«Уголки Ланкашира и Чешира: Заметки странника в графствах Палатината»

On the long plank hangs o’er the muddy pool,

That stool, the dread of ev’ry scolding quean.

По его частому использованию мы можем предположить, что в те дни женская часть населения не была ни очень любезной, ни очень добродетельной. Лонг-Миллгейт проходил параллельно Ирку, нерегулярная линия домов с небольшими участками сада позади, образующими границу с каждой стороны, а немного дальше вверх сельский переулок, затененный деревьями живой изгороди, ответвлялся вправо, известный как Милнерс-лейн — нынешняя Миллер-стрит. Ирк, чистый и сверкающий поток, был известен своими «сладкими угрями». Мастера Грамматической школы имели исключительные права на рыбную ловлю от Эшли-лейн до Хантс-Бэнк, и настоятель и члены Колледжа могли бы позавидовать их монополии, если бы сами не могли получить свою постную пищу из столь же чистых и хорошо зарыбленных вод Ирвелла, который тогда приятно скользил мимо, невинный от красителей и производственных отходов. В целом место представляло собой скорее полусельскую картину деревенского поселения, чем важный город, как представлял его Лиланд. Живописный, это правда, но он обладал многими неприятными чертами притом. Улицы и переулки были плохо вымощены и полны глубоких колей и глиняных ям, ибо каждый человек, который хотел глину для ремонта своего жилища, рыл яму перед своей дверью, чтобы добыть ее. Глаз также оскорбляли неприглядные выгребные ямы и навозные кучи, которые можно было увидеть у церковных стен, на мостах и, по сути, на каждом шагу.

THE COLLEGE, MANCHESTER.

Хотя некоторые из более отдаленных частей прихода были бесплодными и невозделанными, непосредственные окрестности города характеризовались многим, что было чрезвычайно красивым, с более диким видом прелести, усиленной естественными неровностями поверхности и большими массами листвы, частью старого Арденского леса, который простирался далеко. На севере парк Стренджвейс, с его тенистыми высотами, солнечными полянами и тенистыми лощинами, простирался в сторону Бротона, Читема и Ред-Бэнка. Рядом с ним был парк Коллихерст, с общиной, на которой горожане имели право пасти своих свиней и где городской свинопас ежедневно ухаживал за своим свиным стадом; и глубокая уединенная лощина, через которую Ирк вился своим извилистым курсом, его поверхность была испещрена тенями нависающих лесных орехов и кустарника; и дальше, обширные охотничьи угодья Блэкли, с их оленьими прыжками и гнездовьями орлов, цапель и ястребов. На юге находился величественный старый особняк Олдпорт, стоящий в парке площадью 95 акров, занимающий место Кэмпфилда и Каслфилда и доходящий до берегов Ирвелла, с большими парками Ордсала и Хулма с одной стороны и парками Гарратта и Анкотса с другой.

Едва ли можно сказать, что среди жителей преобладало очень высокое состояние цивилизации. Если они были бережливы и трудолюбивы, то, конечно, не очень утонченны, не наделены «острыми умами», как утверждал добрый Хью Олдхэм, и не отличались выдающимся моральным совершенством. Шумные и любящие посмеяться, они наслаждались играми на свежем воздухе и шумными видами спорта — дикое веселье дня часто сменялось еще более диким весельем вечера. Травля быков, борьба и петушиные бои были главными развлечениями, на «незаконные азартные игры» и «распутство» часто жаловались, а трактиры, в которые стекались более распутные, были сценами беспорядков и вражды, которые не только вызывали раздражение и скандал у более благонамеренных, но и угрожали общественному спокойствию в большей степени, чем мы можем сейчас легко себе представить. При таких обстоятельствах неудивительно, что они питали мало почтения к своим духовным пастырям, многие из которых, кстати, были лишь на степень менее невежественны и беспорядочны, чем они сами, ибо в те дни викарий Стретфорда держал трактир, ректор Чорлтона сводил концы с концами, занимаясь частным ростовщичеством, в то время как священник Блэкли был «довольно богат» на жалованье в 2 фунта 3 шиллинга 4 пенса в год.

Таким был Манчестер, церковным главой которого стал Ди. Как бы апатичен он ни был к духовным делам прихожан, вверенных его попечению, он отнюдь не был лишен энергии, когда дело касалось его собственных земных интересов. Едва он обосновался в Колледже, как мы видим, что он принимает на обед двух влиятельных арендаторов — сэра Джона Байрона из Клейтона и его сына, и торгуется с ними о цене сена еще до того, как трава фактически выросла. Месяц спустя он записывает «вступление во владение в Солфорде», и вскоре он оказался в судебном процессе с арендаторами Колледжа по поводу некоторых земель там. Арендаторы были источником неприятностей и часто нарушали ровный ход его жизни, в то время как сбор десятины также нередко был причиной беспокойства. Он жалуется на то, что «занят мелкими спорами, как с Холденом из Солфорда и арендаторами сэра Джона Байрона из Фэйлсворта», на «много беспокойства и споров по поводу десятины зерна в Хулме», на то, что «десятина зерна в Кромсолле» «подвергается сомнению и наполовину отрицается», а затем «совершенно отрицается», и на то, что он едет к сэру Джону Байрону «для спокойствия» и «поговорить с ним о споре между Колледжем и его арендаторами». Несмотря на эти печальные споры, у него были и приятные дни. Так, 26 июня (1596 г.), как он говорит нам:—

Граф Дерби с леди Джерард, сэром (Ричардом) Молино и его леди, дочерью леди Джерард, мастером Хотоном и другими, внезапно нагрянули ко (мне) после трех часов. Я сделал им «ученое угощение», и оно было принято хорошо. Я проводил его светлость и дам до Ардвик-грин в сторону Лайма, как дома мистера Ли, в 12 милях отсюда, и т.д.

Ди жаждал сочувствия и одобрения своих любимых схем и занятий, и, будучи человеком мира, он знал цену такой дружбе. Поскольку он, кроме того, был склонен к гостеприимству, нет сомнений, что «ученое угощение» было таким роскошным, какое только могла позволить кладовая Колледжа. Несколько дней спустя (5 июля) его посетили мистер Гарри Сэвилл, антиквар, и мистер Кристофер Сакстон, выдающийся хорограф, которые приехали, чтобы провести съемку города; и на следующий день Ди с Сакстоном и некоторыми другими поехали в Хоу-холл в Уитингтоне, особняк сэра Николаса Мосли, который в том же году стал покупателем поместья Манчестер. Съемка была завершена 10 июля, а 14-го Сакстон «уехал». Очень жаль, что ни одна копия работы Сакстона, насколько известно, не сохранилась; ибо подлинный план города в правление Елизаветы был бы ценным дополнением к топографическим записям Манчестера и позволил бы нам увидеть точно, какой прогресс был сделан в расширении города между тем временем и периодом Содружества, когда была проведена другая съемка — самая ранняя достоверная из существующих.

