«Об искусстве чтения»

—пронизывающей дом, тонко внушенной самим акцентом речи его отца и матери. Что касается взрослого человека... Я родом из той части Англии [ред.: Корнуолл], где люди, во все мои дни, были странно озабочены религией и до сих пор озабочены; настолько, что вы едва ли можете взять местную газету и открыть колонку корреспонденции, как найдете какую-нибудь жаркую полемику, бушующую по поводу Свободы воли и Предопределения, Действительности священного сана, Первородного греха, Искупления многих или немногих:

Вперед, Справедливость, вперед, Милосердие! Вперед, Дуглас, вперед, Перси!

Но участники спора не пишут на языке, который использовали их отцы. Они, кажется, потеряли словарный запас и подобрали вместо него жаргон «желтой прессы», который не способствует четкому определению вопросов теологии. Масса всего этого полемического материала не более абсурдна, не более неистова, чем раньше: но в языке она потеряла свое достоинство вместе со своей простотой. Она потеряла окраску Писания, интонацию Писания, библейскую привычку.

Если я перейду от этого к отрывку из Баньяна, я беседую с человеком, который, хотя он читал мало других книг, впитал и пропитал Авторизованную версию в свои волокна так, что не может говорить иначе, как по-библейски. Послушайте это:

Что касается расположения этого города, он лежит как раз между двумя мирами, и первым основателем и строителем его, насколько я могу собрать по лучшим и самым достоверным записям, был некий Шаддай; и он построил его для своего собственного удовольствия. Он сделал его зеркалом и славой всего, что он создал, даже вершиной всего остального, что он сделал в той стране: да, настолько хорошим городом был Мансоул, когда был впервые построен, что некоторые говорят, что Боги при его основании спустились, чтобы увидеть его, и пели от радости...

Стена города была хорошо построена, да, настолько прочно и крепко была она связана и сплочена, что если бы не сами горожане, они не могли бы быть потрясены или разрушены вовек.

Или возьмите это:

Теперь, когда они шли и разговаривали, они заметили Мальчика, кормящего овец своего Отца. Мальчик был в очень бедной одежде, но с очень свежим и приятным лицом, и, сидя один, он пел... Тогда их Проводник сказал: Вы слышите его? Я осмелюсь сказать, что этот Мальчик живет более веселой Жизнью и носит больше той травы, называемой «успокоение сердца», в своей груди, чем тот, кто одет в шелк и бархат.

Я выбираю обычные отрывки, а не торжественные, в которых Баньян сознательно библействует. Но вы не можете не заметить акцент.

Это Баньян, конечно; и я далек от того, чтобы говорить, что рабочие люди, среди которых я вырос, на рыбном промысле или на сенокосе, говорили с магией Баньяна. Но я утверждаю, что у них был некий акцент; достаточный, чтобы быть похожими, в сознании ребенка, на рыбаков и рабочих, среди которых Христос нашел своих первых учеников. У них была великая простота речи, каденция, акцент. Но позвольте мне обратиться к Ирландии, где, хотя и не прямо из нашей английской Библии, подобный библейский акцент сохраняется среди крестьянства и, я надеюсь, неискореним. Я выбираю два предложения из книги «Воспоминания», недавно написанной выжившей из двух дам, которые вместе написали несравненного «Ирландского Р.М.». Первое было произнесено мелким земледельцем, которого спросили, почему его урожай картофеля не удался:

«Я едва ли мог сказать», — был ответ. — «Что бы это ни было, Бог разбросал их в болотистом месте».

Разве это не акцент Исайи?

Он свернет тебя в сверток и бросит, как мяч, в землю обширную.

Другое — это благословение, дарованное покойной мисс Вайолет Мартин нищенкой в Скибберине:

Конечно, вы всегда смеетесь! Чтобы вы могли смеяться перед лицом Славы Небесной!

