«Мемуары об экстраординарных народных заблуждениях — Том 1»

Количество людей, признавшихся в том, что они были наняты Дьяволом для распространения яда, просто невероятно. Повсюду царило эпидемическое безумие, которое казалось таким же заразным, как и чума. Воображение было таким же расстроенным, как и тело, и день за днем люди добровольно выходили вперед, чтобы обвинить себя. У них обычно были признаки болезни, и некоторые умирали прямо во время исповеди.

Во время великой чумы в Лондоне в 1665 году люди с такой же жадностью прислушивались к предсказаниям шарлатанов и фанатиков. Дефо говорит, что в то время люди были более склонны к пророчествам и астрономическим заклинаниям, снам и бабьим сказкам, чем когда-либо прежде или после. Альманахи и их предсказания ужасно пугали их. Даже за год до начала чумы они были сильно встревожены кометой, которая тогда появилась, и предвидели, что за ней последуют голод, эпидемия или пожар. Энтузиасты, пока болезнь еще не сделала больших успехов, бегали по улицам, предсказывая, что через несколько дней Лондон будет уничтожен.

Еще более удивительный пример веры в предсказания произошел в Лондоне в 1524 году. Город в то время кишел предсказателями и астрологами, к которым ежедневно обращались люди всех слоев общества за секретами будущего. Еще в июне 1523 года некоторые из них сошлись во мнении, предсказывая, что 1 февраля 1524 года воды Темзы поднимутся до такой высоты, что затопят весь город Лондон и смоют десять тысяч домов. Пророчество встретило безоговорочную веру. Оно повторялось с величайшей уверенностью месяц за месяцем, пока не возникло такое беспокойство, что многие семьи упаковали свои вещи и переехали в Кент и Эссекс. По мере приближения времени число этих эмигрантов увеличивалось. В январе можно было видеть толпы рабочих, за которыми следовали их жены и дети, бредущие пешком в деревни в пределах пятнадцати-двадцати миль, чтобы дождаться катастрофы. Люди более высокого класса также были видны в фургонах и других транспортных средствах, направлявшихся с той же целью. К середине января по меньшей мере двадцать тысяч человек покинули обреченный город, оставив лишь голые стены своих домов, которые должны были быть смыты надвигающимися наводнениями. Многие из богатых поселились на высотах Хайгейта, Хэмпстеда и Блэкхита; а некоторые возвели палатки так далеко, как Уолтемское аббатство на севере и Кройдон на юге от Темзы. Болтон, приор церкви Святого Варфоломея, был настолько напуган, что возвел за очень большие деньги своего рода крепость в Харроу-он-де-Хилл, которую заполнил провизией на два месяца. 24 января, за неделю до страшного дня, который должен был увидеть разрушение Лондона, он переехал туда с братьями и служителями монастыря и всем своим домохозяйством. Множество лодок были перевезены в фургонах в его крепость, обильно снабженные опытными гребцами на случай, если наводнение, достигнув такой высоты, как Харроу, заставит их искать убежища дальше. Многие богатые горожане молили о том, чтобы разделить его убежище, но приор, с благоразумной предусмотрительностью, допустил только своих личных друзей и тех, кто привез запасы съестного для блокады.

Наконец, утро, полное судьбы Лондона, появилось на востоке. Удивленные толпы были на ногах с раннего часа, чтобы наблюдать за подъемом воды. Наводнение, как предсказывалось, будет постепенным, а не внезапным; так что они ожидали, что у них будет много времени для спасения, как только они увидят, как лоно старой Темзы поднимется выше обычной отметки. Но большинство было слишком напугано, чтобы полагаться на это, и считало себя в большей безопасности в десяти или двадцати милях отсюда. Темза, не обращая внимания на глупые толпы на своих берегах, текла тихо, как и прежде. Прилив спал в свой обычный час, поднялся до обычной высоты, а затем снова спал, как будто двадцать астрологов не давали своих слов в обратном. Их лица были бледны, когда приближался вечер, и такими же бледными становились лица горожан при мысли о том, что они выставили себя такими дураками. Наконец наступила ночь, и упрямая река не подняла свои воды, чтобы смыть даже один дом из десяти тысяч. Тем не менее люди боялись ложиться спать. Многие сотни оставались на ногах до рассвета следующего дня, опасаясь, что потоп может настичь их, как вор в ночи.

На следующее утро всерьез обсуждался вопрос, не целесообразно ли окунуть лжепророков в реку. К счастью для них, они придумали уловку, которая умерила народную ярость. Они заявили, что из-за ошибки (очень небольшой) в маленькой цифре они назначили дату этого ужасного наводнения на целый век раньше. Звезды были правы в конце концов, а они, ошибающиеся смертные, были неправы. Нынешнее поколение лондонцев было в безопасности, и Лондон «будет смыт не в 1524, а в 1624 году». При этом объявлении Болтон, приор, разобрал свою крепость, и уставшие эмигранты вернулись.

Очевидец великого лондонского пожара в отчете, сохранившемся среди рукописей Харли в Британском музее и недавно опубликованном в «Трудах Королевского общества антикваров», рассказывает еще один пример доверчивости лондонцев. Автор, который сопровождал герцога Йоркского день за днем через район между Флит-бриджем и Темзой, утверждает, что в их усилиях сдержать продвижение пламени им сильно мешало суеверие людей. Матушка Шиптон в одном из своих пророчеств сказала, что Лондон будет превращен в пепел, и они отказывались предпринимать какие-либо усилия, чтобы предотвратить это. [Это пророчество, по-видимому, было тем, которое изложено подробно в популярной «Жизни матушки Шиптон»:—

Сын известного сэра Кенелма Дигби, который также претендовал на дар пророчества, убедил их, что никакая сила на земле не может предотвратить исполнение предсказания; ибо в великой книге судьбы было написано, что Лондон должен быть уничтожен. Сотни людей, которые могли бы оказать ценную помощь и спасти целые приходы от опустошения, сложили руки и смотрели со стороны. Столько же других с меньшим угрызением совести предавались грабежу города, который они не могли спасти.

Пророчества матушки Шиптон до сих пор верят во многих сельских районах Англии. В коттеджах и служебных помещениях ее репутация велика; и она правит, будучи самым популярным из британских пророков, среди всех необразованных или полуобразованных слоев общества. Обычно считается, что она родилась в Нерсборо в правление Генриха VII и продала свою душу Дьяволу за способность предсказывать будущие события. Хотя при жизни на нее смотрели как на ведьму, она все же избежала участи ведьмы и мирно скончалась в своей постели в глубокой старости, недалеко от Клифтона в Йоркшире. Говорят, что в память о ней на кладбище того места был установлен камень со следующей эпитафией:—

«Здесь лежит та, кто никогда не лгала; Чье мастерство часто было испытано: Ее пророчества будут продолжать жить И вечно хранить ее имя в живых».