До конца первого года своего настоятельства Ди был приглашен применить силу, которой, как считалось, он обладал, для изгнания дьяволов; но он благоразумно отказался. Примерно за два года до этого пять членов семьи мистера Николаса Старки из Клеворта, в приходе Ли, стали демонически одержимыми через влияние, как говорили, чернокнижника по имени Хартли. Маргарет Байром из Солфорда, которая случайно гостила в Клеворте, заразилась недугом. Это произошло 9 января 1596–7 года; и в конце месяца она вернулась к своим друзьям в Солфорд, когда Ди стали настойчиво просить избавить ее от злого духа, который мучил ее. Настоятель, однако, отказался, сказав ее друзьям, что не будет практиковать никаких незаконных искусств, как они желают; но вместо этого посоветовал им «призвать некоторых благочестивых проповедников, с которыми он посоветуется относительно публичного или частного поста», и в то же время он резко отчитал Хартли за следование его запрещенному призванию. Возможно, неудача его предыдущей попытки изгнать духа в случае с «няней Энн Фрэнк» побудила его к здоровой осторожности, хотя его отказ сделал его непопулярным среди прихожан, которые были оскорблены тем, что он удерживает помощь, которую, как они верили, он мог оказать, и его пуританские коллеги воспользовались его непопулярностью, чтобы сделать его жизнь невыносимой. Оливер Картер, который занимал свою должность более четверти века и стал признанным главой пресвитерианской фракции в округе, был главным среди недовольных и, как обнаружил доктор, болезненным шипом в боку. Картер не любил алхимических философов так же сильно, как ненавидел папистских диссидентов, и осуждал общение настоятеля с миром духов как скандал для Церкви. Пресвитерианский член Колледжа мало уважал законно установленную власть, и его открытое сопротивление в вопросах церемоний уже приводило его к столкновению даже с осторожным и умеренным епископом Чаддертоном, который счел необходимым добиться некоторого подчинения церковному закону. Поэтому неудивительно, что он проявил мало уважения к авторитету пришельца, которого считал придворным шпионом и соответственно ненавидел. Он был постоянным источником раздражения, и на его строптивое поведение, его «дерзкое и очевидное неповиновение в Церкви» и упорную обструктивность часто жаловались, вот так—

22 января 1579 г. — Угроза Оливера Картера подать на меня в суд с повесткой из Лондона и т. д. была в эту субботу оглашена в церкви Роберту Клегу.

25 сентября. — Наглое и очевидное неповиновение мистера Оливера Картера в церкви.

26 сентября. — Он раскаялся, и было достигнуто некое примирение.

14 ноября. — Члены совета не пожелали выделить мне 5 фунтов стерлингов на оплату аренды моего дома, как то было пожаловано архиепископом; а наш устав предписывает наличие дома.

17 июля 1600 г. — Я велел членам совета явиться ко мне к девяти часам следующего дня.

18 июля. — Они пришли. Следует отметить великое примирение, неожиданное для человека, которое произошло в эту пятницу; ибо до полудня (между девятью и десятью часами), когда члены совета пребывали в сильном сомнении из-за моего тяжкого неудовольствия по причине их многократных злоупотреблений против меня, я принял их со всей мягкостью и показал большую часть того, чего я добился в Лондоне для блага колледжа, и сказал мистеру Картеру (уходящему), что должен поговорить с ним наедине. Роберт Ли (один из четырех клерков) и Чарльз Ли (брат Роберта и казначей) присутствовали при этом. Во-вторых, великая тяжба между жителями Реддича и мной была приостановлена, и мудрость мистера Ричарда Холланда. В-третьих, органы были допущены на определенных условиях. И в-четвертых, отставка мистера Уильямсона была принята, чтобы получить проповедника из Кембриджа.

Примирение было таким образом достигнуто, но прошло немного времени, прежде чем враждебные действия возобновились, ибо под датой 11 сентября мы находим —

Мистер Холланд из Дентона, мистер Джерард из Стокпорта, мистер Лэнгли и др., уполномоченные епископом Честера, наделенные властью епископом Честера, вызвали меня к себе в церковь около трех часов пополудни и вручили мне некие петиции, поданные против меня членами совета, чтобы я ответил на них до 18-го числа этого месяца. Я ответил им всем codem tempore (в то же время), и все же они дали мне возможность написать ответ на досуге.

Среди этих изматывающих тревог и непристойных споров с непокорными членами совета алхимические изыскания Ди не были заброшены. Он нашел другого медиума вместо Келли — Бартоломью Хикмана, который оказался почти таким же мошенником, хотя и не наполовину таким же умным, как его предшественник, и, потеряв доверие, Ди уволил его и сжег все записи о том, что он видел и слышал в чудесном магическом кристалле. На следующий день Роджер Кук, который ранее был на службе у философа и которому тот открыл «великую тайну эликсира соли металлов», предложил «все свое умение и силу в химических практиках». Его быстро поставили за работу, но юный Артур Ди случайно обнаружил среди его бумаг то, что казалось заговором против отца, и его обвинили в сговоре, на что Ди воскликнул: «О Боже, избавь нас от лукавого! Все было неверно истолковано, и мы благочестиво примирились»; и он снова мечтал о том, как «создает философский камень». По-видимому, однако, впоследствии он расстался с Куком, ибо перед смертью Хикман был возвращен в милость.

Хотя Ди был предан научным занятиям, не следует полагать, что смотритель пренебрегал своими официальными обязанностями или что он был хоть сколько-нибудь невнимателен к светским интересам коллегии. Его деловая точность и активное рвение в этом направлении, однако, не всегда встречали одобрение его соседей, или, по крайней мере, тех из них, кто оказывался сборщиками десятины или арендаторами колледжа. В мае года, последовавшего за его вступлением в должность, мы находим его вместе с его викарием, сэром Робертом Барбером (духовенство в те дни часто использовало приставку «сэр»), Робертом Тилси, приходским клерком, и «многими жителями города разных возрастов», совершающими тщательный обход границ прихода с целью определения его точных пределов — процедура, которая несколько встревожила мистера Лэнгли, ректора соседнего прихода Прествич, который усмотрел судебную тяжбу в беспокойстве Ди «во избежание неправомерного посягательства одного соседнего прихода на другой». По другому случаю он счел нужным отметить, что —

В полночь (22 января 1599 г.) ворота колледжа в сторону Хантс-холла упали, а часть стены обрушилась вниз по переулку —

«переулок» — это узкий проход, который вел от северной стороны церкви, мимо почтенного дерева, где травили быков, и мимо тюрьмы к мосту Ирк, тогда известному как Хантс-Бэнк, название, которое сохранялось до недавнего времени, когда оно было вытеснено нынешней Виктория-стрит. Здание ворот, которое, как было сказано ранее, одно время использовалось как работный дом, стояло на этой, западной стороне большого четырехугольного двора, а ворота выходили на Хантс-Бэнк. Хотя они давно исчезли, следы их былого существования все еще можно заметить в стене.

