов. Федерализм мертв, даже без надежды на день воскресения. Бывшие лидеры, конечно, сохраняют свою желчность и принципы; но их последователи слились с нами в чувствах, если не в названии. Если наши сограждане, ныне твердо республиканские, пожертвуют фаворитизмом по отношению к людям ради сохранения принципа, мы можем надеяться, что никакие разногласия больше не поставят под угрозу вырождение в нашем правительстве.

Прошу вас принять мои приветствия и заверения в глубоком почтении и уважении.

Т. Джефферсон.

LETTER LXVII.—TO LEVI LINCOLN, March 23, 1808

ЛЕВИ ЛИНКОЛЬНУ.

Вашингтон, 23 марта 1808 г.

Милостивый государь,

Ваше письмо по поводу г-на Ли благополучно дошло до меня. Вы знаете, что наши принципы делают федералистов на государственной службе в безопасности, если они не используют свое влияние для противодействия правительству, а лишь отдают свой голос в соответствии со своей совестью. И этому принципу мы следуем как в отношении тех, кто был назначен на должность другими, так и нами самими.

Мы получили из ваших типографий очень злобное и подстрекательское осуждение администрации, основанное на абсолютной лжи от начала до конца. Автор заслуживал бы примерного наказания за столь позорный пасквиль, если бы мучение его собственного отвратительного характера не было достаточным наказанием даже для такого низкого преступления, как это. Завершение миссии г-на Роуза, re infectâ, дало мне возможность сообщить вчера Конгрессу все, что касается наших отношений с Англией и Францией, что эффективно подавит г-на Пикеринга и его достойного помощника Куинси. Их характеры настолько похожи, да и внешне они так схожи, что наводит на мысль, что они родственники. Эмбарго, по-видимому, одобряется даже федералистами повсюду, кроме вашего штата. Альтернатива была между этим и войной, и, по сути, это последняя карта, которую нам осталось разыграть, не доводя до войны. Но если мир не наступит в Европе, и если Франция и Англия не согласятся отменить действие своих декретов и ордеров в отношении нас, когда Конгресс соберется в декабре, им придется рассмотреть, в какой момент времени продолжающееся эмбарго становится большим злом, чем война. Я склонен полагать, что у нас будет это лето и осень, чтобы подготовиться к обороне наших портовых городов, и надеюсь, что за это время будут завершены оборонительные сооружения, которые были предусмотрены законодательным органом. Я думаю, Конгресс разойдется в течение трех недель. Приветствую вас с большой привязанностью и уважением.

Т. Джефферсон.

LETTER LXVIII.—TO CHARLES PINCKNEY, March 30, 1808

ЧАРЛЬЗУ ПИНКНИ.

Вашингтон, 30 марта 1808 г.

Милостивый государь,

Ваше письмо от 8-го числа было получено 25-го, и я приступаю к изложению вам моих взглядов на нынешнее состояние и перспективы иностранных дел, с уверенностью, что вы будете использовать их только для своего собственного руководства и мнений, и ни в коем случае не позволите им выйти как от меня. С Францией мы не находимся в непосредственной опасности войны. Ее будущие взгляды невозможно оценить. Непосредственная опасность разрыва с Англией, в которой мы находимся, отложена на этот год. Это достигнуто благодаря эмбарго, так как вопрос стоял просто между ним и войной. Это может продолжаться определенное время, возможно, в течение года, без потери имущества нашими гражданами, а лишь с его простаиванием в их руках. Однако придет время, когда война будет предпочтительнее продолжения эмбарго. Об этом Конгрессу, возможно, придется решать на своем следующем заседании. Тем временем у нас есть достоверная информация, что переговоры о мире между Францией и Англией начинаются при посредничестве Австрии. Путь к этому был сглажен решимостью, выраженной Францией (через «Монитор», который является их правительственной газетой), что она сама и ее союзники не потребуют от Великобритании отказа от ее морских принципов; и они не откажутся от своих. Ничего не будет сказано о них в договоре, и обе стороны будут оставлены в следующей войне действовать по своему усмотрению. Нет сомнения, что смысл этого в том, что все континентальные державы Европы сформируют вооруженный нейтралитет, чтобы обеспечить соблюдение своих собственных принципов. Если мир будет заключен, мы благополучно переживем шторм в мире и процветании. Если нам есть чего бояться, то это будет после того. Ничем нельзя пренебрегать с этого момента в приведении нашей милиции в наилучшее возможное состояние и закупке оружия. Я надеюсь, что этим летом мы приведем все наши порты в то состояние обороны, которое Конгресс счел соразмерным нашим обстоятельствам и ситуации; то есть, сделаем их hors d’insulte от морской атаки с помощью умеренной эскадры. Если армии будут объединены с их флотами, то не останется иного ресурса, кроме как встретить их в поле. Мы предлагаем набрать семь полков только на текущий год, всегда полагаясь на нашу милицию для операций первого года войны. При любом другом плане мы были бы вынуждены всегда содержать большую постоянную армию. Конгресс разойдется примерно через три недели. Надеюсь, капитан Маккомб успешно продвигается с вашими оборонительными сооружениями. К середине лета мы сможем предоставить вам достаточное количество канонерских лодок, чтобы защитить Чарльстон от любых судов, которые могут пересечь бар; но на милицию этого места придется полагаться, чтобы заполнить комплект людей, необходимых для действий в момент атаки, так как мы будем укомплектовывать их в обычное время только их навигационным экипажем из восьми или десяти хороших моряков. Приветствую вас с большим почтением и уважением.