«Ни дня не проходило, — говорит ее традиционная биография, — чтобы она не рассказывала что-то примечательное, что требовало самого серьезного рассмотрения. Люди стекались к ней отовсюду, так велика была ее слава. К ней шли все, и старые, и молодые, богатые и бедные, особенно молодые девицы, чтобы разрешить свои сомнения относительно грядущих событий; и все возвращались удивительно довольными объяснениями, которые она давала на их вопросы». Среди прочих ходил аббат Беверли, которому она предсказала подавление монастырей Генрихом VIII; его брак с Анной Болейн; костры для еретиков в Смитфилде и казнь Марии, королевы Шотландии. Она также предсказала воцарение Якова I, добавив, что с ним,

Во время последующего визита она произнесла еще одно пророчество, которое, по мнению ее верующих, до сих пор остается неисполненным, но его можно ожидать в течение нынешнего столетия:—

Но самое известное из всех ее пророчеств — это то, что касается Лондона. Тысячи людей до сих пор содрогаются при мысли о бедах, которые должны обрушиться на это несчастное королевство, когда Лондон и Хайгейт будут соединены одной непрерывной линией домов. Это соединение, которое, если страсть к строительству продлится еще долго в той же пропорции, что и прежде, обещает быть скоро осуществленным, было предсказано ею незадолго до смерти. Революции — падение могущественных монархов и пролитие многой крови должны ознаменовать это событие. Сами ангелы, опечаленные нашими бедами, должны отвернуться и плакать о злосчастной Британии.

Но как бы ни была велика слава матушки Шиптон, она занимает лишь второе место в списке британских пророков. Мерлин, могучий Мерлин, стоит особняком в своем высоком превосходстве — первый и величайший. Как поет старый Дрейтон в своем «Поли-Ольбионе»:—

Спенсер в своей божественной поэме дал нам мощное описание этого знаменитого провидца—

В этих стихах поэт сохранил народное поверье относительно Мерлина, который обычно считается современником Вортигерна. Мнения разделились относительно того, был ли он реальной личностью или просто олицетворением, созданным поэтической фантазией доверчивого народа. Кажется наиболее вероятным, что такой человек действительно существовал и что, обладая знаниями, настолько превосходящими понимание его века, насколько знания, которыми обладал монах Бэкон, были вне досягаемости его современников, он был наделен изумленной толпой сверхъестественными атрибутами, которые перечислил Спенсер.

Джеффри Монмутский перевел поэтические оды, или пророчества, Мерлина на латинскую прозу, и он пользовался большим уважением не только у Джеффри, но и у большинства старых летописцев. В книге Томаса Хейвуда «Жизнь Мерлина с его пророчествами и предсказаниями, истолкованными и подтвержденными нашими английскими летописями», опубликованной в правление Карла I, мы находим несколько таких мнимых пророчеств. Однако все они, по-видимому, были написаны самим Хейвудом. Они сформулированы слишком прямо и категорично, чтобы позволить кому-либо хоть на мгновение усомниться в том, что они были сочинены задним числом. Говоря о Ричарде I, он заявляет:

Мудрейший Томас Хейвуд с важным видом продолжает уверять нас, что все эти вещи действительно произошли. О Ричарде III он отзывается с такой же проницательностью. Он говорит:

Еще одно из этих пророчеств, сделанных после события, гласит, что Генрих VIII должен отнять власть у Рима «и принести ее домой, в свою британскую обитель»; что он должен «вырвать с корнем из земли все бритые макушки»; что он не пощадит «ни мужчину в своем гневе, ни женщину в своей похоти»; и что во времена его преемника, через одного, «придут хворост и костер». Мастер Хейвуд заканчивает пророчества Мерлина своим собственным временем и не дает даже намека на то, что должно было ожидать Англию после его кончины. Многие другие пророчества, помимо процитированных им, были, по его словам, распространены в его дни под именем Мерлина; но он предлагает своим читателям попробовать лишь одно, а именно следующее:

Это пророчество, которое, казалось бы, должно было напомнить ему о виселице — не такой уж редкой участи лжепророков, а возможно, и о его собственной, — он объясняет так: «В слове HEMPE пять букв. Теперь, если посчитать пять последовательных принцев, начиная с Генриха VIII, это пророчество легко объясняется: H означает короля Генриха, упомянутого ранее; E — Эдуарда, его сына, шестого этого имени; M — Марию, которая наследовала ему; P — Филиппа Испанского, который, женившись на королеве Марии, разделил с ней английскую корону; и, наконец, E означает королеву Елизавету, после смерти которой возник большой страх, что могут возникнуть смуты из-за короны». Поскольку этого не случилось, Хейвуд, который был хитрецом в малом масштабе, выходит из затруднительного положения, говоря: «И все же это предзнаменование оказалось верным, хотя и не в соответствии с прежними ожиданиями; ибо после мирной инаугурации короля Якова была большая смертность не только в Лондоне, но и по всему королевству, от которой нация не могла полностью оправиться еще семь лет спустя».

Это похоже на уловку Петра из Понтефракта, который предсказал смерть и низложение короля Иоанна и был повешен этим монархом за свои старания. Очень яркий и забавный рассказ об этом мнимом пророке приводит Графтон в своих «Хрониках Англии». В стиле старого летописца столько простодушной силы, что было бы жаль передавать эту историю другими словами. [«Хроники Англии», Ричард Графтон; Лондон, 1568, стр. 106.] «Тем временем, — говорит он, — священники в Англии завели себе лживого и фальшивого пророка по имени Питер Уэйкфилд, йоркширца, который был отшельником, праздным бродягой и болтливым торговцем. Чтобы завоевать доверие к этому Питеру и лишить короля всякого доверия у его народа, разные пустые люди ежедневно распускали среди простолюдинов королевства слухи, что Христос дважды являлся ему в образе ребенка, между рук священника: один раз в Йорке, другой раз в Понтефракте; и что он трижды дунул на него, говоря: "Мир, мир, мир", и поучая многим вещам, которые он вскоре объявил епископам, призывая народ исправить свою порочную жизнь. Будучи также охвачен духом, говорили они, он созерцал радости небес и скорби ада, ибо едва ли трое в королевстве, говорил он, жили по-христиански».

«Этот фальшивый прорицатель предсказал королю Иоанну, что тот будет править не дольше следующего дня Вознесения, который был в году Господнем 1211, и это был тринадцатый год с момента его коронации; и это, сказал он, он получил через откровение. Тогда его спросили, будет ли он убит, или низложен, или добровольно отдаст корону? Он ответил, что не может сказать; но в одном он был уверен (сказал он), что ни он, ни кто-либо из его рода или потомства не будет править после этого дня».

«Король, услышав это, много смеялся и лишь насмехался над этим. "Тьфу! — говорит он, — это просто дурак, у которого не хватает ума". Но когда этот глупый пророк избежал опасности королевского гнева и король не придал этому значения, он отправился странствовать и болтал об этом повсюду, будучи праздным бродягой, привыкшим болтать больше, чем нужно, так что те, кто любил короля, вскоре велели схватить его как преступника и бросить в тюрьму, пока король еще не знал об этом».