После отсутствия в Лондоне он нанес официальный визит в грамматическую школу, где «обнаружил великое несовершенство во всех и каждом из учеников, к великому своему огорчению» — запись, которую следует воспринимать как отражение деятельности доктора Когана, директора школы, чье время, по-видимому, было разделено между обучением молодежи и врачебной практикой. В августе 1597 года, когда «граф и графиня Дерби» поселились в Олдпорт-Лодж, Ди принимал их на «банкете в моих покоях в колледже в 4:30». Существует много других записей о визитах выдающихся особ, среди них сэр Юриан Ли из Адлингтона, предполагаемый герой баллады «Испанская леди»; сэр Джордж Бут, шериф Чешира; мистер Уортли из Уортли. Вероятно, также Кемден, историк, ибо записано, что когда этот выдающийся антиквар посетил город, Ди указал ему на надпись на некоторых римских древностях в Касл-Филд, относящуюся к фризской когорте, которая занимала там гарнизон. Раздавая угощения, бедный старик страдал от нехватки денег, его финансовые трудности были так же велики, как и всегда, и мы находим, что он брал займы под залог своего уменьшающегося запаса серебряной посуды и т. д. —

17 февраля 1597 г. — Передал Чарльзу Ли старшему (упомянутому ранее казначею колледжа) мою серебряную кружку с крышкой, всю в двойной позолоте, подарок графини Херефорд ее крестнице Фрэнсис, весом 22 унции, большого веса, чтобы заложить ее от своего имени Роберту Уэлшмену за 4 фунта стерлингов до срока в течение двух дней после Первомая. Моя дочь Кэтрин, Джон Крокер и я сам присутствовали при передаче и взвешивании ее в моей столовой — она была завернута в новый носовой платок.

Записано много подобных сделок — действительно, он, по-видимому, постоянно занимал деньги у своих друзей и почти так же часто одалживал им свои книги. Ди, безусловно, не был одним из тех, кто верит, что «переданное знание уменьшает запас учености», ибо он всегда был готов поставить свои литературные сокровища на службу другим, и часто встречаются записи о том, как он одалживал редкие и ценные труды тем, кого считал способными понять и оценить их.

Для него было некоторым облегчением, когда 2 декабря 1600 года его сын Артур получил грант на должность клерка капитула, хотя прежде чем он смог заплатить 6 фунтов стерлингов за патент, он

Одолжил у мистера Эдмунда Четема, школьного учителя (дяди Хамфри, основателя), 10 фунтов стерлингов на один год под залог серебряной посуды: две чаши, два кубка с ручками, все серебряные, весом 32 унции. Также два горшка с крышкой и ручками, двойной позолоты внутри и снаружи, весом 16 унций.

Денежные затруднения смотрителя держали его в немилости у прихожан, которые естественно смотрели с неодобрением на священнослужителя, не платившего по своим долгам, особенно когда, как они полагали, требовалась лишь самая малость близости с лукавым, чтобы позволить ему это сделать. Члены совета продолжали свою вражду, соседи становились все более недружелюбными, настойчивость кредиторов была гнетущей, и со всех сторон он был осаждаем подозрениями в колдовстве. Девять лет, проведенные в Манчестере, были самой жалкой частью его жизни. Не в силах вынести позора, прилипшего к нему, он подал прошение королю Якову, чтобы его предали суду, «и судебным приговором освободили от отвратительных обвинений», которые навлекли на него его астрологические и прочие изыскания; но осторожный преемник Елизаветы, который ненавидел его мистические занятия, не пожелал иметь с ним ничего общего. Утомленный борьбой, он покинул Манчестер в ноябре 1604 года и снова искал убежища в доме в Мортлейке. О последних годах его полной превратностей жизни известно мало, но и это немногое достаточно печально. Друзья прежних лет умерли или забыли его, а новое поколение придворных фаворитов оставило его доживать свои немногие оставшиеся дни в бедности, болезнях и запустении. После всех своих фокусов и заклинаний некогда высокомерный философ был доведен до такого жалкого состояния, что часто ему приходилось продавать некоторые из своих книг, прежде чем он мог получить средства на покупку еды. Предсказание графа Солсбери о том, что он «вскоре сойдет с ума», почти сбылось, ибо посреди своей нищеты, находясь на самом краю могилы, он возобновил свои оккультные практики, в чем ему помогал ранее отвергнутый Бартоломью Хикман. Наконец, в бедности и забвении, утомленный и изнуренный, жалкий обломок плохо прожитой жизни, он в 1608 году скончался в преклонном возрасте 81 года и был похоронен в алтаре церкви в Мортлейке без надгробия или иного памятника, чтобы сохранить его имя.

MORTLAKE CHURCH.

Из многочисленной семьи, которая когда-то собиралась у его очага, к моменту его кончины осталось немногие, смерть или отчуждение унесли почти всех. Его сын Майкл умер в младенчестве. Его деятельная, сварливая жена умерла 23 марта 1605 года. Из остальных семи детей Кэтрин была единственной, кто держался за него до последнего. Роуленд, завершив обучение в Манчестерской грамматической школе, получил стипендию в Оксфорде, но о его дальнейшей карьере ничего не известно, и, за исключением Артура, мы не можем проследить ничего из дальнейшей истории остальных. Артур, его первенец, некоторое время жил в Манчестере, а впоследствии практиковал как врач. Он женился на Изабелле, одной из дочерей Эдмунда Прествича из Халм-холла, а впоследствии был избран врачом Михаила III, первого царя России, и много лет прожил в этой стране, где его жена умерла 6 июля 1634 года, родив ему 12 детей. Вернувшись в Англию, он был приведен к присяге как врач Карла I и поселился в Норидже, где продолжал жить до своей смерти в сентябре 1651 года. Энтони а Вуд в своих «Афинах» упоминает, что Артур Ди, будучи стариком, говорил с полной уверенностью о доброте и искренности своего отца и утверждал, что в юности, когда тот посвятил его в некоторые из своих мистических занятий, он увидел достаточно, чтобы убедиться, что тот открыл много чудесных тайн и ему не хватало лишь средств, чтобы сделать их доступными. Сын, возможно, не был совсем беспристрастным свидетелем, но было бы несправедливо судить отца по меркам сегодняшнего дня.

Ди жил в эпоху, когда все верили в оккультные науки и в силу вызова посетителей из мира теней с помощью заклинаний и других таинственных средств. За полвека до своей смерти он был выдающимся человеком благодаря своей учености, красноречию и научным достижениям, и он, несомненно, был одним из великих светил своей эпохи. Кемден называл его nobilis mathematicus (благородный математик), и его вполне можно считать пророком искусств, которые Бэкон и Ньютон впоследствии должны были раскрыть. Зрелый ученый, хорошо сведущий в химии, математике и механике, и мастер всего круга свободных искусств, как они тогда понимались —

He sought and gathered for our use the true.

