«Мемуары, переписка и разное из бумаг Томаса Джефферсона, том 4»

Т. Джефферсон.

LETTER LXXXIX.—TO DOCTOR JONES, March 5, 1810

ДОКТОРУ ДЖОНСУ.

Монтичелло, 5 марта 1810 г.

Дорогой сэр,

Я получил ваше письмо от 19-го числа прошлого месяца и приветствую вас со всеми старыми и новыми воспоминаниями о дружбе. Я узнал с искренней печалью, что среди наших исполнительных советников возникли обстоятельства, которые сделали врагами тех, кто когда-то был друзьями. Для них самих это будет источником бесконечной боли и досады, и поэтому я главным образом скорблю об этом, ибо питаю искреннее уважение к обеим сторонам. Для Президента это будет действительно неудобно: но я не знаю, может ли это нанести серьезный вред нации, если только мы не поверим газетам, которые утверждают, что мистер Галлатин уйдет. Это, действительно, был бы день траура для Соединенных Штатов: но я надеюсь, что положение обоих джентльменов может быть сделано настолько легким, чтобы не дать повода ни одному из них уйти. Обычные дела каждого дня выполняются путем консультаций между Президентом и главой департамента, к которому они относятся. Для мер важности или сложности проводится консультация с главами департаментов, либо в собранном виде, либо путем получения их мнений отдельно в беседе или письменно. Последнее наиболее строго соответствует духу конституции. Потому что Президент, взвесив советы всех, остается свободным составить мнение для себя. Таким образом, они не собираются вместе, и не обязательно известно кому-либо, какое мнение высказали другие. Это была практика генерала Вашингтона в первые два или три года его администрации, пока дела Франции и Англии не пригрозили втянуть нас в конфликт и не сделали рассмотрение и обсуждение желательными. В этих обсуждениях Гамильтон и я ежедневно сталкивались в кабинете, как два петуха. Нас было тогда всего четверо, и, согласно большинству, которое, конечно, было три к одному, Президент принимал решение. Боль была для Гамильтона и меня, но публика не испытывала никаких неудобств. Я практиковал этот последний метод, потому что гармония была настолько сердечной среди нас всех, что мы никогда не упускали возможности, путем внесения взаимных взглядов на предмет, сформировать мнение, приемлемое для всех. Я думаю, не было ни одного случая обратного, в любом важном деле. И все же это, по сути, превращает исполнительную власть в директорию, и я считаю другой метод более конституционным. Он также лучше рассчитан на предотвращение столкновений и раздражения, а также на их излечение или, по крайней мере, подавление их последствий, когда они уже имели место. Это очевидное и достаточное средство в настоящем случае, и к нему, несомненно, прибегнут.

Наши трудности действительно велики, если мы рассматриваем только себя. Но если рассматривать их в сравнении с трудностями Европы, то это радости Рая. В вечном круговороте веков судьбы поместили нашу часть существования среди таких сцен смятения и бесчинств, каких не представлял ни один другой период, известный нам. Каждое правительство, кроме одного на континенте Европы, разрушено, завоеватель бродит по земле с хаосом и разрушением, пират распространяет страдания и разорение по лицу океана. Действительно, мой друг, у нас постель из роз. И система правления, которая удержит нас на плаву среди этого крушения мира, будет увековечена в истории. У нас, конечно, есть свои мелкие склоки и сердечные муки, и временами на нас находит хандра из-за этих чудовищ, которые пожирают другие нации. Но, к счастью для нас, Мамонт не умеет плавать, а Левиафан не может передвигаться по суше: и если мы будем держаться от них подальше, они не смогут до нас добраться. Если, действительно, мы решим поместить себя в пределы их досягаемости, хватка лапы или удар хвоста могут стать нашей участью. Нашим делом, безусловно, было оставаться в покое. Но часть нашей нации решила выступить против этого таким образом, чтобы контролировать мудрость правительства. Я уступил вместе с другими, чтобы избежать большего зла. Но с того момента я не видел системы, которая могла бы держать нас полностью в стороне от этих агентов разрушения. Если такая есть, я уверен, что вы, мои друзья, которым сейчас поручена забота обо всех нас, увидите ее и будете следовать ей. Поэтому я не беспокою себя мыслями или разгадками этого. Будучи уверенным в своих стражах, я сплю спокойно. Да благословит вас всех Бог и пошлет вам безопасное избавление.

Т. Джефферсон.

LETTER XC.—TO GOVERNOR LANGDON, March 5, 1810

ГУБЕРНАТОРУ ЛЭНГДОНУ.

Монтичелло, 5 марта 1810 г.

Ваше письмо, мой дорогой друг, от 18-го числа прошлого месяца приходит как освежающая вечерняя роса на жаждущую почву. Оно вызывает старые, а также недавние воспоминания, очень дорогие моему сердцу. Пятьдесят пять лет мы шли вместе через землю испытаний. И все же они прошли, и так, я верю, пройдут и те, что в наши дни. Торизм, с которым мы боролись в 77-м, отличался лишь названием от федерализма 99-го, с которым мы также боролись; и англицизм 1808 года, против которого мы сейчас боремся, — это все то же самое, в другой форме. Это тоска по Королю, и именно английскому Королю, а не какому-либо другому. Это истинный источник их печалей и стенаний.

Страх, что Бонапарт придет к нам и завоюет нас тоже, слишком химеричен, чтобы быть подлинным. Предполагая, что он закончил с Испанией и Португалией, ему еще предстоит покорить Англию и Россию. Максима войны никогда не была более здравой, чем в этом случае: не оставлять врага в тылу; и особенно там, где известно, что пламя восстания находится под пеплом, лишь притушенное и готовое вспыхнуть в любой точке. Эти двое покорены (и, конечно, англоманы не будут считать завоевание одной лишь Англии коротким делом), древняя Греция и Македония, колыбель Александра, его прототипа, и Константинополь, место империи для мира, сияли бы в его глазах ярче, чем наши суровые горы и дикие леса. Египет тоже, и золотые яблоки Мавритании уже более полувека приковывают тоскующие взоры Франции; и с Сирией, вы знаете, у него есть старое оскорбление, которое нужно смыть. Затем приходят «Понт и Галатия, Каппадокия, Азия и Вифиния», прекрасные страны на Евфрате и Тигре, Оксе и Инде, и все за Гифасисом, который ограничивал славу его македонского соперника; с приглашениями его новых британских подданных на берегах Ганга, которых, приняв под свою защиту метрополию, он не может отказать себе в удовольствии посетить. Когда все это будет сделано и улажено, и ничего из старого мира не останется непокоренным, он может обратиться к новому. Но нападет ли он сначала на нас, от кого он получит только жесткие удары, а не деньги? Или он сначала завладеет золотом и серебром Мексики и Перу, и алмазами Бразилии? Республиканский Император, из своей любви к республикам, независимо от мотивов целесообразности, должен даровать нашим дар Циклопа — быть съеденными последними. Пока все это делается, мы должны предполагать, что глава случайностей прочитана до конца, и что ничто не может случиться, чтобы прервать или нарушить его предприятия.