«Вскоре после этого слава об этом фантастическом пророке разнеслась по всему королевству, и его имя стало известно повсюду, поскольку глупость высоко ценится людьми там, где нет мудрости; особенно потому, что он был заключен в тюрьму за это дело, слух стал еще шире, их удивление — более праздным, их действия — более глупыми, их суетливые разговоры и другие праздные дела — еще значительнее. С тех пор, как это водится у грубого народа, постоянно ходили старые бабьи сплетни, выдумывались новые сказки, к басням добавлялись басни, а ложь нарастала на ложь. Так что каждый день на короля возводились новые клеветнические обвинения, и ни одно из них не было правдой. Возникали слухи, распространялись богохульства, враги радовались, а измены поддерживались священниками; и что бы ни предполагалось или какая бы другая хитрость ни практиковалась, все тогда сваливали на этого глупого пророка, вроде: "так говорит Питер Уэйкфилд"; "так он предсказал"; "и так тому и быть"; да, много раз, когда он и помыслить не мог о подобном. А когда настал день Вознесения, о котором было предсказано ранее, король Иоанн приказал разбить свой королевский шатер в открытом поле, проводя этот день со своим благородным советом и почетными мужами в величайшей торжественности, чем когда-либо прежде; утешая себя музыкальными инструментами и песнями, на виду у своих верных друзей. Когда этот день прошел в полном процветании и веселье, его враги, будучи в замешательстве, превратили все в аллегорическое толкование, чтобы пророчество сбылось, и сказали: "он больше не король, ибо правит Папа, а не он"». [Король Иоанн в то время находился под отлучением от церкви.]

«Тогда король по совету своих приближенных убедился, что этот лжепророк смутил королевство, развратил сердца людей и поднял простолюдинов против него; ибо его слова перелетели через море с помощью прелатов и достигли ушей французского короля, что дало ему большое ободрение для вторжения в страну. Иначе он не сделал бы этого так внезапно. Но он был самым низким образом обманут, как и все те, кто доверяет таким темным, сонным мечтам лицемеров. Поэтому король приказал повесить его, а вместе с ним и его сына, чтобы из этого рода не вышло больше лжепророков».

Хейвуд, который был великим поборником истинности всякого рода пророчеств, дает гораздо более благоприятный отчет об этом Питере из Понтефракта, чью участь он, по всей вероятности, разделил бы, если бы ему довелось жить в ту же эпоху. Он говорит, что Питер, который был не только пророком, но и бардом, предсказал многие бедствия короля Иоанна, которые и случились соответствующим образом. Когда его обвинили в том, что он лжепророк, предсказавший, что король будет низложен до того, как вступит в пятнадцатый год своего правления, он смело ответил, что все, что он сказал, оправданно и истинно; ибо, отдав свою корону Папе и выплачивая ему ежегодную дань, Папа правил, а не он. Хейвуд счел это объяснение вполне удовлетворительным, а веру в пророка — навсегда утвержденной.

Но вернемся к Мерлину. О нем даже по сей день можно сказать словами, которые Бернс применил к другой известной особе,

Его репутация отнюдь не ограничивается землей, где он родился, но распространяется на большинство стран Европы. Очень любопытный том его «Жизни, пророчеств и чудес», написанный, как полагают, Робертом де Босроном, был напечатан в Париже в 1498 году; в нем говорится, что его отцом был сам Дьявол и что он заговорил, как только родился, и заверил свою мать, очень добродетельную молодую женщину, что она не умрет родами с ним, как предсказывали ее злобные соседки. Судья округа, услышав о столь чудесном событии, вызвал мать и ребенка предстать перед ним; и они явились в тот же день. Чтобы наиболее эффективно испытать мудрость юного пророка, судья спросил его, знает ли он своего отца? На что младенец Мерлин ответил ясным, звучным голосом: «Да, мой отец — Дьявол; и я обладаю его силой и знаю все: прошлое, настоящее и будущее». Его светлость в изумлении всплеснул руками и принял благоразумное решение не беспокоить столь грозного ребенка, равно как и его мать.

Раннее предание приписывает строительство Стоунхенджа силе Мерлина. Верили, что эти могучие камни по его приказу были перенесены по воздуху из Ирландии на равнину Солсбери и что он расставил их в том виде, в каком они стоят сейчас, чтобы навеки увековечить печальную участь трехсот британских вождей, которые были вырезаны на этом месте саксами.

В Абергвилли, недалеко от Кармартена, до сих пор показывают пещеру пророка и место его заклинаний. Как прекрасно описание этого места, данное Спенсером в его «Королеве фей». Эти строки не нуждаются в извинениях за их повторение здесь, и любой очерк о великом пророке Британии был бы неполным без них:

Среди других английских пророков, вера в силу которых не была полностью стерта светом прогрессирующего знания, — Роберт Никсон, чеширский идиот, современник матушки Шиптон. Популярные рассказы об этом человеке гласят, что он родился в бедной семье, недалеко от Вейл-Ройал, на краю леса Деламер. Его приучили к плугу, но он был настолько невежествен и глуп, что из него ничего нельзя было сделать. Все считали его безнадежно безумным и не обращали внимания на странные, бессвязные речи, которые он вел. Считается, что многие его пророчества были утеряны таким образом. Но им не всегда суждено было быть потраченными на глухие и невнимательные уши. Произошел случай, который привлек к нему внимание и утвердил его славу как пророка первого калибра. Он пахал поле, когда внезапно остановил работу и с диким видом и странными жестами воскликнул: «Теперь, Дик! теперь, Гарри! О, плохо сделано, Дик! О, хорошо сделано, Гарри! Гарри выиграл день!» Его товарищи по полю не знали, что и думать об этой рапсодии; но следующий день прояснил тайну. Посланник в великой спешке принес известие, что в тот самый момент, когда Никсон так воскликнул, Ричард III был убит в битве при Босворте, а Генрих VII провозглашен королем Англии.

Прошло немного времени, прежде чем слава о новом пророке достигла ушей короля, который выразил желание увидеть его и поговорить с ним. Соответственно, был отправлен гонец, чтобы доставить его ко двору; но задолго до того, как он достиг Чешира, Никсон узнал и ужаснулся почестям, которые его ожидали. Действительно, говорили, что в тот самый момент, когда король выразил это желание, Никсон сверхъестественным образом узнал об этом и бегал по городу Овер в великом душевном расстройстве, крича, как сумасшедший, что Генрих послал за ним и что он должен ехать ко двору и быть «заморенным», то есть уморенным голодом до смерти. Эти выражения вызвали немалое удивление; но на третий день прибыл гонец и отвез его ко двору, оставив у добрых жителей Чешира впечатление, что их пророк — один из величайших, когда-либо рожденных. По прибытии король Генрих, казалось, был крайне обеспокоен потерей ценного алмаза и спросил Никсона, не может ли тот подсказать ему, где его найти. Генрих сам спрятал алмаз, чтобы проверить способности пророка. Поэтому велико было его удивление, когда Никсон ответил ему словами старой пословицы: «Кто прячет, тот и находит». С того времени король безоговорочно поверил, что тот обладает даром пророчества, и приказал записывать все его слова.