VI Но теперь видишь, или кажется, что видишь, что мы, дети, в свое время читали Библию очень много, если нас поневоле учили читать ее разными плохими способами: из которых, пожалуй, худшим было то, что наши старшие вдалбливали все книги, все ее части как одинаково вдохновенные и, следовательно, равноценные. Конечно, это означало, среди прочего, что они вдалбливали все это буквально: но давайте не будем сентиментальничать по этому поводу. Ребенку действительно не причинило никакого вреда верить, что вселенная была создана за рабочую неделю из шести дней, и что Бог сел и посмотрел на нее в воскресенье, и вот, это было очень хорошо. Неделя — это довольно долго для ребенка, но определенное деление, завершающее законченную работу. Водопроводные краны дома обычно, по какой-то необъяснимой причине, ломались в выходные: водопроводчик приходил в понедельник и уносил свои инструменты в субботу в полдень. Эти маленькие аналогии действительно (я верю) помогают детскому уму, и вовсе не к его последующему ущербу. И я не буду просить вас слишком сентиментальничать по поводу вреда, причиненного ребенку обучением его тому, что кровожадный ревнивый Иегова из Книги Иисуса Навина столь же почтенен (будучи одним и тем же неизменно, «у которого нет изменения и ни тени перемены»), как Отец, «тот же Господь, чье свойство всегда проявлять милосердие», открытый нам в Евангелии, призываемый для нас на Евхаристии. Я самым серьезным образом считаю фатальным, если мы вырастаем и окаменеваем в такой вере. (Где у нас лучшее доказательство, чем в призывах, которые семья Гогенцоллернов возносила в любое время с августа 1914 года — и за годы до этого — к этой кровавой идентификации Бога христианского человека с Иисусом Навином?) Мой простой совет — не только читать Библию рано, но читать ее снова и снова: и если на третье или пятое прочтение она оставляет вас там же, где оставило первое — если вы все еще не получаете от нее исторического чувства расы, развивающей свою концепцию Бога — ну что ж, смысл совета потерян, и больше сказать нечего. Но по поводу этого дела с обучением детей Книге Иисуса Навина я в некотором сомнении. Несколько лет назад Комитет по образованию, председателем которого я случайно оказался, рассылал служителей религии по двое, чтобы проверить религиозное обучение, даваемое в начальных школах. Из двух, которые работали в моем непосредственном окружении, один был молодым священником Церкви Англии, медиевистом с пылкой страстью к ритуалу; другой — кротким конгрегационалистским священником, просто святым и смиренным человеком сердца. Они стали большими друзьями в ходе этих экспедиций, и они принесли такой отчет: «Положительно нечестиво позволять этим детям вырастать, будучи наученными, что нет никакой разницы в ценности между Иисусом Навином и святым Матфеем: что Бог Молитвы Господней — тот же самый, который повелел резню в Гае». Ну, возможно, это так. Видя, какими кровожадными могут быть старики в наши дни, искушаешься думать, что их едва ли можно поймать слишком рано и научить приличию, если не кротости. Но я не помню, чтобы в детстве чувствовал какой-либо ужас по этому поводу или какую-либо трудность в примирении двух концепций. Дети немного кровожадны, и я замечаю, что два тома покойного капитана Майн Рида — «Вольные стрелки» и «Охотники за скальпами» — только что нашли свой путь в «Мировую классику» и рекламируются рядом с «Сезам и лилии» Раскина и «О подражании Христу». Я оставляю вам обдумать это; добавив лишь это для предложения: что как еврей перерос свои примитивные племенные верования, так и совершенствующийся ум человека отбрасывает старые лохмотья примитивной доктрины, будучи на самом деле лучше своей религии. Вы все слышали проповедников, пытающихся показать, что Иаков был как-то лучше Исава. Вы все, я надеюсь, отвергли любое такое объяснение. Исав был джентльменом: Иаков — нет. Инстинкт молодого человека встречает эту стену, и пройти ее невозможно. Позже ум юноши осознает, что у автора истории Иакова племенной ум, и он предполагает повсюду, что для продвижения его племени многие вещи допустимы и даже восхитительны, которые более поздний и более городской ум отвергает как отвратительно хитрую практику. И история Иакова становится тем более ценной для нас исторически, чем больше мы осознаем, какой он герой для этого мягкого хрониста.