Но англоманы, по-видимому, нашли гораздо более безопасную опору, чем все эти шансы на смерть или разочарование. А именно, что мы должны сначала позволить Англии грабить нас, как она делает это годами, из страха, что Бонапарт сделает это; а затем вступить в союз с ней и принять участие в войне. Завоевателя, чью карьеру Англия не могла остановить, когда ей помогали Россия, Австрия, Пруссия, Швеция, Испания и Португалия, она теперь собирается уничтожить, имея всех их на своей стороне, с помощью одних только Соединенных Штатов. Это, действительно, делает нас могучим народом. И какая у нас будет гарантия, что, когда мы вступим за нее в войну, она не заключит сепаратный мир и не оставит нас в беде? Ее добрая вера! Вера нации купцов! Punica fides современной Карфагена! Друга и защитницы Копенгагена! Нации, которая никогда не допускала главу морали в свой политический кодекс! И теперь смело заявляет, что любая власть, которую она может сделать своей, принадлежит ей по праву. Деньги, а не мораль, являются принципом торговли и торговых наций. Но, в дополнение к этому, природа английского правительства сама по себе запрещает полагаться на ее обязательства; и хорошо известно, что она была наименее верна своим союзам из всех наций Европы, начиная с того периода ее истории, когда она стала отличаться своей торговлей и коррупцией, то есть при домах Стюартов и Брансуиков. Только Португалии она неизменно следовала, потому что своим Метуинским договором она сделала ее колонией, и одной из самых ценных для нее. Можно спросить, что в природе ее правительства делает Англию непригодной для соблюдения моральных обязанностей? Во-первых, ее Король — ноль; его единственная функция — называть олигархию, которая должна ею управлять. Парламент является, благодаря коррупции, лишь инструментом воли администрации. Реальная власть и собственность в правительстве принадлежат великим аристократическим семьям нации. Поскольку гнездо должностей слишком мало, чтобы все они могли уместиться в нем сразу, борьба вечна, кто кого вытеснит. Для этой цели они разделены на две партии, «Ин» и «Аут», равные по весу настолько, что малая вещь склоняет чашу весов. Чтобы удержаться, когда они внутри, должна практиковаться каждая стратегия, использоваться каждая уловка, которая может льстить гордости, страстям или власти нации. Справедливость, честь, вера должны уступить необходимости удержаться на своих местах. Вопрос о том, является ли мера моральной, никогда не задается; но будет ли она питать алчность их купцов, или пиратский дух их флота, или произведет ли какой-либо другой эффект, который может укрепить их на своих местах. Что касается обязательств, какими бы позитивными они ни были, принятых предшественниками «Ин», что ж, они были их врагами; они делали все, что было неправильно; и обратить вспять все, что они сделали, должно, следовательно, быть правильным. Это истинный характер английского правительства на практике, как бы ни отличалась его теория; и оно представляет собой уникальный феномен нации, индивидуумы которой так же верны своим частным обязательствам и обязанностям, так же почетны, так же достойны, как и любой нации на земле, и чье правительство все же является самым беспринципным из известных сегодня. В абсолютном правительстве не может быть таких равновесных партий. Деспот — это правительство. Его власть, подавляя всякую оппозицию, удерживает его министров твердо на своих местах. То, что он заключил, следовательно, через них, он имеет силу соблюдать с доброй верой; и он отождествляет свою собственную честь и веру с честью и верой своей нации.

Когда я заметил, однако, что Король Англии — ноль, я не имел в виду ограничить это наблюдение лишь индивидуумом, находящимся сейчас на этом троне. Практика Королей вступать в брак только в семьи Королей была практикой Европы на протяжении нескольких веков. Теперь возьмите любую расу животных, держите их в праздности и бездействии, будь то в хлеву, конюшне или парадном зале, балуйте их обильной пищей, удовлетворяйте все их сексуальные аппетиты, погружайте их в чувственность, питайте их страсти, позволяйте всему склоняться перед ними и изгоняйте все, что могло бы побудить их думать, и через несколько поколений они становятся сплошь телом и лишены ума: и это, опять же, по закону природы, по тому самому закону, по которому мы постоянно практикуем изменение характеров и склонностей животных, которых мы выращиваем для наших собственных целей. Таков режим воспитания Королей, и таким образом они продолжали существовать веками. Находясь в Европе, я часто забавлялся, созерцая характеры тогдашних правящих суверенов Европы. Людовик XVI был дураком, по моему собственному знанию, и вопреки ответам, данным за него на его суде. Король Испании был дураком, и Неаполя — то же самое. Они проводили свою жизнь на охоте и отправляли двух курьеров в неделю на тысячу миль, чтобы сообщить друг другу, какую дичь они убили в предыдущие дни. Король Сардинии был дураком. Все они были Бурбонами. Королева Португалии, Браганса, была идиоткой по природе. И так же был Король Дании. Их сыновья, как регенты, осуществляли полномочия правительства. Король Пруссии, преемник великого Фридриха, был просто свиньей как телом, так и умом. Густав Шведский и Иосиф Австрийский были действительно сумасшедшими, а Георг Английский, вы знаете, был в смирительной рубашке. Оставалась, таким образом, только старая Екатерина, которую подобрали слишком недавно, чтобы она потеряла свой здравый смысл. В этом состоянии Бонапарт нашел Европу; и именно это состояние ее правителей погубило ее почти без борьбы. Эти животные стали бездумными и бессильными; и таким будет каждый наследственный монарх через несколько поколений. Александр, внук Екатерины, пока является исключением. Он способен удержать свое. Но он только третьего поколения. Его раса еще не износилась. И на этом заканчивается книга Королей, от всех которых да избавит нас Господь и да сохранит вас, мой друг, и всех таких добрых и верных людей в своем святом попечении.

Т. Джефферсон.

LETTER XCI.—TO GENERAL DEARBORN, July 16,1810

ГЕНЕРАЛУ ДИРБОРНУ.

Монтичелло, 16 июля 1810 г.