Все время своего пребывания при дворе он жил в постоянном страхе умереть от голода и неоднократно говорил королю, что такая участь его ждет, если ему не позволят уехать и вернуться в свою страну. Генрих не хотел этого допустить, но отдал строгие приказы всем своим офицерам и поварам давать ему столько еды, сколько он захочет. Он жил так хорошо, что некоторое время, казалось, процветал, как управляющий дворянина, и становился толстым, как олдермен. Однажды король отправился на охоту, когда Никсон прибежал к дворцовым воротам и на коленях умолял, чтобы его не оставляли умирать с голоду. Король рассмеялся и, позвав офицера, велел ему особенно позаботиться о пророке во время его отсутствия, а сам ускакал в лес. После его отъезда слуги дворца начали насмехаться и оскорблять Никсона, которого, как они полагали, угощали гораздо лучше, чем он того заслуживал. Никсон пожаловался офицеру, который, чтобы его больше не беспокоили, запер его в личной комнате короля и регулярно приносил ему четырехразовое питание. Но случилось так, что к этому офицеру прибыл гонец от короля, требуя его немедленного присутствия в Винчестере по делу жизни и смерти. Так велика была его спешка исполнить приказ короля, что он сел на лошадь позади гонца и ускакал, не подумав о бедном Никсоне. Он вернулся только через три дня, когда, впервые вспомнив о пророке, пошел в комнату короля и нашел его лежащим на полу, умершим от голода, как он и предсказывал.

Среди его пророчеств, которые, как считается, сбылись, есть следующие, относящиеся ко временам Претендента:

Все они, говорят его поклонники, ясны, как солнце в полдень. Первое означает поражение принца Чарльза Эдварда в битве при Каллодене от герцога Камберлендского; второе — казнь лордов Дервентуотера, Балмерино и Ловата; а третье — отступление Претендента от берегов Британии. Среди пророчеств, которым еще предстоит сбыться, есть следующие:

«Иностранные народы вторгнутся в Англию со снегом на шлемах и принесут чуму, голод и убийства в подолах своих одежд».

Относительно двух первых из них еще не было предпринято никаких объяснений; но какое-нибудь событие, несомненно, будет искажено до такой формы, которая подойдет к ним. Третье, касающееся вторжения в Англию народа со снегом на шлемах, по мнению старух, яснее всего предсказывает грядущую войну с Россией. Что касается последнего, то в упомянутом городе немало тех, кто свято верит, что такова будет его судьба. К счастью для их душевного спокойствия, пророк ничего не сказал о годе, который должен стать свидетелем ужасного бедствия; так что они думают, что это с такой же вероятностью может произойти через два столетия, как и сейчас.

Популярные биографы Никсона заканчивают свой рассказ о нем словами, что «его пророчества некоторыми людьми считаются баснями; однако, судя по тому, что произошло, теперь считается и совершенно ясно видно, что большинство из них оказались или окажутся истинными; ради чего мы во всех случаях должны не только приложить все усилия, чтобы силой отразить наших врагов, но и воздержаться от нашего заброшенного и порочного образа жизни и постоянно молиться Богу о защите и безопасности». На это, хотя это и не следует из сказанного, каждый воскликнет: «Аминь!»

Помимо пророков, были еще составители альманахов: Лилли, «Бедный Робин», Партридж и Фрэнсис Мур, врач, в Англии, и Мэтью Ленсберг во Франции и Бельгии. Но сколь велики ни были их притязания, они были самой скромностью по сравнению с Мерлином, Шиптон и Никсоном, которые устремляли свои мысли к более высоким вещам, чем погода, и не были настолько ограничены в своих полетах фантазии, чтобы пророчествовать только на один год вперед. После таких пророков, как они, составители альманахов едва ли заслуживают упоминания; нет, даже знаменитый Партридж, чьи удивительные прогнозы взбудоражили всю Англию в 1708 году и чья смерть, в то время как он был еще жив и здоров, была так приятно и удовлетворительно доказана Исааком Бикерстаффом. Антикульминация была бы слишком очевидной, и их самих и их дела следует оставить без упоминания.

ПОПУЛЯРНОЕ ВОСХИЩЕНИЕ ВЕЛИКИМИ ВРАМИ.

Джек. Где мы найдем еще такой набор философов-практиков, которые до единого выше страха смерти?

Уот. Люди надежные и верные!

Робин. Испытанного мужества и неутомимого трудолюбия!

Нед. Кто здесь не умер бы за своего друга?

Гарри. Кто здесь предал бы его ради своей выгоды?

Мэт. Покажите мне банду придворных, которые могли бы сказать то же самое!

Диалог воров из «Оперы нищего».

То ли потому, что толпа, чувствуя муки бедности, сочувствует дерзким и изобретательным грабителям, которые отнимают излишки у богача, то ли из-за интереса, который человечество в целом испытывает к записям об опасных приключениях, несомненно, что население всех стран с восхищением смотрит на великих и успешных воров. Возможно, обе эти причины объединяются, чтобы наделить их карьеру очарованием в глазах публики. Почти каждая страна в Европе имеет своего традиционного вора, чьи подвиги записаны со всей грацией поэзии, и чьи преступления—

Те путешественники, которые сделали национальные нравы и характеристики своим особым предметом изучения, часто наблюдали и отмечали это чувство. Ученый аббат Ле Блан, который некоторое время жил в Англии в начале XVIII века, говорит в своих забавных письмах об английской и французской нациях, что он постоянно встречал англичан, которые были не менее тщеславны, хвастаясь успехами своих разбойников, чем храбростью своих войск. Рассказы об их ловкости, хитрости или щедрости были у всех на устах, и известный вор был своего рода героем в большом почете. Он добавляет, что толпа во всех странах, будучи легко возбудимой, в целом с беспокойством смотрит на преступников, идущих к виселице; но английская толпа смотрела на такие сцены с «чрезвычайным интересом: они любили видеть, как те проходят свои последние испытания с решимостью, и аплодировали тем, кто был достаточно бесчувственен, чтобы умереть так же, как они жили, бросая вызов правосудию как Бога, так и людей: таким, он мог бы добавить, как известный грабитель Макферсон, о котором в старой балладе говорится—

Среди этих традиционных воров самый известный в Англии, а возможно, и в любой стране, — Робин Гуд, имя, которое народная любовь окружила особым ореолом. «Он грабил богатых, чтобы отдавать бедным»; и его наградой стало бессмертие славы, десятой доли которой сочли бы более чем достаточной, чтобы вознаградить благодетеля своего вида. Романтика и поэзия соревновались в том, чтобы сделать его полностью своим; и Шервудский лес, в котором он бродил со своими веселыми молодцами, вооруженными длинными луками и одетыми в линкольнское зеленое, стал местом паломничества и классическим местом, священным для его памяти. Те немногие добродетели, которыми он обладал и которые не обеспечили бы ему никакой похвалы, будь он честным человеком, были прославлены народной молвой в течение семи столетий подряд и никогда не будут забыты, пока существует английский язык. Его милосердие к бедным, а также его галантность и уважение к женщинам сделали его самым выдающимся вором во всем мире.