Он был одним из первых, кто принял теорию Коперника, и успешно выполнил работу по исправлению григорианского календаря. Он был, кроме того, хорошим лингвистом, искренним антикваром и прилежным исследователем тех записей, которые способствуют прояснению истории страны, и ему принадлежит заслуга первого предложения о создании «Национальной библиотеки» для сохранения тех древних писаний, в которых лежат «сокровища всей древности и вечные семена постоянного превосходства». Как бы парадоксально это ни казалось, при блеске и универсальности его гения в нем было много детской простоты; и его доверчивая натура часто подвергала его нечестным уловкам окружающих; в то время как его безрассудная расточительность, любовь к показной роскоши, долги и небрежность в методах, приносивших облегчение, держали его в постоянном беспокойстве. Он был частью эпохи, в которой жил, в том смысле, что увлекался алхимией, верил в лозу для поиска воды и был ревностным практиком астральной науки; но приходится опасаться, что его стесненные обстоятельства иногда побуждали его прибегать к трюкам и уловкам, которые его здравый смысл осуждал. Он был странной смесью гордости и мягкости, добра и доверчивости. Он учено беседовал с иностранными философами, ухаживал за своими маленькими детьми во время их болезней и утешал их в их детских горестях и печалях; вглядывался в сверкающие глубины своего магического зеркала и добродушно улыбался на ворчание своей сварливой жены; раздавал угощения и свободно болтал с аристократическими особами, которые искали его общества, и закладывал свое имущество, чтобы оплатить их развлечения; спорил с архиепископом и искал мира с неугомонным Картером и его непокорными соратниками; но мы охотно забываем слабости и причуды человека, когда вспоминаем гений и ученость философа. Со всеми своими недостатками Ди обладал большой добротой сердца, и хотя Манчестер, возможно, не получил большой выгоды от церковного надзора «Волшебника-смотрителя», он все же во многих отношениях был гораздо предпочтительнее нуждающегося шотландского придворного, которого король Яков назначил своим преемником.

BEESTON CASTLE.

ГЛАВА VI. ЗАМОК БИСТОН.

Путешественник, который когда-либо ездил на «Диком ирландце» между этим ульем промышленности, Кру, и древним городом на реке Ди, заметит слева от себя, на полпути между двумя местами, смелый выступ скалы, который резко поднимается с великой Чеширской равнины, с покрытыми плющом остатками древнего замка, примостившимися на его вершине. Лучшую позицию для крепости трудно себе представить. Она выглядит так, будто природа предназначила ее как место обороны; и, очевидно, Рэндл Бландевилл, граф Честерский, участник крестовых походов, думал так же, когда в те бурные дни, в которые пограничные земли были постоянной сценой борьбы и раздоров, и

Like volcanoes flared to heaven the stormy hills of Wales!

он выбрал ее в качестве места для одной из своих пограничных твердынь.

Избегая на этот раз «Ирландца», мы воспользуемся более удобным, если и более обыденным, «Парламентским», так как он позволяет нам сойти в Бистоне — ибо это то место, куда направлены наши шаги, и почти в пределах выстрела из лука от реликвии древних дней, которую мы ищем. Бистон — это не город, его даже трудно назвать деревней, домов так мало, и соседства как такового нет. Маленькая непритязательная железнодорожная станция не знает спешки и суеты и кажется почти стыдящейся нарушать сельское спокойствие; «Герб Толлемаша», уютная гостиница, стоящая под железной дорогой, приглашающе открывает свои двери; пара мирных фермерских усадеб, окруженных зелеными пастбищами и полями созревающего зерна, с кое-где чисто выбеленным коттеджем, наполовину скрытым среди деревьев и живых изгородей, — почти единственные жилища, которые мы можем видеть.

Несколько минут ходьбы по песчаной дорожке, которая вьется под деревьями и через залитые солнцем луга, где пасутся коровы и сенокосцы ворошат ароматную траву, приводит нас к подножию замковой скалы. Огромная масса песчаника, поднимающая свою неуклюжую форму над окружающей зеленью, кажется, доминирует над всем ландшафтом. Мало какие ориентиры более поразительны, и, когда вы приближаетесь, седая, изъеденная временем руина, венчающая вершину и выглядящая почти веселой и радостной в свежем утреннем солнечном свете, напоминает вам, только если не считать отсутствия воды, о тех живописных твердынях, которые венчают скалистые высоты вдоль одиноких участков Рейна —

High from its field of air looks down

The eyrie of a vanished race;

Home of the mighty, whose renown

Has passed and left no trace.

С северо-восточной стороны холм поднимается полого, но к югу и западу он резко взмывает с равнины, представляя собой массу зазубренной перпендикулярной скалы высотой триста шестьдесят футов. Если смотреть издалека, кажется, будто она была поднята каким-то конвульсивным усилием природы, а затем опрокинута, причем фундаменты стоят торчком. Держась левее, мы поднимаемся по тропе, крутой, грубой и к тому же каменистой. Кустарник, папоротник и дикая, старая, блуждающая ежевика окаймляют путь; и время от времени пугливая овца выбегает из какого-нибудь тенистого уголка и с удивлением смотрит на нас, когда мы проходим мимо. Дерн местами короткий и скользкий, ибо кролики держат его коротко подстриженным; и если бы не фрагмент выступающей скалы или ветка дерева, которая иногда предлагает свою дружескую помощь, мы находили бы подъем временами трудным и утомительным. Чуть больше чем на полпути вверх мы подходим к внешней линии укреплений, где был возведен небольшой домик, через который мы получаем доступ внутрь разобранных укреплений.

Руина полная, и на первый взгляд представляет лишь вид рассыпающихся масс бесформенной кладки, которые, пережив потребности, вызвавшие их к жизни, время облекло в печальнейшую красоту. Плющ пускает свои корни и цепляется с нежной цепкостью, высокая трава колышется, а крапива растет в густом изобилии; однако остатки настолько совершенны, что пытливый глаз археолога может легко различить их назначение, определить план и реконструировать в каждой детали. Внешний баллиум, который пронзен несколькими амбразурами, простирается в форме неправильного полукруга вокруг наклонных сторон, и там, где скала не перпендикулярна, около пяти или шести акров охвачено внутри этой площади. Вход настолько узок, что только один или два человека могут пройти через него одновременно — черта, которая указывает на грубый и беззаконный период его возведения, когда сила и безопасность были главными целями. Он охранялся квадратной башней, и остатки семи других башен или бастионов, по большей части круглых и похожих по виду на мавританские башни, которые стали такими обычными в Англии после возвращения баронов из крестовых походов, встречаются через нерегулярные промежутки. Сам двор — это большое, грубое пастбище, разбитое и неровное. Пара кенгуру резвится среди поросших мхом фрагментов, и несколько оленей тихо пасутся на зеленом дерне; но нет никакого живописного скопления руин или следа какого-либо ранее существовавшего здания, хотя когда-то это был оживленный улей жизни и работы. Ничего теперь не осталось, кроме нескольких заросших сорняками куч кладки, разрушенного донжона и небольшого внутреннего двора, который занимает самую высокую и самую недоступную часть скалы, покрывая площадь в один акр.