Дорогой генерал и друг,

Ваше письмо от 31 мая было получено в должном порядке, и я присоединяюсь к поздравлениям вам по поводу возрождения республиканских принципов в Массачусетсе и Нью-Гэмпшире, и надежде, что сторонники этих принципов не будут снова легко вытеснены со своих позиций. Федералисты во время своего недолгого господства, тем не менее, вынудив нас отменить эмбарго, нанесли рану нашим интересам, которая никогда не может быть излечена, и нашим чувствам, которые потребуют времени для заживления. Я приписываю все это одному псевдореспубликанцу, Стори. Он приехал (вместо Краунингшилда, я полагаю) и пробыл всего несколько дней; достаточно долго, однако, чтобы полностью завладеть Бэконом, который, поддавшись его представлениям, впал в панику и передал свою панику своим коллегам, а они — большинству здравомыслящих членов Конгресса. Они поверили в альтернативу отмены или гражданской войны и произвели роковую меру отмены. Это непосредственный родитель всех наших нынешних бед, и он низвел нас до низкого положения в глазах мира. Я должен думать, что даже сами федералисты теперь должны быть сделаны своими чувствами чувствительными к своей ошибке. Богатство, которое эмбарго принесло домой в целости и сохранности, теперь было выброшено обратно в лапы наших врагов; и наше судоходство полностью раздавлено, причем неразумным и непатриотичным поведением тех, кто был им занят. Если приказы окажутся подлинными, которые, как говорят, были отданы против наших рыболовных промыслов, то и они ушли: и если это еще не правда, они станут правдой при первом же дуновении успеха, которое почувствует Англия: ибо уже несколько лет я совершенно удовлетворен тем, что ее намерения заключались в том, чтобы претендовать на океан как на свое завоевание и запретить любому судну плавать по нему, кроме как за такую дань, которая позволила бы ей содержать такой постоянный флот, который поддерживал бы ее господство над ним. Она то втягивалась, то выпускала себя, была смелой или колеблющейся, в зависимости от обстоятельств, но ни в какой ситуации не делала ничего, что могло бы означать признанный отказ от ее намерений. Я всегда стремился избежать войны с Англией, если только не буду вынужден ситуацией, более проигрышной, чем сама война. Но я верил, что мы могли бы принудить ее к справедливости мирными средствами, и эмбарго, каким бы оно ни было обойдено, доказало, что оно принудило бы ее, если бы оно было честно исполнено. Доказательство, которое она продемонстрировала по тому случаю, что она может оказывать такое влияние в этой стране, чтобы контролировать волю ее правительства и трех четвертей ее народа, и заставить три четверти подчиниться одной четверти, является для меня самым унизительным обстоятельством, которое произошло со времени установления нашего правительства. Единственную перспективу, которую я вижу в уменьшении этого влияния, я вижу в ее собственном поведении, а не в чем-либо, что в нашей власти. Радикально враждебная нашему судоходству и торговле и опасаясь их соперничества, она полностью раздавит их и заставит нас прибегнуть к сельскому хозяйству, не осознавая, что мы прибегнем и к мануфактурам, и сделаем ее завоевания над нашим судоходством и торговлей бесполезными, по крайней мере, если не вредными для нее самой в конечном итоге, и, возможно, полезными для нас, как устраняющими с нашего пути главные причины и провокации к войне.

Но это взгляды, которые касаются нынешнего и будущего поколения, ни к одному из которых я себя не причисляю. Вы можете дожить до того, чтобы увидеть перемену в наших занятиях, и главным образом в занятиях вашего собственного штата, которую осуществит Англия. Я не уверен, что перемена в Массачусетсе, вынудив ее к сельскому хозяйству, мануфактурам и эмиграции, уменьшит ее счастье. Но еще раз покончим с политикой. Как поживает миссис Дирборн? Как вам обоим нравится ваше положение? Забавляетесь ли вы садом, фермой или чем-то еще? Чтобы ваши занятия, какими бы они ни были, могли сделать вас обоих спокойными, здоровыми и счастливыми — молитва вашего искреннего друга,

Т. Джефферсон.

LETTER XCII.—TO J. B. COLVIN, September 20, 1810

ДЖ. Б. КОЛВИНУ.

Монтичелло, 20 сентября 1810 г.

Сэр,

Ваше письмо от 14-го числа было получено в должном порядке, и я должен поблагодарить вас за многие любезные вещи в отношении меня, которые в нем сказаны. Если я оставил в сердцах моих сограждан чувство удовлетворения моим поведением в ведении их дел, это смягчит подушку моего покоя до конца жизни.

Вопрос, который вы предлагаете, возникают ли иногда обстоятельства, которые делают долгом должностных лиц высокого доверия брать на себя полномочия сверх закона, легко решается в принципе, но иногда затруднителен на практике. Строгое соблюдение писаных законов, несомненно, является одной из высоких обязанностей хорошего гражданина: но это не самая высокая. Законы необходимости, самосохранения, спасения нашей страны, когда она в опасности, имеют более высокое обязательство. Потерять нашу страну из-за скрупулезного соблюдения писаного закона означало бы потерять сам закон, вместе с жизнью, свободой, собственностью и всеми теми, кто наслаждается ими вместе с нами; таким образом, абсурдно принося в жертву цель ради средств. Когда в битве при Джермантауне армия генерала Вашингтона была обстреляна из дома Чу, он не колебался направить свои пушки против него, хотя это была собственность гражданина. Когда он осаждал Йорктаун, он сровнял с землей пригороды, чувствуя, что законы собственности должны быть отложены ради безопасности нации. Пока армия была под Йорком, губернатор Вирджинии брал лошадей, экипажи, провизию и даже людей силой, чтобы позволить этой армии оставаться вместе, пока она не сможет одолеть общественного врага; и он был оправдан. Корабль в море, нуждающийся в провизии, встречает другой, имеющий изобилие, но отказывающий в снабжении; закон самосохранения разрешает терпящему бедствие взять снабжение силой. Во всех этих случаях неписаные законы необходимости, самосохранения и общественной безопасности контролируют писаные законы meum и tuum. Чтобы далее проиллюстрировать принцип, я приведу гипотетический случай. Предположим, исполнительной власти Союза осенью 1805 года стало известно, что мы могли бы получить Флориды за разумную сумму, что эта сумма действительно не была так ассигнована законом, но что Конгресс должен был собраться в течение трех недель и мог бы ассигновать ее в первый или второй день своей сессии. Должен ли был он, ради такого великого преимущества для своей страны, рискнуть собой, преступив закон и совершив покупку? Общественное преимущество, предложенное в этом предполагаемом случае, было действительно огромным: но почтение к закону и вероятность того, что преимущество может быть все еще законно достигнуто задержкой всего в три недели, были мощными причинами против риска совершения этого акта. Но предположим, предвиделось, что Джон Рэндольф найдет средства затянуть разбирательство по нему Конгрессом до следующей весны, к какому времени новые обстоятельства изменят мнение другой стороны. Должна ли была исполнительная власть в этом случае и с этим предвидением обеспечить благо своей стране и довериться их справедливости за нарушение закона? Я думаю, он должен был, и что акт был бы одобрен. После дела «Чесапика» мы считали войну очень возможным результатом. Наши арсеналы были плохо обеспечены некоторыми необходимыми предметами, и не было сделано никаких ассигнований на их покупку. Мы рискнули, однако, обеспечить их и поставить нашу страну в безопасность; и, изложив дело Конгрессу, они санкционировали акт.