Среди английских воров более позднего времени кто не слышал о Клоде Дювале, Дике Терпине, Джонатане Уайлде и Джеке Шеппарде, этих рыцарях большой дороги и города, чье особое рыцарство одновременно внушало ужас и восторг Англии в течение XVIII века? Слава Терпина известна каждому представителю мужского населения Англии, достигшему десятилетнего возраста. Его чудесная поездка из Лондона в Йорк сделала его близким воображению миллионов; его жестокость, когда он сажал старуху на огонь, чтобы заставить ее сказать, где она спрятала свои деньги, рассматривается как хорошая шутка; а его гордая осанка на эшафоте считается добродетельным поступком. Аббат Ле Блан, писавший в 1737 году, говорит, что его постоянно развлекали историями о Терпине — как, когда он грабил джентльменов, он великодушно оставлял им достаточно, чтобы продолжить путешествие, и требовал от них обещания никогда не доносить на него, и как щепетильны были такие джентльмены в соблюдении своего слова. Однажды ему рассказали историю, которой рассказчик был в высшей степени восхищен. Терпин или какой-то другой известный грабитель остановил человека, которого он знал как очень богатого, с обычным приветствием: «Кошелек или жизнь!», но, не найдя у него более пяти или шести гиней, он взял на себя смелость умолять его в самой любезной манере никогда не выходить из дома так плохо обеспеченным; добавив, что если он встретит его снова, а у него будет не более такой ничтожной суммы, он даст ему хорошую трепку. Другая история, рассказанная одним из поклонников Терпина, была об ограблении, которое он совершил на мистера К. недалеко от Кембриджа. Он забрал у этого джентльмена его часы, табакерку и все деньги, кроме двух шиллингов, и, прежде чем оставить его, потребовал честного слова, что тот не заставит его преследовать или доставлять к мировому судье. Обещание было дано, и они расстались очень любезно. Впоследствии они встретились в Ньюмаркете и возобновили знакомство. Мистер К. религиозно сдержал свое слово; он не только воздержался от передачи Терпина под стражу, но и хвастался, что честно выиграл часть своих денег обратно. Терпин предложил поспорить с ним на какую-то любимую лошадь, и мистер К. принял пари с такой же грацией, как мог бы сделать это от лучшего джентльмена в Англии. Терпин проиграл свое пари и немедленно заплатил, и был настолько поражен великодушным поведением мистера К., что сказал ему, как глубоко он сожалеет, что пустяковое дело, которое произошло между ними, не позволяет им выпить вместе. Рассказчик этого анекдота очень гордился тем, что Англия была родиной такого разбойника.

[Аббат во втором томе, в письме № 79, адресованном господину де Бюффону, приводит следующие любопытные подробности о грабителях 1757 года, которые не лишены интереса и в наши дни, хотя бы для того, чтобы показать огромное улучшение, которое произошло с того времени: — «Обычно в путешествии кладут десять или дюжину гиней в отдельный карман в качестве дани первому, кто придет их требовать: право проезда, которое обычай установил здесь в пользу грабителей, которые являются почти единственными дорожными инспекторами в Англии, сделало это необходимым; и, соответственно, англичане называют этих парней "джентльменами большой дороги", а правительство позволяет им осуществлять свою юрисдикцию над путешественниками, не причиняя им особого беспокойства. По правде говоря, они довольствуются тем, что забирают деньги только у тех, кто подчиняется без споров; но, несмотря на их хваленое человеколюбие, жизни тех, кто пытается убежать, не всегда в безопасности. Они очень строги и суровы в сборе своего налога; и если у человека нет средств, чтобы заплатить им, он может рискнуть получить удар по голове за свою бедность».

«Около пятнадцати лет назад эти грабители, с целью защиты своих прав, расклеивали бумаги на дверях богатых людей в окрестностях Лондона, прямо запрещая всем лицам, какого бы звания или состояния они ни были, выезжать из города без десяти гиней и часов при себе, под страхом смерти. В плохие времена, когда на дорогах мало что можно получить, эти парни собираются в банды, чтобы собирать взносы даже в самом Лондоне; и ночные сторожа редко утруждают себя вмешательством в их профессию».]

Не менее знакома жителям Англии карьера Джека Шеппарда, такого же жестокого негодяя, как и любой другой, опозоривший свою страну, но который имеет притязания на народное восхищение, которые очень широко признаны. Он не грабил богатых, чтобы помочь бедным, как Робин Гуд, и не грабил с грубой вежливостью, как Терпин; но он сбежал из Ньюгейта с кандалами на ногах. Это достижение, повторенное не один раз, окружило его преступный лоб венком бессмертия и сделало его настоящим образцовым вором среди простонародья. Ему было не более двадцати трех лет во время казни, и он умер, вызывая большое сочувствие у толпы. Его приключения были единственной темой для разговоров в течение многих месяцев; магазины эстампов были заполнены его изображениями, а прекрасный портрет его был написан сэром Ричардом Торнхиллом. Следующие хвалебные стихи художнику появились в «Британском журнале» от 28 ноября 1724 года.

Так высока была слава Джека, что пантомима под названием «Арлекин Джек Шеппард» была придумана неким Турмондом и с большим успехом поставлена в театре Друри-Лейн. Все декорации были написаны с натуры, включая трактир, который посещал грабитель на Клэр-маркет, и камеру смертников, из которой он совершил побег в Ньюгейте.

Преподобный мистер Виллетт, редактор «Анналов Ньюгейта», опубликованных в 1754 году, рассказывает любопытную проповедь, которую, по его словам, его друг слышал от уличного проповедника примерно во время казни Джека. Оратор, после того как раскритиковал великую заботу людей о своих телах и малое внимание, которое они уделяли своим душам, продолжил следующим образом, чтобы проиллюстрировать это положение: — «У нас есть примечательный пример этого в печально известном преступнике, хорошо известном под именем Джека Шеппарда. Какие удивительные трудности он преодолел! какие поразительные вещи он совершил! и все ради вонючей, жалкой туши; едва ли стоящей того, чтобы ее вешали! Как ловко он вскрыл цепь своего замка кривым гвоздем! как мужественно он разорвал свои оковы! — взобрался по дымоходу! — вырвал железный прут! — пробил путь сквозь каменную стену! — заставил крепкую дверь темного коридора распахнуться перед ним, пока не выбрался на крышу тюрьмы! затем, прикрепив одеяло к стене шипом, он выскользнул из часовни. Как бесстрашно он спустился на крышу дома токарщика! — как осторожно прошел вниз по лестнице и совершил побег к уличной двери!»