Донжон был ранее защищен и до сих пор отделен от внешнего двора широким, глубоким рвом, высеченным из цельной скалы, который простирается вокруг двух сторон и заканчивается у его обрывистого края. Сейчас он сухой и частично забит сорняками и мусором, и тропинка была проложена там, где раньше доступ давал только подъемный мост. Великий барбакан, хотя и без крыши и заброшенный, внушителен даже в своем распаде и дает отчетливое впечатление о своей былой силе и прочности. Он был защищен от луков и стрел, таранов и подобных машин примитивной войны, и, прежде чем «подлая селитра была вырыта из недр безобидной земли», должен был быть, исключая предательство изнутри, абсолютно неприступным. Круглые башни, которые фланкируют вход, одеты в самый зеленый и темный плющ, который смешивается с разрушенной массой, к которой он так любяще цепляется, и кажется ее частью, делая ее более живописной, чем она могла бы быть в дни своего гордого и первозданного великолепия. Стены имеют огромную толщину, и на лицевой стороне каждой, ближе к верху, где тесаная кладка не была разрушена, все еще можно различить своего рода аркадный орнамент. Раннеанглийская арка соединяет две башни, и под ней мы можем видеть пазы, в которых опускалась решетка, чтобы преградить вход и выход сомнительным или подозрительным посетителям. Вход, как и во внешний двор, очень узкий; пройдя через него, несколько ступеней, высеченных в скале из песчаника и стертых шагами многих поколений, ведут во внутренний двор, окруженный с двух сторон высокими стенами, из которых выступают большие бастионы, веками бросавшие вызов зимней ярости и радовавшиеся летнему солнечному свету. Интерьер теперь представляет собой пустое пространство, за исключением нескольких фрагментов кладки, которые служат для обозначения того, что когда-то было там. Это была цитадель, так сказать. В ней находился дом лорда-владельца замка (и скудным и грубым он, должно быть, был), внешний двор использовался как помещения для гарнизона. Здесь нам показывают колодезный дом и знаменитый колодец, из которого в былые времена обитатели черпали воду и который теперь является объектом притяжения для изумленных посетителей. Это замечательное сооружение, и оно многое говорит о настойчивости и мастерстве тех, кто его сделал. Глубина, как говорят, составляет не менее 366 футов — почти вдвое больше, чем у колодца в Карисбруке — вода, как полагают, находится на уровне Бистон-Брук, который течет недалеко от подножия замковой скалы. Широко распространено было предание, в которое до сих пор верят во многих сельских домах в этой местности, что на дне зарыто огромное количество сокровищ, брошенных туда во время особой нужды одним из ранних лордов Бистона; но эту историю можно отбросить как не имеющую под собой иного основания, кроме формирующей силы воображения. Воды в нем нет, и не было уже много лет из-за дренажа внизу, и долгое время он был забит мусором; но лет тридцать пять или сорок назад его расчистили до самого дна, когда единственными обнаруженными сокровищами были старая лопата и голова лисы. Мы заглядываем в темный свод, но мрак непроницаем; затем смотритель достает раму с несколькими зажженными свечами на ней, которую он опускает на веревке и блоке. По мере того как она медленно опускается, свет постепенно уменьшается, пока не становится крошечной точкой, и мы можем составить некоторое представление об удивительной глубине, на которую была вырыта скала. Сделав это, он, если это добавит вам удовольствия и вы готовы слушать, расскажет вам свою версию истории Бистона — отведет вас туда, где дворяне и знатные дамы устраивали свои пиры; покажет железные кольца, к которым в былые времена кавалеристы привязывали своих лошадей; а затем с обстоятельными подробностями расскажет легенду о потерянном сокровище и поведает вам, как давным-давно верного слугу опустили на дно колодца в надежде вернуть его, и что, когда его подняли обратно, он был безмолвен и умер, прежде чем смог раскрыть тайны, которые видел.

По смелости и красоте своего расположения Бистон, можно справедливо сказать, не имеет себе равных, и по широкому охвату страны, которым он обладает, он должен был, в дни дозора и охраны, быть превосходно приспособлен как для целей нападения, так и для обороны. С вершины славной старой реликвии мы можем охватить всю дугу горизонта, от бледно-голубых холмов Уэльса с одной стороны до коричневых вересковых пустошей, которые когда-то составляли часть великого леса Маклсфилд, с другой. Палатинат, который хвастается тем, что является Королевской долиной Англии, обычно считается плоским графством, и это в значительной степени верно, ибо лига за лигой широких, плоских, плодородных лугов простирается перед нами, но глаз, когда он устремляется вдаль, проходит над богатым разнообразием холмистой местности. Над округлыми лесами Деламера мы ловим взгляд на возвышенность, на которой когда-то стоял саксонский город Эддисбери, и смелые мысы Фродшем и Халтон, охраняющие берега Мерси; на востоке видны затененные высоты Олдерли, а дальше направо — ряд холмов, которые образуют барьер графства и отделяют его от района Пик в Дербишире; в то время как дальше на юг, где облако дыма лениво висит над ландшафтом, находится Кру, великий центральный пункт железнодорожного предпринимательства и железнодорожной индустрии. Сверкая в теплых лучах солнца слева, мы отмечаем величественную башню Честерского собора, гордо возвышающуюся над более скромными строениями, которые, подобно вассалам, собираются вокруг, и мы вспоминаем бурные времена, когда с его стен, в тот печальный сентябрьский день, злополучный Карл Первый, после мимолетного проблеска процветания, увидел своих галантных кавалеров, поверженных суровыми солдатами армии Кромвеля на Роутон-Мур, катастрофу, которая изменила судьбу короля и запечатала судьбу Бистона. Сзади можно смотреть вниз на широкие эстуарии Ди и Мерси, и вдоль великого западного рога Чешира, который простирается в сторону Ирландского моря. Левее горы Уэльса вырисовываются мрачно и таинственно, как всегда делают далекие горы, и простираются вдоль линии горизонта, пока их дальние вершины, смягченные смягчающей дымкой расстояния, едва можно отличить от лазурного купола вверху; смелую форму Моэль-Фаммау можно видеть заметно возвышающейся, и когда день ясен, те, кто наделен острым зрением, могут, говорят, различить даже пик Сноудона, кажущийся касающимся далекого западного неба.