Переходя к заговору Бёрра и, в частности, к ситуации генерала Уилкинсона в Новом Орлеане. Судя этот случай, мы обязаны учитывать состояние информации, правильной и неправильной, которой он тогда обладал. Он ожидал Бёрра и его банду сверху, британский флот снизу, и он знал, что внутри города существует грозный заговор. При этих обстоятельствах был ли он оправдан, 1. В захвате печально известных заговорщиков? По этому поводу могут быть только два мнения; одно — виновных и их сообщников; другое — всех честных людей. 2. В отправке их к месту нахождения правительства, когда писаный закон давал им право на суд на территории? Опасность их освобождения, продолжения ими своих махинаций, медлительность и слабость закона, апатия судей, активное покровительство всего племени юристов, неизвестное расположение присяжных, ежечасное ожидание врага, спасение города и самого Союза, который был бы потрясен до основания, если бы этот заговор удался; все это составляло закон необходимости и самосохранения и делало salus populi выше писаного закона. Офицер, призванный действовать на этой высшей почве, действительно рискует собой на справедливости контролирующих властей конституции, и его положение делает его долгом пойти на этот риск. Но эти контролирующие власти и его сограждане в целом обязаны судить в соответствии с обстоятельствами, при которых он действовал. Они не должны переносить информацию этого места или момента на время и место его действия; но поставить себя в его положение. Мы знали здесь, что никогда не было опасности британского флота снизу, и что банда Бёрра была раздавлена до того, как достигла Миссисипи. Но информация генерала Уилкинсона была совсем иной, и он не мог действовать иначе.

Из этих примеров и принципов вы можете видеть, что я думаю по предложенному вопросу. Они не относятся к случаю лиц, обремененных мелкими обязанностями, где последствия ничтожны, а время отведено для законного курса, и не уполномочивают их выводить такие случаи из-под действия писаного закона. В них пример перешагивания через закон является большим злом, чем строгое соблюдение его несовершенных положений. Только на тех, кто принимает на себя великие обязанности, лежит обязанность рисковать собой в великих случаях, когда на карту поставлена безопасность нации или некоторые из ее очень высоких интересов.

Офицер обязан подчиняться приказам: но он был бы плохим офицером, если бы делал это в случаях, для которых они не предназначались и которые влекли за собой самые важные последствия. Линия разграничения между случаями может быть трудной; но хороший офицер обязан провести ее на свой страх и риск и бросить себя на справедливость своей страны и правоту своих мотивов.

Я позволил себе более свободные взгляды по этому вопросу, на ваших заверениях, что они только для ваших глаз и что они не попадут в руки газетчиков. Я встречал их грубости без беспокойства, пока был занят великими интересами, которые мне были поручены. Но в моем нынешнем уединении никакой долг не запрещает мое желание покоя.

Примите заверения в моем уважении и почтении.

Т. Джефферсон.

LETTER XCIII.—TO MR. LAW, January 15, 1811

МИСТЕРУ ЛО.

Монтичелло, 15 января 1811 г.

Дорогой сэр,

Отсутствие дома в течение некоторого времени помешало мне раньше подтвердить получение вашего письма, содержащего печатную брошюру, которую то же отсутствие до сих пор не позволило мне взять в руки, но которую, я знаю, я прочту с большим удовольствием. Ваше письмо от 22 декабря также получено.

Злоба мистера Вагнера, подобно злобе остальных из его племени братьев-печатников, которые торгуют клеветой для федеральных читателей, не причиняет мне боли. Когда печатник стряпает ложь, так же легко вложить ее в уста мистера Фокса, как и человека поменьше, и безопаснее в уста мертвого, чем живого. Ваша искренняя привязанность к этой стране, так же как и к вашей родной, никогда не подвергалась мною сомнению; и в этом убеждении я чувствовал себя свободным выразить вам свои подлинные чувства в отношении Англии. Никто не был более чувствителен, чем я, к справедливому значению дружбы этой страны. Между нами так много тех обстоятельств, которые естественно производят и цементируют добрые расположения, что если бы они могли простить наше сопротивление их узурпациям, наши связи могли бы быть долговечными и обеспечили бы продолжительность обоим нашим правительствам. Я желал, поэтому, сердечной дружбы с ними, и я не упускал случая проявить это в нашей переписке и общении с ними; не скрывая, однако, своего желания дружбы и с их врагом тоже. Во время администрации мистера Аддингтона я думал, что обнаружил некоторые дружественные симптомы со стороны того правительства; по крайней мере, мы получили некоторые знаки уважения от администрации и некоторое сожаление по поводу обид, которые мы терпели от их страны. Так же и во время короткого интервала власти мистера Фокса. Но каждая другая администрация со времени нашей Революции была одинаково беспричинна в своих обидах и оскорблениях и проявляла одинаковую ненависть и отвращение. Вместо того, чтобы культивировать само правительство, чьи принципы являются принципами огромной массы нации, они приняли жалкую политику дразнить и смущать его, вступая в союз с фракцией здесь, не составляющей и десятой части народа, шумной и беспринципной, которая никогда не сможет прийти к власти, пока республиканизм является духом нации, а это должно продолжаться до тех пор, пока не произойдет такая конденсация населения, которая потребует столетий. В то время как добрая воля самого правительства дала бы им, и немедленно, каждое преимущество, которое разум или справедливость позволили бы ему дать. Что касается меня, я видел веские причины полагать, что их министры были достаточно слабы, чтобы поверить газетному мусору о предполагаемой личной вражде ко мне со стороны Англии. Эта жалкая партийная инсинуация была ниже внимания мудрых людей. Англия никогда не причиняла мне личного вреда, кроме как в открытой войне, и ко многим индивидуумам там я питаю большое уважение и дружбу. И я должен был иметь ум, гораздо ниже обязанностей моего положения, чтобы чувствовать либо национальные пристрастия, либо антипатии в ведении дел, доверенных мне. Мои чувства были сначала к моей собственной стране, а затем, в целом, ко всему человечеству; и ничто, кроме умов, ставящих себя выше страстей, у чиновников этой страны, не могло бы уберечь нас от войны, к которой их провокации постоянно подталкивали нас. Военные интересы в Англии включают многочисленную и богатую часть их населения; и их влияние считается стоящим того, чтобы заигрывать с ним министрам, желающим удержаться на своих местах. Постоянно находясь под угрозой мощной оппозиции, они находят удобным потакать популярным страстям за счет общественного блага. Интересы судоходства, коммерческие интересы и их янычары флота, все жиреющие на войне, не будут проигнорированы министрами обычного ума. Их срок пребывания в должности настолько непрочен, что они не смеют следовать диктату мудрости, справедливости и хорошо рассчитанных интересов своей страны. Этот порок в английской конституции делает зависимость от того правительства очень небезопасной. Чувства их Короля, также фундаментально враждебные нам, добавили еще один мотив для недружелюбия в его министрах. Это препятствие к дружбе, однако, кажется, скоро будет устранено; и я искренне верю, что преемник придет с более справедливыми и мудрыми расположениями к нам; возможно, при этом событии их поведение может измениться. Но чем станет Англия после крушения своей внутренней структуры, которое, кажется, уже началось, я не могу предвидеть. Ее денежный интерес, созданный ее бумажной системой и теперь составляющий безосновную массу богатства, равную богатству владельцев земли, должен исчезнуть вместе с этой системой, и средство для уплаты больших налогов, таким образом, исчезнув, ее флот должен остаться без поддержки. Что он будет поддерживаться, позволяя ей претендовать на господство над океаном и взимать дань с каждого флага, пересекающего его, как недавно пытались и еще не отказались, каждая нация должна оспаривать, даже ad internecionem. И все же, что, отступая от этой чудовищности, она должна оставаться способной принять справедливое участие в необходимом равновесии сил на этом элементе, было бы желанием каждой нации.