VII Но в другом, джентльмены, я уверен: что нас плохо учили в том, что эти книги, хотя нам проповедовали их как равноценные, держались в отдельных отсеках. Нас учили книгам Царств и Паралипоменон как истории. Пророки были Пророками, вдохновенными людьми, предсказывающими будущее, что они делали только случайно, как делает любой вдохновенный человек. Исайя никогда не ставился в связь со своим временем вообще; что означает все для нашего понимания Исайи, будь то Иерусалим или Вавилон. Мы пахали через Царств и Паралипоменон и составляли списки правителей с датами и главными событиями. Исайя был просто красивым письмом ни о чем, и исторически мы были озабочены им только для того, чтобы проверить какую-то надуманную ссылку на Мессию у того или иного евангелиста. Но нет, никогда не было действительно прекрасной литературы — как Исайя — сочиненной ни о чем: и в простом деле предсказания я сомневаюсь, что такие эксперты, как Задкиэль и Старый Мур, имеют чего бояться от любой Школы Письма, которую мы можем построить в Кембридже. Но если бы нас только учили читать Исайю одновременно с Книгами Царств, какой огонь это разожгло бы среди сухих костей наших исследований!

И сказал Господь Исаии: выйди навстречу Ахазу, ты и сын твой Шеар-яшув, к концу водопровода верхнего пруда, на дорогу к полю белильщика.

Ученые, конечно, знают политическое значение той знаменитой встречи. Но если бы мы только знали его; если бы нас только учили, что такое Ассирия — с ее последовательными монархами Тиглатпаласаром, Салманасаром, Саргоном, Сеннахиримом; и почему Сирия, Израиль и Египет пытались задобрить или принудить Иудею к союзу; какая разница (говорю я) этот отрывок значил бы для нас!

VIII Я смею сказать, в конце концов, что лучший способ — не беспокоить мальчика слишком рано и слишком сильно историей; что лучший способ — позволить ему сначала проноситься через Писание, как он мог бы через «Тысячу и одну ночь»: позволить ему брать книги такими, как они есть, лишь указывая, например, что Иов — великая поэма, Псалмы — великая лирика, история Руфи — прекрасная идиллия, Песнь Песней — совершенство восточной любовной поэмы. Ну и что тогда? Он, конечно, получит меньше «Субботнего вечера поселянина» в этом, и, конечно, больше правды Востока. Там он почувствует всю великолепную варварскую историю сам: стада Авраама и Лавана: поход сыновей Иакова в Египет за зерном: фигуры Ревекки у колодца, Руфи на сборе колосьев и Рицпы под виселицей: Сисары, склонившегося в усталости: Саула — великого Саула — у опоры шатра с драгоценностями в тюрбане:

Все его величественные мужские сапфиры и рубины, отважные сердцем.

Или рассмотрите — чтобы выбрать одну или две картины из огромной процессии — рассмотрите Мелхолу, царскую дочь Саула: как сначала ее выдают замуж за Давида, чтобы она стала для него ловушкой; как, любя его, она спасает ему жизнь, спуская его из окна и одевая изображение на кровати вместо него: как позже ее передают другому мужу, Фалтию, как Давид требует ее обратно, и она уходит:

И муж ее (Фалтий) пошел с нею, плача, до Бахурима. Тогда сказал ему Авенир: иди, возвратись. И он возвратился.

Или, еще позже, как отвращение берет ее, дочь Саула, когда она видит Давида, скачущего домой перед ковчегом, и как ее привязанность покончила с этим эмоциональным человеком с румяным лицом, столь склонным плакать в своей постели:

Когда ковчег Господень вошел в город Давидов, Мелхола, дочь Саула —

Отметьте три слова —

Мелхола, дочь Саула, смотрела в окно и увидела царя Давида, скачущего и пляшущего пред Господом; и уничижила его в сердце своем.

Вся история занимает около десяти строк. Ваш психологический романист в наши дни, имея остроумие придумать это, заставил бы ее покрыть по крайней мере 500 страниц.

Или возьмите конец Давида в первых двух главах Первой книги Царств, с ее рассказом о восточных интригах, заговорах, предательствах, убийствах в глубинах ужасного дворца, где старик умирает. Или прочитайте о Соломоне, его кораблях и строителях, и увидьте, как растет его Храм (как выразился Хебер), как высокая пальма, без звука молотков. Или прочитайте снова конец царицы Гофолии:

И когда Гофолия услышала шум стражи и народа, она пришла к народу в храм Господень. — И когда она посмотрела, вот, царь стоит у столба, как было заведено, и князья и трубачи при царе, и весь народ земли радовался и трубил трубами: И Гофолия разодрала одежды свои и закричала: измена, измена! — Но Иодай священник приказал сотникам, начальникам войска, и сказал им: выведите ее за ряды...