Славен вид, который простирается вокруг. Какое богатство пасторальной прелести лежит перед нами, повсюду демонстрируя признаки плодородия и возделывания. Все в пределах границ — это зеленое и прекрасное пространство, состоящее из рощ и лугов, ровных луговых просторов и усеянных скотом пастбищ, которые радуются теплому солнечному свету, с маленькими деревушками, деревнями и тенистыми переулками, старыми усадьбами и церквями — памятниками прошлого, смешивающимися с жилищами современной жизни и деятельности. Природная красота повсюду, и глаз радуется ее разнообразию и простору. После неспешного созерцания сцены ум получает возможность занять себя деталями. Мы можем отметить изысканные контрасты цвета и приходящие и уходящие эффекты облачных теней, когда, подгоняемые самыми мягкими летними зефирами, они медленно гоняются друг за другом по лесам и зеленым полянам. Дремота летнего дня лежит глубоко, как транс, на сцене. Мычание коров на соседних лугах, резкий звук коростеля и мягкий мечтательный зов кукушки — единственные звуки, которые нарушают тишину. Банбери мерцает сквозь свою завесу из листьев далеко внизу под нами, и мы можем различить башню почтенной церкви, где лежат кости некоторых лордов Бистона и где до сих пор можно увидеть роскошные памятники, увековечивающие их имена. Впереди, почти у наших ног, находится канал Честер и Элсмир, сверкающий, как линия жидкого серебра, и железная дорога, по которой каждый день быстро скользит железный конь, идущий параллельно ему, — типы прошлых и нынешних способов передвижения. Белая дорога, которая пересекает их оба, ведет к Тарпорли, где есть древняя церковь (или, скорее, была, ибо за последние несколько лет она была почти полностью перестроена), и несколько памятников, которые вполне заслуживают осмотра. Рядом находится Уткингтон, на протяжении многих поколений дом гордой семьи Донов, наследственных главных лесничих Деламера, один из которых, Джон Дон, муж того пресловутого образца непревзойденного совершенства, прекрасной леди Дон, в 1617 году так мудро распорядился спортивными состязаниями Якова Первого, когда тот монарх предавался удовольствиям и трапезе в лесу, что, как говорит нам автор «Королевской долины», он «свободно почтил его рыцарским званием и украсил его дом в Уткингтоне своим присутствием»; но дом, который он украсил своим присутствием, стал сценой разгула и грабежа солдатами его сына, зал был разграблен, а серебро, драгоценности и бумаги вывезены силами роялистов вскоре после начала гражданской войны.

С западной стороны вид необычайно впечатляющий. Скала перпендикулярна, ее неровность смягчается только папоротниками и мхами, которые прикрепились к расщелинам и трещинам, а также кустарниками и деревьями, которые растут из зияющих камней. Вы смотрите вниз с головокружительной высоты на дорогу непосредственно внизу, где маленькие усадьбы и коттеджи кажутся уменьшенными до лилипутских размеров, а проезжающая груженая повозка выглядит не больше игрушки. Переводя взгляд в сторону юга, мы видим холмы Брокстон; ближе находится высокая возвышенность Станнер-Наб; а затем, отделенная лишь узкой долиной, самая заметная черта всего ландшафта — богато поросшая лесом возвышенность Пекфортон, увенчанная замком с его большим круглым донжоном и разбитой и живописной линией башен и башенок, которую лорд Толлемаш построил лет тридцать пять назад как репродукцию укрепленной твердыни раннего эдуардианского периода.

Исторические ассоциации Бистона придают более глубокий интерес красоте его природного окружения. Его летописи восходят ко времени Рэндла Бландевилла — Рэндла Доброго, как его иногда называют, — самого знаменитого из Честерских графов. Этот Рэндл унаследовал графство после смерти своего отца, Хью Сивелиока, в 1187 году и вскоре после этого женился на леди Констанции, вдове Джеффри Плантагенета, младшего сына Генриха II, матери юного принца Артура, которого король Иоанн жестоко предал смерти, — леди, с которой он впоследствии развелся. Это были бурные времена, в которые он жил, и он принял полное участие в волнующих событиях, которые тогда происходили; но, хотя он был одним из самых могущественных дворян страны, его власть обычно осуществлялась в интересах его законного суверена. Когда Ричард Львиное Сердце, возвращаясь из своих столкновений с неверными в Палестине, был задержан в плену в Австрии, а вероломный Иоанн, которому он доверил заботу о королевстве, подло пытался присвоить корону, граф Рэндл и его рыцари и вассалы, вместе с графом Феррарсом и другими, осадили его замок Ноттингем и доблестно отстаивали дело отсутствующего короля. После смерти Ричарда, когда Иоанн наследовал трон, он оставался верен ему, как и своему предшественнику, хотя у него хватило мужества упрекнуть его за насилие над женами и дочерьми знати. Впоследствии мы находим его принимающим участие в том памятном совете, который собрался на лужайке Раннимида, «окруженной короной Куперс-Хилл», который обеспечил права народа Англии и Великую хартию, которая до сих пор остается фундаментом их свобод, когда —

England’s ancient Barons, clad in arms,

And stern with conquest, from their tyrant King

(Then render’d tame), did challenge and secure

The charter of our freedom.

Когда тот памятный июньский день угас — когда Великая хартия была завоевана и задумчивая ночь, которая последовала, прошла — когда люди начали думать, что обещания, так легко данные, будут так же легко нарушены, и что уступки, вырванные силой, могут быть сохранены только силой оружия, Рэндл Бландевилл остался верен своему вероломному королю и защищал его дело против баронов и дофина Франции, которому они предательски предложили английскую корону.

Великий граф был тогда в зените своего могущества, и когда тиран Иоанн заплатил цену за чрезмерное увлечение персиками и новым сидром, он проявил себя твердым и верным защитником его сына, юного короля Генриха, и, вместе с графом Пемброком, сыграл главную роль в утверждении его на троне его отца и тем самым освобождении Англии от владычества чужеземца. Когда в королевстве воцарился мир, приняв крест во исполнение обета, который он ранее дал, граф отправился на Святую землю: —

To chace the Pagans in those holy fields

Over whose acres walk’d those blessèd feet

Which, many hundred years before, were nail’d

For our advantage on the bitter cross.

Он оставался в отсутствии около двух лет, в течение которых помогал при взятии Дамиетты; и сразу же по возвращении из своего крестового похода он приступил к возведению замка Бистон для большей безопасности своего палатината против набегов храбрых, но беспокойных валлийцев, с которыми у него ранее было много столкновений, привлекая к своей помощи тот сарацинский стиль архитектуры, который он нашел столь хорошо приспособленным для обороны и который так восхитительно представлен в покрытых плющом стенах и бастионах Бистона.