Т. Джефферсон.

LETTER LXIX.—TO DOCTOR LEIB, June 23, 1808

ДОКТОРУ ЛЕЙБУ.

Вашингтон, 23 июня 1808 г.

Милостивый государь,

Я должным образом получил ваше любезное письмо, содержащее копию выступления перед обществом Таммани, за что благодарю вас, и особенно за благоприятные чувства, выраженные в мой адрес. Конечно, ничто так не подсластит спокойствие и комфорт уединения, как знание того, что я уношу с собой добрую волю и одобрение моих сограждан-республиканцев, и особенно тех лиц, в единстве с которыми я так долго действовал. Что касается федералистов, я верю, что мы думаем одинаково; ибо, говоря о них, мы никогда не имеем в виду достойную часть наших сограждан, которые считают себя обязанными поддерживать установленные власти каждой ветви и откладывать свою оппозицию до периода выборов. Эти люди, получив название федералистов, пока у власти была федеральная администрация, не заботились о том, чтобы сбросить свое имя, но, придерживаясь своего принципа, являются сторонниками нынешнего порядка вещей. Другая ветвь федералистов, те, кто являются таковыми по принципу, а также по названию, не одобряют республиканские принципы и черты нашей конституции и, я полагаю, приветствовали бы любое общественное бедствие (за исключением войны с Англией), которое могло бы уменьшить доверие нашей страны к этим принципам и формам. Я обычно считал их скорее пациентами для сумасшедшего дома. Но сейчас они ведут игру самого вредного толка, возможно, сами того не осознавая. Они пытаются убедить Англию, что мы страдаем от эмбарго больше, чем они, и что, если они только продержатся некоторое время, мы должны будем отказаться от него. Это правда, придет время, когда мы должны будем отказаться от него. Но если это произойдет до отмены Ордеров в совете, мы должны будем отказаться от него только ради состояния войны. Недалек тот день, когда это будет предпочтительнее более длительного продолжения эмбарго. Но мы никогда не сможем снять его и позволить нашим судам выйти и быть захваченными согласно этим ордерам, не совершив репрессалий. И все же это именно то состояние вещей, которое эти федеральные монархисты пытаются вызвать; и в этом они, к сожалению, могут преуспеть. Но факт в том, что если у нас будет война с Англией, она будет вызвана исключительно их маневрами. Я думаю, что через два или три месяца мы узнаем, каков будет исход. Приветствую вас с почтением и уважением.

Т. Джефферсон.

LETTER LXX.—TO ROBERT L. LIVINGSTON, October 15, 1808

РОБЕРТУ Л. ЛИВИНГСТОНУ.

Вашингтон, 15 октября 1808 г.

Милостивый государь,

Ваше письмо от 22 сентября ожидало здесь моего возвращения, и только сейчас я смог подтвердить его получение. Объяснение своих принципов, данное вам французским императором в беседе, верно, насколько оно идет. Он не хочет, чтобы мы воевали с Англией, зная, что у нас нет кораблей для ведения этой войны. Подчиниться выплате Англии дани за нашу торговлю, которую она требует своими Ордерами в совете, означало бы помочь ей в войне против него и дало бы ему справедливое основание объявить нам войну. Он заключает, поэтому, как должен заключить любой рациональный человек, что эмбарго, единственная оставшаяся альтернатива, было мудрой мерой. Это признанные принципы, и если возникнут обстоятельства, которые могут предложить преимущество нашей стране в их обнародовании, мы воспользуемся ими. Но поскольку правительствам не свойственно и не приятно выносить свои разговоры на публику, я думаю, было бы хорошо, если бы вы рассматривали это как конфиденциальное, оставив правительству право сохранить это или сделать публичным, как того потребует общее благо. Если бы император пошел дальше и сказал, что он осуждает наши суда, добровольно заходящие в его порты в нарушение его муниципальных законов, мы могли бы признать это строго законным, хотя и не дружественным. Но его осуждение судов, захваченных в открытом море его каперами и недобровольно доставленных в его порты, не оправдывается никаким законом, это пиратство, и это то зло, на которое мы жалуемся против него.