— И они возложили на нее руки; и она пошла по дороге, по которой кони входили в дом царя: и там была убита.

Пусть юноша прочитает это, говорю я, так, как оно написано; и как настоящий Восток — звук, запах, форма, цвет — вливается в повествование! — кимвалы и трубы, лиги песка, караваны, тянущиеся через жару, священник, солдаты и цари, идущие между ними к алтарю; кровь у подножия ступеней, кровь повсюду, запах крови, смешанный со специями, сандаловым деревом, навозом верблюдов!

Да, но как — если позволите слово — как наслаждение этим как великолепной литературой могло бы быть усилено ученым, который снизошел бы прошептать, из своих знаний, магическое слово здесь или там, ребенку, когда он читает! Например. —

Ни один ребенок — ни один взрослый человек с каким-либо чувством поэзии — не может отказать в слухе Сорок пятому псалму; тому, который начинается «Излилось из сердца моего слово благое» и погружается в гимн царского бракосочетания. Сначала (вы помните) певцы, сыны Кореевы, поднимают свой напев жениху, Царю:

Препояшься мечом твоим по бедру твоему, сильный... И в величии твоем процветай.

Или как мы слышим это в Книге общих молитв:

Удачи тебе с твоей честью... ради слова истины, кротости и праведности; и десница твоя научит тебя страшным вещам...

Все одежды твои, как смирна и алой и касия: из чертогов слоновой кости, которыми они обрадовали тебя.

Вскоре они обращаются к Невесте:

Слыши, дщерь, и смотри, и приклони ухо твое, и забудь народ твой и дом отца твоего... Вся слава дщери Царя внутри: ее одежда из золотого шитья.

Она приводится к царю в иносказательном убранстве: девы, подруги ее, будут сопровождать ее. И дщерь Тира будет там с даром. Вместо отцов твоих будут дети твои, которых ты можешь сделать князьями по всей земле.

Для кого (удивляется юный читатель, очарованный этим), для какой счастливой невесты и жениха был поднят этот славный напев? Теперь предположим, что именно здесь у него есть ученый, готовый сказать ему то, что вероятнее всего правда — что женихом был Ахав — что невеста, дочь Сидона, была не кто иная, как Иезавель, и стала тем, чем Иезавель сейчас является — с каким трепетом догадки звенели бы в его ушах два других отрывка истории?

И один мыл колесницу в пруду Самарийском; и псы лизали кровь его...

И когда он (Ииуй) вошел, он ел и пил и сказал: пойдите, осмотрите эту проклятую и похороните ее: ибо она дочь царя.

И пошли хоронить ее: но не нашли от нее ничего, кроме черепа, и ног, и ладоней рук ее.

Поэтому они вернулись и сказали ему. И он сказал: это слово Господне, которое Он изрек через раба Своего Илию Фесвитянина, говоря: на поле Изреельском псы съедят плоть Иезавели... так что (люди) не скажут: это Иезавель.

В другой лекции, джентльмены, я предлагаю продолжить аргумент и попытаться довести его до этой точки. «Как мы можем, имея это несравненное произведение, необходимое для изучения всеми, кто хочет писать по-английски, включить его в сферу кембриджского трипоса и при этом избежать оскорбления экспертов?»

ЛЕКЦИЯ IX

О ЧТЕНИИ БИБЛИИ (II) WEDNESDAY, APRIL 24, 1918 I

Мы закончили в прошлом семестре, джентльмены, на ноте протеста. Мы удивлялись, почему это так, что наша английская версия Библии находится под запретом школьных учителей, Советов по обучению и всех, кто разрабатывает курсы чтения и экзамены по английской литературе: что среди наших «предписанных книг» мы находим «Пролог» Чосера, мы находим «Гамлета», мы находим «Потерянный рай», мы находим «Опыт о человеке» Поупа, снова и снова, но «Книгу Иова» никогда; «Векфилдского священника» и «Элегию» Грея часто, но «Руфь» или «Исайю», «Премудрость Иисуса, сына Сирахова» или «Премудрость Соломона» никогда.