«О! если бы вы все были как Джек Шеппард! Не поймите меня неправильно, братья мои; я имею в виду не в плотском, а в духовном смысле, ибо я предлагаю одухотворить эти вещи. Какой позор был бы, если бы мы не сочли нужным приложить столько же усилий и использовать столько же глубоких размышлений для спасения наших душ, сколько он сделал для сохранения своего тела!»

«Позвольте мне призвать вас, тогда, открыть замки ваших сердец гвоздем покаяния! Разорвите оковы ваших любимых похотей! — взоберитесь по дымоходу надежды! — возьмите оттуда прут доброго решения! — прорвитесь сквозь каменную стену отчаяния и все твердыни в темном коридоре долины смертной тени! Поднимитесь на крышу божественного размышления! — закрепите одеяло веры шипом церкви! спуститесь к токарному дому смирения и спуститесь по лестнице кротости! Так вы придете к двери избавления из тюрьмы беззакония и избежите когтей того старого палача — Дьявола!»

Но сколь бы популярным ни было имя Джека Шеппарда сразу после того, как он понес последнее наказание за свои преступления, это было ничто по сравнению с огромной славой, которую он приобрел в эти последние дни, спустя столетие и четверть. Поэты, слишком часто, не получают полной оценки, пока не умрут сто лет, и воры, по-видимому, разделяют этот недостаток. Но потомство благодарно, если наши современники — нет; и Джек Шеппард, слабо восхваляемый в свое время, сияет в нашем как герой героев, выдающийся среди всех своих собратьев. Торнхилл сделал только одну картину прославленного грабителя, но Крукшенк сделал десятки, и искусство гравера размножило их на тысячи и десятки тысяч, пока население Англии не стало так же знакомо с чертами Джека, как со своими собственными. Джек, романтический герой, является героем трех добротных томов и восторгом библиотек; и театры были охвачены всеобщим энтузиазмом. Менеджеры заставили своих драматургов работать, и история Джека была воспроизведена в форме драмы, мелодрамы и фарса в полудюжине развлекательных заведений одновременно. Никогда не было такого проявления народного внимания к герою, как то, что было продемонстрировано в Лондоне в 1840 году для знаменитого Джека Шеппарда: грабеж приобрел дополнительный блеск в глазах публики, и не только англичане, но и иностранцы заразились этой болезнью; и один из последних, вдохновленный примером, ограбил и убил почтенного, безобидного и слишком доверчивого дворянина, которому он был обязан подчиняться и защищать. Но он был трусом и негодяем; — это было одиночное преступление — он не совершал дерзкого побега из тюремных стен и не скакал из Лондона в Йорк, и он умер среди проклятий народа, представляя собой печальный пример банального замечания, что не каждый человек велик, кто желает им быть.

Джонатан Уайлд, чье имя было увековечено Филдингом, не был любимцем народа. У него не было ни одной из тех добродетелей, которые в сочетании с преступлениями составляют характер великого вора. Он был жалким парнем, который доносил на своих товарищей и боялся смерти. Эта подлость не могла быть прощена толпой, и они закидали его грязью и камнями по пути в Тайберн, выражая свое презрение всеми возможными способами. Как отличалось их поведение по отношению к Терпину и Джеку Шеппарду, которые умирали в своих самых нарядных одеждах, с бутоньерками в петлицах и с мужеством, которого ожидает толпа! Ожидалось, что тело Терпина будет передано хирургам для вскрытия, и люди, увидев нескольких человек, очень занятых его перемещением, внезапно набросились на них, отбили тело, с триумфом пронесли его по городу, а затем похоронили в очень глубокой могиле, засыпанной негашеной известью, чтобы ускорить процесс разложения. Они не позволили, чтобы труп их героя, человека, который проскакал из Лондона в Йорк за двадцать четыре часа, был изуродован грубыми руками невоспитанных хирургов.

Смерть Клода Дюваля, по-видимому, была не менее триумфальной. Клод был джентльменом-вором. Согласно Батлеру, в знаменитой оде в его память, он

Фактически, он был воплощением вежливости, а его галантность по отношению к прекрасному полу была притчей во языцех. Когда его наконец поймали, заключив в «каменные стены, цепи и железные решетки», — их горе было соразмерно его редким достоинствам и его великой славе. Батлер говорит, что в его темницу

Среди известных воров Франции нет никого, кто мог бы сравниться со знаменитым Эмериго Тетинуаром, который процветал в правление Карла VI. Этот парень стоял во главе четырех или пяти сотен человек и владел двумя очень сильными замками в Лимузене и Оверни. В нем было много от феодального барона, хотя он не обладал никакими доходами, кроме тех, что давала ему дорога. При смерти он оставил необычное завещание. «Я даю и завещаю, — сказал грабитель, — тысячу пятьсот франков часовне Святого Георгия на ремонт, в котором она может нуждаться. Моей милой девушке, которая так нежно любила меня, я даю две тысячи пятьсот; а остаток я отдаю своим товарищам. Надеюсь, они будут жить как братья и разделят его по-дружески между собой. Если они не смогут договориться и дьявол раздора вселится в них, это не моя вина; и я советую им взять хороший, острый топор и взломать мой сундук. Пусть они дерутся за то, что в нем содержится, и пусть Дьявол заберет последнего». Жители Оверни до сих пор с восхищением рассказывают о дерзких подвигах этого разбойника.

В более поздние годы французские воры были такими законченными негодяями, что не оставили места для народного восхищения. Знаменитый Картуш, чье имя стало синонимом слова «головорез» в их языке, не обладал ни щедростью, ни вежливостью, ни преданной храбростью, которые так необходимы, чтобы стать героем-грабителем. Он родился в Париже, ближе к концу XVII века, и был колесован в ноябре 1727 года. Он был, однако, достаточно популярен, чтобы его жалели при смерти, а впоследствии он стал предметом весьма почитаемой драмы, которая носила его имя и с большим успехом шла во всех театрах Франции в течение 1734, 5 и 6 годов. В наши дни французам больше повезло с грабителем; Видок имеет все шансы соперничать со славой Терпина и Джека Шеппарда. Он уже стал героем многих апокрифических историй — его соотечественники уже хвастаются его многочисленными достижениями и выражают сомнения, могла ли какая-либо другая страна в Европе произвести вора столь умного, столь искусного, столь джентльменского, как Видок.

В Германии есть свой Шиндерханнес, в Венгрии — Шубри, а в Италии и Испании — целое множество разбойников, чьи имена и подвиги знакомы детям и простолюдинам этих стран как бытовые слова. Итальянские бандиты известны во всем мире; и многие из них не только очень религиозны (на свой манер), но и очень милосердны. Милосердие из такого источника настолько неожиданно, что люди обожают их за это. Один из них, когда попал в руки полиции, воскликнул, когда его уводили: «Ho fatto piu carita!» — «Я раздал больше милостыни, чем любые три монастыря в этих провинциях». И этот парень говорил правду.

В Ломбардии люди берегут память о двух известных грабителях, которые процветали около двух столетий назад при испанском правительстве. Их история, согласно Макфарлейну, содержится в маленькой книжке, хорошо известной всем детям провинции, и они читают ее с гораздо большим удовольствием, чем свои Библии.