Рэндл Бландевилл был знаменитым воином и к тому же могучим строителем замков, ибо, в дополнение к восстановлению замка Деганви на Конуи, который был частично разрушен во время многочисленных конфликтов с принцем Лливелином, он построил замки Бистон в Чешире и Чартли в Стаффордшире. Он также основал и наделил средствами аббатство Серых братьев в Ковентри и религиозную обитель на берегах Чернета, недалеко от Лика, которой, по желанию своей жены, он дал имя Дье-ла-Кресс — «Да увеличит это Бог» — и перевел в нее цистерцианское братство аббатства Поултон, недалеко от Честера, которые нашли свой дом там слишком ограниченным и, вероятно, неудобно близким к Валлийским маркам — акт благочестия, который он был направлен совершить, как гласят старые монашеские легенды, своим дедом в видении. Он верил в сны, и, по-видимому, имел равную веру в благочестие монахов, ибо о нем записано, что, будучи застигнутым штормом в море по возвращении из своего крестового похода, и когда корабль находился в опасности затонуть, он отказывался протянуть руку помощи в его выравнивании до полуночи, когда, как он утверждал, монахи Дье-ла-Кресс будут молить Небеса от его имени; и что, следовательно, Бог тогда даст ему силу. Корабль был спасен, и, поскольку их молитвы, очевидно, так сильно помогли, можно предположить, что братья Дье-ла-Кресс были более чем обычно праведным братством.

Замки Бистон и Чартли были оба начаты в одном и том же году (1220), и чтобы покрыть расходы на их возведение, граф «взимал пошлину во всех своих владениях со всех таких лиц, которые проходили мимо них, с любым скотом, товаром или мерчендайзом». Причину возведения Бистона нетрудно найти. Валлийцы были беспокойными соседями, ибо хотя Рыжий король и рожденный в Англии Генрих — «Лев правосудия», как его называли, — пытались объединить их страну с Англией, они не были ни истреблены, ни порабощены, и долгие годы —

All along the border here

The word was snaffle, spur, and spear.

В этих пограничных столкновениях граф Рэндл однажды оказался запертым в замке Рудлан — тогда называвшемся Ротелент, — куда он отступил, и был сильно притесняем своими врагами. В это время его констебль Чешира, тот доблестный воин Роджер Лейси, барон Халтона, чья свирепость заслужила ему прозвище «Ад», случайно оказавшись в Честере, поспешно собрал всех нищих, менестрелей, развратных людей, блудниц и других беспорядочных персонажей, которые тогда собрались на ярмарке, и с этой шумной компанией выступил на выручку своему господину. Валлийцы, которые были так же встревожены видом такого множества, как французы видом Тальбота, сняли осаду и бежали; и граф, вернувшись в безопасности, в награду и в память о такой желанной службе, даровал своему верному последователю управление и лицензирование всех нищих, бродяг, странников и менестрелей в пределах своего графства, привилегию, которую Лейси в свою очередь передал своему стюарду Хью Даттону; и Даттоны из Даттона, его преемники, продолжали осуществлять это право до принятия Закона о бродягах несколько лет назад — обычай состоял в том, чтобы они или их заместители каждый год проезжали по улицам Честера к церкви Святого Иоанна, а менестрели Чешира играли перед ними; после чего их лицензии продлевались. После этого приключения был заключен мир (1222) между графом и Лливелином, принцем Северного Уэльса, который был счастливо скреплен браком в том же году племянника и наследника Рэндла, Джона Скота, графа Хантингдона, с дочерью Лливелина Еленой.

Рэндл Бландевилл, после того как удерживал графство в течение долгого периода в пятьдесят два года, умер в Уоллингфорде 26 октября 1232 года и был похоронен в церкви Святой Вербурги в Честере, а его сердце было помещено в аббатстве Дье-ла-Кресс. Не имея потомства, его племянник, сын его сестры, Джон Скот, наследовал ему; но он правил только пять лет, умерев в 1237 году, будучи, как обычно полагали, отравленным своей женой, валлийской принцессой.

Поскольку та любезная леди не родила ему детей, его обширные владения по праву должны были перейти к его сестрам; но король Генрих, не желая, как он сказал, «чтобы столь великое наследство было разделено между прялками», предусмотрительно взял графство в свои руки, а им дал другие земли взамен. В этой сделке нет сомнений, что король получил лучшую часть сделки, хотя, возможно, было бы лучше для его внука, если бы «прялки» были оставлены в невозмутимом владении своей собственностью; ибо в таком случае более чем вероятно, что Англии не пришлось бы оплакивать поражение при Бэннокберне, которое сделало Шотландию нацией.

Maidens of England, sore may ye mourn,

For your lemans ye have lost at Bannockburn.

Из сестер Джона Скота Маргарет, старшая, была бабушкой Джона Балиоля, который стал претендентом на корону Шотландии. Изабелла, вторая сестра, благодаря своему браку с Робертом ле Брюсом, лордом Аннандейла, имела внука — храброго и героического Роберта Брюса — «Брюса Бэннокбернского» и идола шотландского народа.

После того как Генрих III принял графство Честер, замок Бистон был оставлен на попечение кастелянов, и у жителей Чешира настали печальные времена; ибо Давид, сын принца Лливелина, пытался сбросить английское иго, и долгой и кровавой была борьба за свободу с одной стороны и за господство с другой — графство попеременно захватывалось и разорялось друзьями и врагами, пока почти каждый акр земли не был пропитан кровью сражающихся. В нападении, предпринятом королем в 1245 году, вся пограничная земля была опустошена, а солеварни были разрушены. Одиннадцать лет спустя графство было разграблено и опустошено валлийцами; и в 1256 году юный принц Эдуард, которому Генрих двумя годами ранее передал княжество, совершил свой первый проезд в Чешир, когда его замок Бистон был передан под начало Фулько де Орреби. Этот год был знаменательным, ибо до его конца валлийцы снова подняли восстание, когда принц Эдуард был вынужден отступить; но король двинул армию ему на поддержку, уничтожая урожай по мере продвижения и почти обезлюдив графство, когда, как записывает древний хронист Матвей Парижский, «вся граница была превращена в пустыню, жители были вырезаны мечом, замки и дома сожжены, леса вырублены, а скот уничтожен голодом».

День был недалек, когда Бистон должен был быть вырван у своего королевского владельца и оказаться гарнизоном солдат мятежного подданного. Борьба между Короной и баронами началась и продолжалась при различных обстоятельствах; но суверен был в конечном итоге повержен союзом амбициозных дворян. Соперничающие армии встретились при Льюисе, и в той лощине, которую теперь пересекает железная дорога, 14 мая 1264 года король увидел свою армию побежденной доблестным Симоном де Монфором, графом Лестерским, при поддержке сил валлийского принца Лливелина, а он сам, вместе со своим сыном принцем Эдуардом и королем римлян, попал в плен. На следующий день был заключен договор, известный как «мизе» Льюиса; но король и его сын были задержаны в качестве заложников, пока все спорные вопросы не будут урегулированы. В этом вынужденном мире Эдуард был вынужден актом, совершенным в Вудстоке 24 декабря 1264 года, сдать свое графство Честер, а вместе с ним и свой замок Бистон, победоносному де Монфору, в руках которого тогда фактически была сосредоточена администрация королевства.