Я чувствую себя счастливым, отводя свой ум от этих тревог и вверяя себя, на остаток жизни, заботе и опеке других. Добрые пожелания — это все, что старик может предложить своей стране или друзьям. Мои сопровождают вас, с искренними заверениями в уважении и почтении, которые, однако, я был бы более рад выразить вам лично, если бы ваши странствия когда-либо привели вас в окрестности Монтичелло.

Т. Джефферсон.

LETTER XCIV.—TO DOCTOR BENJAMIN RUSH, January 16, 1811

ДОКТОРУ БЕНДЖАМИНУ РАШУ.

Монтичелло, 16 января 1811 г.

Дорогой сэр,

Я размышлял несколько дней, не пора ли письмом напомнить вам о себе, когда получил ваше приветственное письмо от 2-го числа сего месяца. Я уже слышал о душераздирающем бедствии, которое вы упоминаете, и искренне сочувствовал вашим страданиям. Но я не сделал это предметом письма, потому что знал, что соболезнования — лишь возобновление горя. И все же я думал, и до сих пор думаю, что это один из тех случаев, когда мы должны «не скорбеть, как другие, не имеющие надежды».

Вы спрашиваете, читал ли я Хартли? Я не читал. «Мой нынешний образ жизни допускает меньше чтения, чем я желаю. От завтрака, или полудня самое позднее, до обеда я в основном верхом, занимаясь своими фермами или другими делами, что я нахожу полезным для моего тела, ума и дел; и те немногие часы, которые я могу провести в своем кабинете, поглощаются перепиской; не с моими близкими друзьями, с которыми я люблю обмениваться чувствами, а с другими, которые, пишут мне по делам, в которых я имел участие, или из мотивов простого уважения и одобрения, имеют право на ответ с уважением и возвращением доброй воли. Моя надежда в том, что это препятствие к радостям уединения исчезнет вместе с забвением, которое следует за ним, и что я, наконец, смогу предаться тем ученым занятиям, от которых ничто, кроме революционных обязанностей, никогда не отвлекло бы меня.

Я получу вашу предложенную публикацию и прочту ее с удовольствием, которое мне доставляет все, что выходит из-под вашего пера. Хотя я большой скептик в практике медицины, я с удовольствием читаю ее остроумные теории.

Я с чувством принимаю ваши замечания о прекращении дружеской переписки между мистером Адамсом и мной, а также о той обеспокоенности, которую вы проявляете в связи с ее возобновлением. Это прекращение произошло не по моей вине и не из-за отсутствия у меня искреннего желания и усилий возобновить наше общение. Вы знаете о полном совпадении принципов и действий в начале Революции, что породило высокую степень взаимного уважения и почтения между мистером Адамсом и мной. Безусловно, никто в те дни не был более верен, чем он, тем принципам рационального республиканизма, которые после необходимости сбросить монархию диктовали все наши усилия по созданию нового правительства. И хотя впоследствии он склонился к принципам английской конституции, наша дружба от этого не ослабла. Когда он был вице-президентом, а я государственным секретарем, я получил письмо от президента Вашингтона, находившегося тогда в Маунт-Верноне, с просьбой собрать глав департаментов и пригласить мистера Адамса присоединиться к нам (что, кстати, было единственным подобным случаем), чтобы принять решение по вопросу, требовавшему безотлагательности; он просил меня действовать согласно принятому решению, не обращаясь к нему снова. Я пригласил их обедать, и после обеда, за вином, решив наш вопрос, мы перешли к другому разговору, в ходе которого возникло столкновение мнений между мистером Адамсом и полковником Гамильтоном по поводу достоинств британской конституции. Мистер Адамс высказал мнение, что если исправить некоторые ее недостатки и злоупотребления, она стала бы самой совершенной формой правления, когда-либо придуманной человеком. Гамильтон, напротив, утверждал, что при существующих пороках она является самой совершенной моделью правления, которую можно создать, и что исправление этих пороков сделало бы ее нежизнеспособной. И будьте уверены, именно в этом заключалась реальная линия расхождения между политическими принципами этих двух джентльменов. По тому же случаю произошел еще один инцидент, который еще больше прояснит политические принципы Гамильтона. Комната была увешана портретами выдающихся людей, среди которых были Бэкон, Ньютон и Локк. Гамильтон спросил меня, кто они такие. Я ответил, что это моя троица трех величайших людей, которых когда-либо породил мир, и назвал их имена. Он помолчал некоторое время: «Величайшим человеком, — сказал он, — который когда-либо жил, был Юлий Цезарь». Мистер Адамс был честен как политик, так же как и человек; Гамильтон был честен как человек, но как политик верил в необходимость силы или коррупции для управления людьми.