Шиндерханнес, грабитель Рейна, — большой любимец на берегах реки, которую он так долго держал в страхе. Крестьяне рассказывают много забавных историй о подлых трюках, которые он проделывал с богатыми евреями или слишком самоуверенными офицерами правосудия — о его княжеской щедрости и бесстрашном мужестве. Короче говоря, они гордятся им и не согласились бы, чтобы память о его подвигах была отделена от их реки, так же как они не согласились бы, чтобы скала Эренбрайтштайн была взорвана в клочья порохом.

Есть еще один герой-грабитель, о характере и подвигах которого жители Германии говорят с восхищением. Мауш Надель был капитаном значительной банды, которая наводняла Рейн, Швейцарию, Эльзас и Лотарингию в течение 1824, 5 и 6 годов. Как и Джек Шеппард, он завоевал любовь простонародья своим крайне рискованным побегом из тюрьмы. Будучи заключенным в Бремене в темницу на третьем этаже городской тюрьмы, он ухитрился спуститься вниз, не привлекая бдительности часовых, и переплыть через Везер, несмотря на тяжелые кандалы. Когда он был примерно на полпути, его заметил часовой, который выстрелил в него и ранил в икру ноги: но бесстрашный грабитель мужественно поплыл дальше, достиг берега и скрылся из виду, прежде чем офицеры правосудия успели подготовить свои лодки, чтобы последовать за ним. Он был снова схвачен в 1826 году, судим в Майнце и приговорен к смерти. Он был высоким, сильным, красивым мужчиной, и его участь, каким бы злодеем он ни был, вызвала большое сочувствие по всей Германии. Дамы, особенно, громко выражали свое сожаление, что ничего нельзя сделать, чтобы спасти героя столь привлекательного и столь романтических приключений от ножа палача.

Мистер Макфарлейн, говоря об итальянских бандитах, отмечает, что злоупотребления католической религией с ее исповедями и отпущением грехов способствовали развитию преступлений такого рода. Но, добавляет он, более справедливо, что священники и монахи не причинили и половины того вреда, который был совершен сочинителями баллад и рассказчиками. Если бы он сказал также и о драматургах, список был бы полным. Фактически, театр, который может рассчитывать на процветание в денежном отношении только потакая вкусам людей, постоянно обращается к анналам воров и бандитов за своими самыми любимыми героями. Эти театральные грабители с их живописными нарядами, дикими притонами, веселыми, безрассудными, наплевательскими манерами захватывают воображение и, что бы ни говорили их защитники, оказывают очень пагубное влияние на общественную мораль. В «Мемуарах герцога Гиза о революции в Неаполе в 1647 и 1648 годах» говорится, что манеры, одежда и образ жизни неаполитанских бандитов были сделаны настолько захватывающими на сцене, что власти сочли абсолютно необходимым запретить представление драм, в которых они фигурировали, и даже запретить их костюмы на маскарадах. Бандитов в то время было так много, что герцог без труда собрал из них армию, чтобы помочь ему в его попытках захватить трон Неаполя. Он описывает их так: [См. также «Foreign Quarterly Review», том IV, стр. 398.]

«Это были три тысячи пятьсот человек, из которых самому старшему было меньше сорока пяти лет, а самому младшему — больше двадцати. Все они были высокими и хорошо сложенными, с длинными черными волосами, по большей части вьющимися, в куртках из черной испанской кожи, с рукавами из бархата или парчи, в суконных бриджах с золотым кружевом, большинство из них алого цвета; пояса из бархата, обшитые золотом, с двумя пистолетами с каждой стороны; тесак, висящий на поясе, соответствующим образом украшенный, шириной в три пальца и длиной в два фута; охотничья сумка на поясе и пороховница, висящая на шее на большой шелковой ленте. Некоторые из них носили кремневые ружья, другие — мушкетоны; у всех были хорошие туфли, шелковые чулки, и у каждого на голове шапка из парчи или серебряной ткани разных цветов, что было очень приятно для глаз».

«Опера нищего» в нашей стране — еще один пример восхищения, которое воры вызывают на сцене. Об огромном успехе этого произведения, когда оно было впервые поставлено, приводится следующий отчет в примечаниях к «Дунсиаде» и цитируется Джонсоном в его «Жизнях поэтов». «Это произведение было встречено с большими аплодисментами, чем когда-либо было известно. Помимо того, что оно шло в Лондоне шестьдесят три дня без перерыва и было возобновлено в следующем сезоне с таким же успехом, оно распространилось по всем крупным городам Англии; во многих местах его играли тридцатый и сороковой раз; в Бате и Бристоле и т. д. — пятьдесят. Оно проложило свой путь в Уэльс, Шотландию и Ирландию, где исполнялось двадцать четыре дня подряд. Дамы носили с собой любимые песни из него на веерах, а дома были украшены ширмами с сюжетами из него. Слава его не ограничивалась только автором. Личность, которая играла Полли, до того безвестная, стала сразу любимицей города; [Лавиния Фентон, впоследствии герцогиня Болтон.] ее портреты гравировались и продавались в больших количествах; ее жизнь была описана, книги писем и стихов к ней опубликованы, и даже памфлеты сделаны из ее высказываний и шуток. Более того, оно вытеснило из Англии на тот сезон итальянскую оперу, которая десять лет держала первенство». Доктор Джонсон в «Жизни автора» говорит, что Херринг, впоследствии архиепископ Кентерберийский, осудил оперу как поощряющую не только порок, но и преступления, делая разбойника героем и отпуская его в конце концов безнаказанным; и добавляет, что даже говорили, что после представления банды грабителей явно умножились. Доктор сомневается в этом утверждении, приводя в качестве причины то, что разбойники и взломщики редко посещают театр и что никто не мог вообразить, что он может грабить безнаказанно, потому что видел, как Макхита помиловали на сцене. Но если бы Джонсон хотел убедиться, он мог бы очень легко обнаружить, что разбойники и взломщики действительно посещали театр и что нет ничего более вероятного, чем то, что смешное изображение успешного злодейства может побудить молодых и уже порочных людей подражать ему. Кроме того, существует весомый авторитет сэра Джона Филдинга, главного магистрата Боу-стрит, который категорически утверждал и доказал свое утверждение записями своего офиса, что число воров значительно увеличилось в то время, когда эта опера была так популярна.