Полагая, что вы все еще можете быть в Клермонте, откуда датировано ваше письмо, я пользуюсь этим обстоятельством, чтобы просить вас передать мои дружеские приветствия канцлеру Ливингстону.

Приветствую вас с почтением и уважением.

Т. Джефферсон.

LETTER LXXI.—TO DOCTOR JAMES BROWN, October 27, 1808

ДОКТОРУ ДЖЕЙМСУ БРАУНУ.

Вашингтон, 27 октября 1808 г.

Милостивый государь,

Вы удивитесь, что ваше письмо от 3 июня не было подтверждено до этой даты. Я не получал его до 12 сентября, и, прибыв вскоре после этого в это место, накопление дел, которые я здесь нашел, не позволяло мне заняться им до сих пор. Что вы когда-либо участвовали в каком-либо плане раздела Союза, я ни на одно мгновение не верил. Я слишком хорошо знал ваш американизм. Но поскольку предприятие против Мексики было совсем другого характера, я предполагал, что то, что я слышал на этот счет, возможно. Вы отрицаете это; этого для меня достаточно, и я навсегда отбрасываю эту мысль. Я хотел бы, чтобы можно было распространить мою веру в невиновность на совсем другой тип людей в Новом Орлеане; но я думаю, что есть достаточно доказательств того, что там есть группа иностранных авантюристов и местных недовольных, которые согласились бы на любое предприятие, чтобы отделить ту страну от этой. Я действительно хотел видеть, как эти люди получают то, что заслуживают; и согласно максиме самого закона, что inter arma silent leges, что в лагере, ожидающем ежедневной атаки от могущественного врага, самосохранение важнее любого закона, я ожидал, что вместо того, чтобы призывать формы закона для прикрытия предателей, все добрые граждане согласились бы в их задержании. Добились бы мы когда-нибудь нашей Революции, если бы связали себе руки оковами закона, не только в начале, но и в любой части революционного конфликта? Есть крайние случаи, когда законы становятся неадекватными даже для собственного сохранения, и где универсальным ресурсом является диктатор или военное положение. Был ли Новый Орлеан в такой ситуации? Хотя мы знали здесь, что сила, предназначенная против него, была подавлена на Огайо, мы предполагали, что в Новом Орлеане об этом не знали в то время, когда сообщники Бёрра призывали на помощь закон, чтобы позволить им совершить его подавление, и что было разумно, согласно состоянию информации там, действовать в ожидании ежедневной атаки. Об этом вам судить лучше всего.

Бёрр находится в Лондоне и распространяет среди своих друзей, что это правительство предлагает ему два миллиона долларов, как только он сможет поднять знамя восстания размером с носовой платок. Некоторые из его сторонников поверят в это, потому что они этого хотят. Но те, кто знает его лучше всего, не поверят в это больше только потому, что он это говорит. Что касается меня, даже в самые лестные периоды заговора я ни на мгновение не испытывал страха. Мое долгое и близкое знание моих соотечественников убеждало и убеждает меня, что, если когда-нибудь возникнет повод развернуть знамена закона, мир увидит, как малочисленны и жалки те, кто выступит в оппозиции. Я так же мало боюсь иностранного вторжения. Я действительно считал своим долгом быть готовым встретить даже самого могущественного, например, Бонапарта, единственными компетентными средствами — классификацией милиции и передачей младших классов в распоряжение общества: но урок, который он получает в Испании, искореняет все опасения из моего разума. Если на полуострове, шея которого прилегает к нему и находится в его распоряжении, где он может провести любую армию без возможности перехвата или препятствия со стороны какой-либо иностранной державы, он считает необходимым начать с армией в триста тысяч человек, чтобы покорить нацию в пять миллионов, огрубевшую от невежества и изнуренную долгим миром, и находит необходимыми постоянные подкрепления тысячами за тысячами, чтобы совершить наконец завоевание, столь же сомнительное, сколь и нежелательное, какие числа были бы необходимы против восьми миллионов свободных американцев, рассеянных по такой обширной территории, которая измотала бы его просто маршами, нехваткой продовольствия, осенними болезнями и т.д.? Как бы они были доставлены и как подкреплены через океан в три тысячи миль, находящийся во владении заклятого врага, чей мир, подобно покою собаки, никогда не бывает более чем мгновенным? И ради чего? Только ради тяжелых ударов. Если бы орлеанские креолы только задумались над этими истинами, они бы цеплялись за Американский Союз, душой и телом, как за свою первую привязанность, и мы были бы там в такой же безопасности, как и везде. Я не сомневаюсь в их привязанности к нам в предпочтении перед англичанами.

Приветствую вас с искренней дружбой и уважением.

Т. Джефферсон.