Победа была недолгой; но она имела результат, который будет вечно памятным, ибо сразу после этого де Монфор созвал великий совет нации — первый, в котором мы отчетливо узнаем Парламент Англии; ибо он не только созвал баронов, прелатов и аббатов, но также вызвал двух рыцарей от каждого графства, двух граждан от каждого города и двух буржуа от каждого боро. Так был впервые введен демократический элемент — фундамент Палаты общин; и, как поет поэт-лауреат, Англия стала

A land of settled government,

A land of just and old renown,

Where freedom slowly broadens down,

From precedent to precedent.

Де Монфор был теперь в полноте своего могущества; но его возвышение было опасно для него самого. Его естественное и приобретенное превосходство вызывало зависть окружающих и привело к его собственному разрушению. Как когда свет ярче всего, так и тень всегда темнее, и его успех был конечной причиной его падения. Парламент, который возник из бурь гражданской войны, собрался 26 января 1265 года; и в мае следующего года принц Эдуард, благодаря быстроте своего коня, совершив побег из Херефорда, где он находился под «свободным надзором», поставил себя во главе многочисленной армии, и лояльные бароны быстро взялись за оружие. Глостер, Монмут и Вустер были последовательно взяты; сын де Монфора был побежден при Кенилворте; а затем победоносные роялисты двинулись к Ившему, чтобы дать бой отцу, который был там расквартирован. Сражение, которое длилось до ночи, было отмечено необычайной свирепостью; пощады не просили и не давали; Эйвон был окрашен кровью убитых; и, чтобы добавить ужасов, пока шла страшная резня, воздух потемнел, и шторм, подобного которому Англия редко видела, разразился над сражающимися. Дрейтон в своем «Полиольбионе» описывает ужасы того страшного дня —

Shrill shouts, and deadly cries, each way the air do fill,

And not a word was heard from either side but “kill!”

The father ’gainst the son, the brother ’gainst the brother,

With gleaves, swords, bills, and pikes were murdering one another.

The full luxurious earth seems surfeited with blood,

Whilst in his uncle’s gore th’ unnatural nephew stood;

Whilst with their charged staves the desperate horsemen meet—

They hear their kinsmen groan under their horses’ feet,

Dead men and weapons broke do on the earth abound;

The drums bedash’d with brains do give a dismal sound!

В роковой день 4 августа 1265 года узкий мост при Ившеме давал мало шансов на спасение от резни конницы Эдуарда, и когда шторм закончился и солнце зашло, бледная луна в ту теплую летнюю ночь сверкала на панцире галантного Симона де Монфора, чье изувеченное тело коченело на окровавленном дерне, чтобы на следующее утро быть отправленным несчастной вдове как свидетельство успеха роялистов; его старший сын, Генри де Монфор, лежал, растянувшись рядом с ним, и если бы не решительная храбрость нескольких преданных товарищей, которые унесли его раненое тело на своих щитах, Гай, младший, разделил бы их участь. Таков был ужасный конец одного из лордов Бистона — защитника английских свобод и инициатора нашего представительного парламента.

Когда стало известно, что принц Эдуард в поле, его чеширские сторонники немедленно взялись за оружие; и в воскресенье после его побега из Херефорда Джеймс де Одли и Юриан де Сен-Пьер овладели Бистоном и удерживали его от имени короля; и как только бой при Ившеме закончился, юный завоеватель со своей победоносной армией гордо промаршировал через холмистую местность и вдоль великой северной дороги к своей чеширской твердыне с ранеными Гаем де Монфором, Хамфри де Бохуном и Генри де Гастингсом в качестве пленников; и где по его прибытии Лукас де Танай, которого старший де Монфор сделал юстициарием Честера, и Симон, аббат церкви Святой Вербурги, пришли сдать город Честер, который тогда выдержал десятинедельную осаду, и просить королевского милосердия для себя. Все владения де Монфора, включая графство Честер, а вместе с ним и замок Бистон, были конфискованы за его мятеж и вернулись к короне; и 27 августа, через двадцать три дня после великой битвы, принц даровал хартию, подтверждающую баронам Чешира все привилегии, которые Рэндл Бландевилл ранее даровал им.

Королевское знамя с золотыми львами вновь затрепетало над зубчатыми стенами Бистона; для охраны был оставлен гарнизон, но, поскольку в стране воцарилось спокойствие, доблестный Эдуард отправился стяжать новые лавры под более солнечным небом Палестины. В 1269 году в Нортгемптоне он принял крест и в сопровождении нескольких могущественных вельмож отбыл на Святую Землю, где взял штурмом Назарет, одержал ряд побед над мусульманами и проявил личную доблесть, равную доблести Ричарда Львиное Сердце, а также военное искусство, которое было несравненно выше. В Акре он избежал отравленного кинжала вероломного сарацина благодаря самоотверженности своей королевы, которая, рискуя собственной жизнью, высосала яд из раны — по крайней мере, так утверждают старые хронисты, и мы не склонны отвергать столь трогательную историю, даже если она дошла до нас из испанского источника. Во время обратного пути он получил известие о смерти отца, но вместо того, чтобы немедленно вернуться, совершил триумфальное путешествие по Италии, перешел Альпы и направился ко двору Франции, где едва избежал смерти из-за предательства графа Шалонского.

По прибытии в Англию он вместе со своей супругой Элеонорой был коронован в Вестминстере 19 августа 1274 года. Едва отгремели празднества по случаю коронации, как он приступил к осуществлению великого плана, который задумал — объединению всего острова Британия в единую компактную монархию; Уэльс, его старое поле битвы, представлял в то время заманчивую возможность для начала завоевания. Лливелин, валлийский принц, хотя и обещал верность английской короне, отказался явиться на коронацию, после чего Эдуард направился в Честер, созвал своих сторонников и приготовился к походу против княжества.

Бистон вновь становится ареной суеты и оживления; закованные в латы воины снуют туда-сюда; знамена рыцарей, украшенные их отличительными гербами, развеваются на ветру; копья, шлемы и бургиньоты ярко сверкают на солнце — и эхо суровой старой крепости вновь пробуждается от звуков военных приготовлений, ибо армия была собрана, и все жаждали выступить в поход. Лливелин был вызван к королю в Честер, но отказался; его снова вызвали на парламент в Вестминстер, и он снова отказался явиться; тогда его земли были объявлены конфискованными, и Эдуард повел свое войско на его территорию. Осознавая свою неспособность противостоять более могущественным соседям в открытом поле, валлийцы отступили в горные твердыни, которые много раз позволяли их предкам отстаивать свою независимость от саксонских и норманнских угнетателей; но поскольку Эдуард успешно проник в самое сердце страны, Лливелин был вынужден подчиниться суровым условиям, которые победитель счел нужным навязать, что, к слову, оставляло побежденному принцу лишь суверенитет над Англси и районом Сноудона.