У нас есть еще один пример того же результата, относящийся к гораздо более близким к нам временам. «Разбойники» Шиллера, эта удивительная пьеса, написанная зеленым юнцом, извратила вкус и воображение всех молодых людей в Германии. Выдающийся критик нашей страны (Хэзлитт), говоря об этой пьесе, отмечает, что она была первой, которую он когда-либо прочел, и эффект, произведенный ею, был таков, что она «ошеломила его, словно удар». Спустя двадцать пять лет он не мог забыть ее; она все еще оставалась, говоря его собственными словами, «старым обитателем чертогов его разума», и даже тогда он не оправился от нее настолько, чтобы описать, как это было. Благородный, метафизичный вор, ее герой, вызывал такое горячее восхищение, что несколько необстрелянных студентов, жаждущих подражать характеру, который они считали столь возвышенным, действительно бросали свои дома и колледжи и отправлялись в леса и глушь, чтобы взимать дань с путешественников. Они думали, что будут, подобно Моору, грабить богатых и произносить красноречивые монологи перед заходящим солнцем или восходящей луной; помогать бедным, когда встречали их, и пить фляги рейнского вина со своими вольными товарищами на суровых горных перевалах или в палатках в лесной чаще. Но небольшой опыт удивительно охлаждал их пыл; они обнаруживали, что настоящие, повседневные грабители очень мало похожи на условных бандитов со сцены и что три месяца в тюрьме, с хлебом и водой в качестве рациона и сырой соломой для сна, — это очень хорошо, чтобы почитать об этом у собственного камина, но совсем не приятно испытать на собственной шкуре.

Лорд Байрон со своими склонными к монологам, высокодуховными ворами в некоторой степени извратил вкус желторотых юнцов и начинающих рифмоплетов своей страны. Однако до сих пор они проявляли больше здравого смысла, чем их собратья из Германии, и не уходили в леса или на большую дорогу. Как бы они ни восхищались корсаром Конрадом, они не отправляются в море и не поднимают черный флаг, подражая ему. Только на словах, а не на деле они свидетельствуют свое восхищение и наводняют периодические издания и музыкальные магазины страны стихами, описывающими невест пиратов и бандитов, а также разбойничьи приключения всех видов.

Но больше всего вреда причиняют драматурги; и на совести Байрона меньше грехов такого рода, чем у Гея или Шиллера, а также современных авторов инсценировок о Джеке Шеппарде. С помощью декораций, красивых костюмов, музыки и тех крайне ложных представлений, которые они транслируют, они развращают общественный вкус, не ведая,

В дешевых театрах, которыми изобилуют бедные и густонаселенные районы Лондона и которые посещают преимущественно подростки с праздными и распутными наклонностями, истории о ворах и убийцах вызывают больше восхищения и собирают более полные залы, чем любой другой вид представлений. Там уличный грабитель, взломщик и разбойник с большой дороги изображаются в неестественных красках и преподают приятные уроки преступной жизни своим восторженным слушателям. Там глубочайшая трагедия и самый грубый фарс представлены в карьере убийцы и вора и получают аплодисменты пропорционально их глубине и широте. Там, всякий раз, когда совершается преступление необычайной жестокости, оно вновь выносится на сцену со всеми его отвратительными подробностями, скопированными с натуры, для развлечения тех, кто однажды станет его подражателем.

С простым читателем дело обстоит совсем иначе; и большинство людей питают пристрастие к тому, чтобы узнавать о приключениях знаменитых плутов. Даже в художественной литературе они восхитительны: вспомните захватывающую историю Жиль Бласа де Сантильяна и того великого негодяя Дона Гусмана д'Альфараче. Здесь нет страха подражания. Поэты также, не причиняя вреда, могут воспевать таких героев, когда им угодно, пробуждая наше сочувствие к печальной судьбе Гилдероя или Макферсона Бесстрашного; или прославляя в бессмертных стихах обиды и месть великого вора Шотландии, Роба Роя. Если с помощью музыки своих сладостных рифм они смогут убедить мир в том, что такие герои — лишь заблуждающиеся философы, родившиеся на несколько веков позже, и питающие как теоретическую, так и практическую любовь к

мир, возможно, станет мудрее и согласится на лучшее распределение своих благ, благодаря чему воры могут примириться с эпохой, а эпоха — с ними. Вероятность, однако, кажется, состоит в том, что заклинатели будут заклинать напрасно, как бы мудро они ни заклинали.

ВЛИЯНИЕ ПОЛИТИКИ И РЕЛИГИИ НА ВОЛОСЫ И БОРОДУ.

Знаменитое заявление святого Павла о том, что «длинные волосы — позор для мужчины», послужило предлогом для многих странных постановлений как гражданских, так и церковных властей. Мода на прически и форма бороды были государственными вопросами во Франции и Англии с момента утверждения христианства до XV века.

Мы также находим, что в гораздо более ранние времена людям не позволялось поступать по своему усмотрению со своими волосами. Александр Македонский считал, что бороды его солдат служат удобными ручками для врага, чтобы ухватиться за них перед тем, как отсечь им головы; и, стремясь лишить их этого преимущества, он приказал всей своей армии гладко бриться. Его представления о любезности по отношению к врагу были совсем не такими, как у североамериканских индейцев, среди которых считается делом чести отращивать один «рыцарский локон», чтобы враг при снятии скальпа мог за что-то ухватиться.

Одно время длинные волосы были символом суверенитета в Европе. Мы узнаем от Григория Турского, что среди преемников Хлодвига исключительной привилегией королевской семьи было иметь длинные и завитые волосы. Дворяне, равные королям по могуществу, не желали показывать никакого подчинения в этом отношении и носили не только волосы, но и бороды огромной длины. Эта мода продержалась с небольшими изменениями до времен Людовика Благочестивого, но его преемники, вплоть до Гуго Капета, носили короткие волосы в качестве отличительного знака. Даже крепостные пренебрегали всеми правилами и позволяли своим волосам и бородам расти.

Во время вторжения Вильгельма Завоевателя в Англию норманны носили очень короткие волосы. Гарольд, двигаясь к Гастингсу, послал вперед шпионов, чтобы оценить силу и численность врага. Вернувшись, они доложили, среди прочего, что «войско почти казалось состоящим из священников, потому что у всех их лица и обе губы были выбриты». Мода среди англичан в то время состояла в том, чтобы носить длинные волосы на голове и усы, но брить подбородок. Когда надменные победители разделили обширные земли саксонских тэнов и франклинов между собой, когда всякого рода тирания использовалась для того, чтобы заставить англичан почувствовать, что они действительно покоренная и сломленная нация, последние поощряли рост своих волос, чтобы как можно меньше походить на своих стриженых и бритых господ.

Эта мода была чрезвычайно неприятна духовенству и получила значительное распространение во Франции и Германии. К концу XI века Папой было постановлено, при ревностной поддержке церковных властей по всей Европе, что те, кто носит длинные волосы, должны быть отлучены от церкви при жизни и за них не следует молиться после смерти. Вильгельм Мальмсберийский рассказывает, что знаменитый святой Вульстан, епископ Вустерский, был особенно возмущен всякий раз, когда видел человека с длинными волосами. Он выступал против этой практики как крайне безнравственной, преступной и скотской. Он постоянно носил в кармане маленький нож, и всякий раз, когда кто-либо, согрешивший в этом отношении, становился перед ним на колени, чтобы получить благословение, он украдкой выхватывал его, отрезал прядь, а затем, бросая ее ему в лицо, велел состричь все остальное, иначе он отправится в ад.