LETTER LXXII.—TO LIEUTENANT GOVERNOR LINCOLN, November 13, 1808

ВИЦЕ-ГУБЕРНАТОРУ ЛИНКОЛЬНУ.

Вашингтон, 13 ноября 1808 г.

Милостивый государь,

Я прилагаю петицию из Нантакета и направляю ее на ваше решение. Наше мнение здесь таково, что это место было настолько глубоко вовлечено в контрабанду, что если оно нуждается, то потому, что оно незаконно отправило то, что должно было сохранить для собственного потребления. Будьте добры иметь в виду, что я просил вас оказать любезность проследить, чтобы ваш штат не испытывал реальной нужды, в то время как, когда заявления делаются лишь для прикрытия мошенничества, никакие средства для этого не должны предоставляться. Я полагаю, что в Массачусетсе пока не может быть нужды, так как я проинформирован, что разрешения губернатора Салливана открыто покупаются и продаются здесь, в Александрии и на других рынках. Конгрессиональная кампания только начинается: можно выбрать только из трех альтернатив. 1. Эмбарго. 2. Война. 3. Подчинение и дань. И, удивительно сказать, у последней найдутся сторонники. Реальный вопрос, однако, будет лежать между двумя первыми, по которым есть значительные разногласия. Пока что первая, кажется, преобладает; но мнения отнюдь еще не устоялись. Возможно, сторонники второй могут, вместо формального объявления войны, предпочесть общие каперские свидетельства и репрессалии, потому что при отмене воюющей стороной их эдиктов, отзыв каперских свидетельств восстанавливает мир без задержек, трудностей и церемоний договора. По этому случаю я считаю справедливым оставить тем, кто должен действовать по ним, решения, которые они предпочитают, будучи сам лишь зрителем. Я не чувствовал бы себя оправданным, направляя меры, которые те, кто должен их исполнять, не одобрили бы. Наша ситуация поистине сложна. Мы были прижаты воюющими сторонами к самой стене, и любое дальнейшее отступление непрактично. Приветствую вас с искренней дружбой.

Т. Джефферсон.

LETTER LXXIII.—TO THOMAS JEFFERSON RANDOLPH, November 24, 1808

ТОМАСУ ДЖЕФФЕРСОНУ РЭНДОЛЬФУ.

Вашингтон, 24 ноября 1808 г.

Мой дорогой Джефферсон,

Ваше положение, когда вы заброшены на такое расстояние от нас и в одиночестве, не может не вызывать у всех нас больших тревог за вас. Столько было сделано для вас благодаря вашему особому положению и знакомствам, к которым вам рекомендовали обратиться, сколько можно было сделать для защиты вас от опасностей, которые вас окружают. Но брошенный в широкий мир, среди совершенно чужих людей, без друга или опекуна, чтобы посоветовать, к тому же такой молодой и с таким малым опытом общения с людьми, ваши опасности велики, и все же ваша безопасность должна зависеть от вас самих. Решимость никогда не делать того, что неправильно, благоразумие и хорошее настроение во многом помогут обеспечить вам уважение мира. Когда я вспоминаю, что в четырнадцать лет вся забота и руководство собой были полностью возложены на меня самого, без родственника или друга, квалифицированного, чтобы советовать или направлять меня, и вспоминаю различные виды дурных компаний, с которыми я общался время от времени, я удивляюсь, что я не свернул с пути с кем-то из них и не стал таким же никчемным для общества, как они. Мне посчастливилось очень рано познакомиться с некоторыми людьми очень высокого положения и чувствовать постоянное желание, чтобы я мог когда-нибудь стать тем, кем были они. Под искушениями и трудностями я спрашивал себя, что сделали бы д-р Смолл, г-н Уит, Пейтон Рэндольф в этой ситуации? Какой курс в ней обеспечит мне их одобрение? Я уверен, что этот способ принятия решений о моем поведении способствовал его правильности больше, чем любые способности к рассуждению, которыми я обладал. Зная ровную и достойную линию, которой они следовали, я никогда не мог ни на мгновение усомниться, какой из двух курсов был бы в их характере. В то время как, ища ту же цель через процесс моральных рассуждений и с желтушным взглядом юности, я часто ошибался. В силу обстоятельств моего положения я часто попадал в общество скаковых наездников, карточных игроков, охотников на лис, ученых и профессиональных людей, и достойных людей; и много раз я спрашивал себя, в восторженный момент смерти лисы, победы любимой лошади, исхода вопроса, красноречиво аргументированного в суде или в великом совете нации, ну, какой из этих видов репутации я бы предпочел? Жокея? охотника на лис? оратора? или честного защитника прав моей страны? Будьте уверены, мой дорогой Джефферсон, что эти маленькие возвращения в самих себя, эта привычка самоанализа, не пустякова и не бесполезна, но ведет к разумному выбору и твердому преследованию того, что правильно.