Вы помните те механизмы, которые федералисты использовали в то время, чтобы подавить сторонников истинных принципов нашей конституции, чтобы террором заставить замолчать любое выражение симпатии к ним, чтобы втянуть нас в войну с Францией и союз с Англией и, наконец, чтобы привести нашу конституцию в соответствие с английской. Мистер Адамс, как вы знаете, был завален лихорадочными посланиями, продиктованными страхом, а зачастую и пером «Кровавого буя», и был соблазнен ими на некоторые открытые проявления своих новых принципов правления, и, по правде говоря, был настолько воодушевлен, что смешивал свою любезность с легким высокомерием по отношению ко мне. Даже миссис Адамс, при всем ее здравом смысле и благоразумии, была заметно взволнована. И вы помните короткий перерыв в нашем общении и обстоятельства, которые к нему привели, которые вы были так добры прояснить на раннем этапе и уладить к сердечному удовлетворению всех нас. Нация в конце концов вынесла осуждение политическим принципам федералистов, отказавшись оставить мистера Адамса на посту президента. В тот день, когда мы узнали в Филадельфии о голосовании города Нью-Йорка, которое, как было хорошо известно, решит исход голосования штата, а то, в свою очередь, — исход голосования Союза, я зашел к мистеру Адамсу по служебным делам. Он был очень взволнован и обратился ко мне со словами: «Что ж, я понимаю, что вы побеждаете меня в этом состязании, и скажу лишь, что буду таким же верным подданным, как и любой другой, который у вас будет». «Мистер Адамс, — сказал я, — это не личное состязание между вами и мной. Две системы принципов в вопросах управления делят наших сограждан на две партии. С одной из них согласны вы, а я — с другой. Поскольку мы находимся на общественной сцене дольше, чем большинство ныне живущих, наши имена оказались более известными. Одна из этих партий, следовательно, поставила ваше имя во главе, другая — мое. Если бы мы оба умерли сегодня, завтра на нашем месте оказались бы два других имени, без каких-либо изменений в движении машины. Ее движение зависит от принципа, а не от вас или меня». «Я полагаю, вы правы, — сказал он, — что мы лишь пассивные инструменты и не должны позволять этому делу влиять на наши личные отношения». Но он недолго сохранял этот верный взгляд на предмет. Я всегда считал, что тысячи клеветнических измышлений, которые федералисты, в горечи сердца и досаде от своего изгнания, ежедневно выдумывали против меня, доносились до него их суетливыми интриганами и производили некоторое впечатление. Когда выборы между Бёрром и мной удерживались в подвешенном состоянии федералистами, и они замышляли поставить президента Сената во главе правительства, я зашел к мистеру Адамсу с намерением предотвратить эту отчаянную меру его вето. Он мгновенно разгорячился и сказал с яростью, которой не проявлял ко мне ранее: «Сэр, исход выборов в вашей власти. Вам нужно лишь сказать, что вы воздадите должное государственным кредиторам, сохраните флот и не будете тревожить тех, кто занимает должности, и правительство мгновенно окажется в ваших руках. Мы знаем, что это желание народа». «Мистер Адамс, — сказал я, — я не знаю, какая часть моего поведения, в общественной или частной жизни, могла дать повод для сомнения в моей верности общественным обязательствам. Я скажу, однако, что не приду к власти путем капитуляции. Я не приступлю к ней иначе, как в полной свободе следовать велениям собственного суждения». Я уже давал такой же ответ на такое же предложение от Гувернера Морриса. «Тогда, — сказал он, — события должны идти своим чередом». Я перевел разговор на другое и вскоре откланялся. Это был первый раз в нашей жизни, когда мы расстались с чем-то вроде неудовлетворенности. А затем последовали те сцены полуночных назначений, которые были осуждены всеми. Последний день его политической власти, последние часы и даже время после полуночи были потрачены на заполнение всех должностей, особенно постоянных, самыми ожесточенными федералистами, и на создание для меня альтернативы: либо управлять правительством через своих врагов, чьей целью было бы препятствовать и срывать все мои меры, либо навлечь на себя ненависть из-за таких многочисленных увольнений, которые могли бы меня сокрушить. Немного времени и размышлений стерли в моем сознании эту временную неудовлетворенность мистером Адамсом и вернули меня к той справедливой оценке его добродетелей и страстей, которую я смог составить за долгое знакомство. И моим первым желанием стало облегчить его уход на покой любыми доступными мне средствами; ибо было известно, что он не богат. Я предложил некоторым республиканским членам делегации от его штата дать ему, прямо или косвенно, должность, самую прибыльную в этом штате, а затем предложил уйти в отставку, если они сочтут, что он не воспримет это как оскорбление. Они были того мнения, что он воспримет это предложение как большое оскорбление; и, более того, что основная масса республиканцев сочтет такой шаг в самом начале предзнаменованием очень плохого курса, который я намерен проводить. Поэтому я отказался от этой идеи, но не перестал желать какой-либо возможности возобновить наше дружеское взаимопонимание.

Два или три года спустя, имея несчастье потерять дочь, к которой миссис Адамс была сильно привязана, она воспользовалась этим случаем, чтобы написать мне письмо, в котором, выразив нежнейшие слова сочувствия по поводу этого события, она тщательно избежала хотя бы одного слова дружбы по отношению ко мне и даже закончила его пожеланиями «от той, кто когда-то с удовольствием подписывалась вашим другом, Эбигейл Адамс». Несмотря на то, что тон этого письма не обещал ничего хорошего, я решил предпринять попытку рассеять тучи между нами. Это привело к переписке, которую я сейчас прилагаю для вашего ознакомления, после чего будьте добры вернуть ее мне, так как я никогда не показывал ее ни одной живой душе. Я посылаю ее вам, чтобы убедить вас, что у меня не было недостатка ни в желании, ни в стремлении устранить это недопонимание. Действительно, я считал это крайне постыдным для нас обоих, поскольку это свидетельствовало об умах, недостаточно возвышенных, чтобы не позволить общественному соперничеству повлиять на нашу личную дружбу. Вскоре из переписки я понял, что примирение безнадежно, и, уступив намеку в ее последнем письме, я прекратил дальнейшие объяснения. У меня по-прежнему такое же хорошее мнение о мистере Адамсе, какое было всегда. Я знаю его как честного человека, способного владеть пером, и он был сильным защитником в Конгрессе. Он отдалился от меня из-за веры в лживые внушения, придуманные в предвыборных целях, будто я, возможно, участвовал в активности и интригах того времени. Мои самые близкие друзья могут подтвердить, что я был совершенно пассивен. Они иногда, правда, рассказывали мне, что происходит; но никто никогда не слышал, чтобы я принимал участие в таких разговорах; и никто никогда не искажал образ мистера Адамса в моем присутствии, не встретив с моей стороны утверждения его справедливого характера. С очень доверенными лицами я, несомненно, выражал неодобрение принципам и практике его администрации. Это было неизбежно. Но никогда с теми, кому это могло бы нанести ему вред. Приличия требовали бы от меня такого поведения, даже если бы не требовала склонность: и я убежден, что поведение мистера Адамса было столь же достойным по отношению ко мне. Но я думаю, что часть его характера — подозревать нечестную игру в тех, к кому он ревнив, и нелегко отказываться от своих подозрений.

Я, мой дорогой друг, вдался в эти подробности, чтобы вы знали все, что происходило между нами, могли быть полностью осведомлены о состоянии фактов и настроений и судить сами, допускают ли они возрождение того дружеского общения, о котором вы так любезно печетесь. Я, безусловно, не упущу ничего со своей стороны, что могло бы поддержать ваши усилия; что будет для меня тем легче, поскольку я не питаю к мистеру Адамсу ни одного чувства, выражение которого могло бы нанести ему разумное оскорбление. И я оставляю все на ваше усмотрение, с заверением, что, каким бы ни был исход, моя дружба и уважение к вам останутся неизменными и непоколебимыми.

Т. Джефферсон.

LETTER XCV.—TO M. DESTUTT TRACY, January 26, 1811

М. ДЕСТЮТТУ ТРАСИ.

Монтичелло, 26 января 1811 г.

Сэр,

То время, которое ваше любезное письмо от 12 июня 1809 года шло ко мне, и мое отсутствие дома большую часть осени очень задержали удовольствие, которое ожидало меня при чтении пакета, сопровождавшего его. Я не могу выразить вам удовлетворение, которое я получил от его прочтения. Я, как и весь мир, считал работу Монтескье весьма достойной; но видел в ней, как и каждый мыслящий человек, так много парадоксов, ложных принципов и неверно примененных фактов, что это делало ее ценность в целом сомнительной. Уильямс и другие лишь слегка касались ее ошибок. Радикальное их исправление, следовательно, было великой потребностью. Эта нехватка теперь восполнена, и с такой глубиной мысли, точностью идей, языка и логики, которые заставят каждого прийти к убеждению. Я заявляю вам, сэр, в духе правды и искренности, что считаю это самым драгоценным даром, который получила нынешняя эпоха. Но что было бы, если бы автор взял на себя весь план работы Монтескье и, следуя верному анализу, который он здесь развил, заполнил бы все ее части в соответствии со своими здравыми взглядами на них. Знаменитость Монтескье была бы лишь малой частью той, что обессмертила бы автора. И перед кем? Перед рациональными и высокомыслящими духами настоящего и всех будущих веков. Перед теми, чье одобрение является одновременно стимулом и наградой для добродетели и честолюбия. Неужели надежда безнадежна? Какому объекту может быть посвящено занятие его будущей жизни столь полезно для мира, столь блестяще для него самого? Но я должен оставить другим, у кого есть более высокие права на его внимание, настаивать на этих соображениях.

Мое положение, далеко во внутренних районах страны, не способствовало задаче перевода и печати этой работы. Филадельфия — наименее отдаленный из великих городов наших штатов, где существует какое-либо предпринимательство в этом роде; и только весной, последовавшей за получением вашего письма, я договорился о ее выполнении. Перевод только что завершен. Листы приходили ко мне по почте, время от времени, для проверки; но, не будучи сопровождены оригиналом, я не мог судить о словесной точности. Я думаю, однако, что он по существу верен, не являясь адекватным представлением достоинств оригинала; как, впрочем, никакой перевод не может им быть. Я нашел невозможным придать ему вид оригинального сочинения на нашем языке. Поэтому я считаю лучшим отвлечь запросы об авторе в сторону, где он не будет найден; и с этой целью предлагаю предпослать прилагаемое ныне предисловие. Как только экземпляр работы будет получен, я отправлю его вам в двух экземплярах. Тайна автора будет верно сохранена в течение наших с ним совместных жизней; и те, в чьи руки попадут мои бумаги после моей смерти, будут столь же достойны доверия. Когда смерть автора или его прижизненное согласие позволят миру узнать своего благодетеля, как его, так и мои бумаги предоставят доказательства. Тем временем, многие важные истины, которые работа столь солидно устанавливает, станут, я надеюсь, политическим букварем для молодых и руководством для наших пожилых граждан.

Один из ее доктрин, действительно, предпочтение множественной исполнительной власти единичной, вероятно, не будет здесь принят. Когда наше нынешнее правительство было впервые установлено, у нас было много сомнений по этому вопросу и много склонностей к верховному исполнительному совету. Случилось так, что в то время эксперимент с таковым был начат во Франции, в то время как единичная исполнительная власть проходила испытание здесь. Мы наблюдали за движениями и эффектами этих двух соперничающих планов с интересом и тревогой, соразмерными важности выбора между ними. Эксперимент во Франции провалился после короткого курса, и не из-за каких-либо обстоятельств, присущих временам или нации, а из-за тех внутренних ревностей и разногласий в Директории, которые всегда будут возникать среди людей, равных в власти, без главы, чтобы решать и контролировать их разногласия. Мы пробовали подобный эксперимент в 1784 году, создав комитет штатов, состоящий из члена от каждого штата, тогда тринадцати, для осуществления исполнительных функций во время перерыва в работе Конгресса. Они немедленно впали в расколы и разногласия, которые в конце концов стали настолько укоренившимися, что сделали всякое сотрудничество между ними невозможным: они распустили себя, бросив руль правительства, и оно продолжало оставаться без главы, пока Конгресс не собрался следующей зимой. Это тогда приписывали характеру двух или трех лиц; но мудрые приписывали это природе человека. Провал французской Директории, и по той же причине, по-видимому, узаконил веру в то, что форма множественности, как бы многообещающе она ни выглядела в теории, непрактична с людьми, наделенными обычными страстями. В то время как спокойный и устойчивый ход нашей единичной исполнительной власти, в течение двадцати двух лет самых бурных времен, которые когда-либо представляла история мира, дает рациональную надежду на то, что эта важная проблема наконец решена. Поддерживаемый советами кабинета глав департаментов, первоначально четырех, а теперь пяти, с которыми президент консультируется, либо по отдельности, либо все вместе, он получает пользу от их мудрости и информации, сводит их взгляды к одному центру и производит единство действий и руководства во всех ветвях правительства. Превосходство такой конструкции исполнительной власти уже проявило себя здесь при весьма противоположных обстоятельствах. Во время администрации нашего первого президента его кабинет из четырех членов был поровну разделен столь же заметной оппозицией принципов, какую монархизм и республиканизм могли привести в конфликт. Если бы этот кабинет был директорией, то, подобно положительным и отрицательным величинам в алгебре, противоборствующие воли уравновесили бы друг друга и привели бы к состоянию абсолютного бездействия. Но президент выслушивал со спокойствием мнения и доводы каждого, решал курс, которому нужно следовать, и держал правительство твердо на нем, не подверженное агитации. Публика хорошо знала о разногласиях в кабинете, но никогда не имела беспокойных мыслей на их счет; потому что они знали также, что обеспечили регулирующую силу, которая будет поддерживать машину в устойчивом движении. Я говорю с глубоким знанием этих сцен, quorum pars fui; как могу и о других, совершенно противоположного характера. Третья администрация, которая длилась восемь лет, представила пример гармонии в кабинете из шести человек, которому, возможно, история не предоставила параллелей. За все время не возникло ни одного случая неприятной мысли или слова между членами. Мы иногда встречались при различиях во мнениях, но почти никогда не терпели неудачу, путем разговоров и рассуждений, так модифицировать идеи друг друга, чтобы прийти к единогласному результату. Тем не менее, способными и любезными, какими были эти члены, я не уверен, что это было бы так, если бы каждый обладал равными и независимыми полномочиями. Плохо определенные границы их соответствующих департаментов, ревности, пустяковые поначалу, но питаемые и укрепляемые повторением случаев, интриги вне дверей проектирующих лиц, чтобы построить важность для себя на разделениях других, могли бы, с малых начал, произвести упорные оппозиции. Но право решения у президента не оставляло объекта для внутренних разногласий, и внешняя интрига была задушена в зародыше знанием, которым обладали подстрекатели, что никакие разделения, которые они могли бы разжечь, не изменят курс исполнительной власти. Я не осознаю, что мое участие в исполнительной власти произвело какой-либо уклон в пользу единичной исполнительной власти; потому что роли, которые я играл, были как в подчиненных, так и в высших станциях, и потому что, если я знаю себя, то, что я чувствовал и чего желал, я знаю, что никогда не был так доволен, как когда мог переложить власть со своих плеч на плечи других; и я никогда не мог понять, как любое рациональное существо могло предлагать счастье себе от осуществления власти над другими.

Я все еще, однако, осознаю солидность вашего принципа, что, для обеспечения безопасности общественной свободы, ее депозитарий должен быть подвержен изменению с величайшей легкостью, возможной, и без приостановки или нарушения на мгновение движений машины правительства. Вы опасаетесь, что единичная исполнительная власть, с выдающимся талантом и отсутствием принципов, равным объекту, могла бы, путем узурпации, сделать свои полномочия наследственными. Тем не менее, я думаю, история предоставляет столько же примеров единичного узурпатора, возникающего из правительства множественности, сколько и временных доверенностей власти в одних руках, сделанных постоянными путем узурпации. Я не верю, поэтому, что эта опасность уменьшается в руках множественной исполнительной власти. Возможно, она значительно увеличивается из-за состояния неэффективности, к которому они подвержены из-за вражды и разделений между собой. Консервативный орган, который вы предлагаете, мог бы быть так сконструирован, что, будучи восхитительным седативным средством в ряде меньших случаев, мог бы также быть ценным часовым и сдерживающим фактором против либертицидных взглядов амбициозного индивида. Я дружелюбен к этой идее. Но истинные барьеры нашей свободы в этой стране — наши правительства штатов: и самая мудрая консервативная сила, когда-либо придуманная человеком, — это та, которой нас наделили наша Революция и нынешнее правительство. Семнадцать отдельных штатов, объединенных в один в отношении их иностранных дел, но единичных и независимых в отношении их внутреннего управления, регулярно организованных с законодательным органом и губернатором, опирающимися на выбор народа, и просвещенных свободной прессой, никогда не могут быть так очарованы искусствами одного человека, чтобы подчиниться добровольно его узурпации. И не могут они быть принуждены к этому никакой силой, которой он может обладать. В то время как это может парализовать единичный штат, в котором оно случается быть расположенным, шестнадцать других, разбросанных по стране диаметром в две тысячи миль, восстают со всех сторон, готовые организованные для обсуждения конституционным законодательным органом и для действия своим губернатором, конституционно командующим ополчением штата, то есть, каждым человеком в нем, способным носить оружие; и это ополчение, тоже, регулярно сформированное в полки и батальоны, в пехоту, кавалерию и артиллерию, обученное под офицерами общими и подчиненными, законно назначенными, всегда в готовности, и которым они уже имеют привычки послушания. Республиканское правительство Франции было потеряно без борьбы, потому что партия «un et indivisible» возобладала: не существовало провинциальных организаций, к которым народ мог бы сплотиться под властью законов, места директории были фактически вакантны, и небольшой силы хватило, чтобы выгнать законодательный орган из их палаты и приветствовать его лидера главой нации. Но с нами, шестнадцать из семнадцати штатов, восстающих в массе, под регулярной организацией и законными командирами, объединенных в объекте и действии своим Конгрессом, или, если тот находится в стеснении, специальным конвентом, представляют такие препятствия узурпатору, чтобы навсегда задушить амбиции в первом зачатии этого объекта.

Опасности другого рода могли бы более разумно опасаться от этой совершенной и четкой организации, гражданской и военной, штатов; а именно, что некоторые штаты, из-за местных и случайных недовольств, могли бы попытаться отделиться от Союза. Это, безусловно, возможно; и было бы поддержано этой регулярной организацией. Но не вероятно, что местные недовольства могут распространиться до такой степени, чтобы быть способными противостоять здоровым частям столь обширного союза: и если бы они когда-либо могли достичь большинства, они тогда стали бы регулярным правительством, приобрели бы превосходство в Конгрессе и были бы способны исправить свои собственные обиды законами, мирно и конституционно принятыми. И даже штаты, в которых местные недовольства могли бы породить начало брожения, были бы парализованы и самоограничены тем самым разделением на партии, в которое мы впали, в которое все штаты должны впасть, где люди свободны думать, говорить и действовать свободно, согласно разнообразиям их индивидуальных конфигураций, и которые, возможно, существенны для сохранения чистоты правительства, цензурой, которую эти партии привычно осуществляют друг над другом.

Вы прочтете, я уверен, с снисходительностью объяснения оснований, на которых я рискнул сформировать мнение, отличное от вашего. Они доказывают мое уважение к вашему суждению и неуверенность в своем собственном, которые запретили мне сохранять, без проверки, мнение, подвергнутое вами сомнению. Позвольте мне теперь воздать мою часть общего долга благодарности, признаниями заранее за исключительное благодеяние, которое является предметом этого письма, выразить мои пожелания о продолжении жизни, столь полезно используемой, и добавить заверения в моем совершенном почтении и уважении.

Т. Джефферсон.

LETTER XCVI.—TO COLONEL MONROE, May 5, 1811

ПОЛКОВНИКУ МОНРО.

Монтичелло, 5 мая 1811 г.

Дорогой сэр,

Ваше любезное письмо по случаю вашего отъезда из Ричмонда пришло вовремя. Хотя я, возможно, не был среди первых, я, безусловно, среди самых искренних, кто поздравляет вас с возвращением в национальные советы. Ваша ценность там никогда не была недооценена теми, кого личные чувства не вводили в заблуждение. Недавние недопонимания в Вашингтоне были предметом реальной обеспокоенности для меня. Я знаю, что разрывы личных дружеских отношений — одни из самых болезненных событий в человеческой жизни. Я питаю искреннее уважение ко всем, кого они затронули, проведя с ними восемь лет великой гармонии и привязанности. Эти инциденты становятся более тягостными в нашей стране, чем где-либо еще, потому что наши печатники пируют на агониях своих жертв, как волки на крови ягненка. Но печатники и публика — очень разные персонажи. Первые могут увести последних немного с их пути, пока отклонение незаметно: но в момент, когда они узурпируют их руководство и руководство их правительством, они будут сведены к своим истинным местам. Два последних Конгресса были темой самого распущенного порицания для печатников, жаждущих войны, некоторые против Франции, а некоторые против Англии. Но народ желает мира с обоими. Они не чувствуют на себе обязанности становиться реформаторами другого полушария и внушать, огнем и мечом, возвращение к моральному порядку. Когда, действительно, мир станет более убыточным, чем война, они могут быть обязаны своим интересам тем, за что эти Дон Кихоты кричат на ложных оценках чести. Публика невозмутима этими криками, как показывает переизбрание их законодателей, и они тверды в отношении своей исполнительной власти по предмету более недавних криков.

Мы страдаем здесь как в собранном, так и в растущем урожае. Низкий уровень реки и большое количество продукции, привезенной в Милтон в этом году, делают почти невозможным доставить наши урожаи на рынок. Это случай мой, как и ваш: и гессенская муха появляется угрожающе в нашем растущем урожае. Все в бедственном положении из-за нехватки дождя.