Я предлагаю сегодня утром:

(1) исследовать причины этого, насколько я могу их угадать и истолковать;

(2) разобраться с такими причинами, которые мы можем обнаружить или предположить;

(3) предложить сегодня некоторую простую первую помощь: и в другой лекции, взяв для эксперимента одну книгу из Авторизованной версии, некоторые практические способы включения ее в сферу нашего нового кембриджского трипоса. Это заставит меня быть определенным: и поскольку определенные предложения приглашают определенные возражения, этим методом мы скорее всего будем знать, где мы находимся, и является ли реформа, к которой мы стремимся, осуществимой или иллюзорной.

II Я попрошу вас тогда, во-первых, согласиться со мной, что Авторизованная версия Святой Библии является, как литературное достижение, одним из величайших в нашем языке; нет, за возможным исключением полных собраний сочинений Шекспира, самым великим. Вы, конечно, не будете отрицать этого.

Столь же мало, или меньше, вы будете отрицать, что глубже, чем любая другая книга — глубже даже, чем все сочинения Шекспира — гораздо глубже — она повлияла на нашу литературу. Здесь позвольте мне повторить короткий отрывок из моей предыдущей лекции (15 мая 1913 года, пять лет назад). Я процитировал несколько славных предложений, таких как:

Глаза твои увидят Царя в красоте Его, узрят землю отдаленную.

И будет каждый из них как защита от ветра и покров от непогоды, как источники вод в сухой земле, как тень от высокой скалы в земле жаждущей...

когда же тленное сие облечется в нетление и смертное сие облечется в бессмертие...

и процитировав их, я продолжил:

Когда нация достигла такой манеры дикции, этих ритмов для своих самых дорогих убеждений, литература, несомненно, установлена... Уиклиф, Тиндейл, Ковердейл и другие до сорока семи потрудились. Авторизованная версия, поставив печать на всем, поставила печать на нашем национальном стиле... У нее есть каденции, простые и возвышенные, но она так гармонизирует их, что голос всегда один. Простые люди — святые и смиренные люди сердца, такие как Исаак Уолтон и Баньян — имеют свои губы коснувшимися и говорят на более простом напеве. Гордые люди, ученые — Милтон, сэр Томас Браун — практикуют катящееся латинское предложение; но на ритмы нашей Библии они тоже опираются — «Великие мутации мира разыгрываются, или время может быть слишком коротким для наших замыслов». «Познакомься с Choragium звезд». «Нет ничего бессмертного, кроме бессмертия». Точный человек Аддисон не может превзойти одну притчу в краткости или в небесной ясности: две части антитезы Джонсона сводятся не более чем к этому: «Наш Господь вознесся под звук трубы; под звук трубы наш Господь вознесся». Библия контролирует своего врага Гиббона так же верно, как она преследует любопытную музыку легкого предложения Теккерея. Она во всем, что мы видим, слышим, чувствуем, потому что она в нас, в нашей крови.

Если это правда, или менее чем серьезно преувеличено: если английская Библия занимает это уникальное место в нашей литературе; если она одновременно памятник, пример и (лучше всего) источник английского языка в его чистоте, не стоячая вода, но быстрая, бегущая, целебная, освежающая, оживляющая; можем ли мы не согласиться, джентльмены, потребовать весомейшей причины, почему наши наставники должны продолжать огораживать храм и отводить фонтан в профессиональные каналы, запрещая ему свободно орошать нашу почву для изучения?

Это делается так самодовольно, что я не помню, чтобы встречал хоть один аргумент, выдвинутый в защиту этого; и поэтому я вынужден гадать. Какова может быть оправдывающая причина для эмбарго, которое на первый взгляд столь глупо и произвольно, если не бессмысленно?

III Не кроется ли это, быть может, в неком первобытном инстинкте табу; в суеверии, в поклонении фетишу, ограждающем священные предметы как нечто, о чем нельзя упоминать, и подкрепленном дурным пуританским представлением о том, что святыни ни в коем случае не должны приносить радость?

Если так, то я начну с того, что отошлю вас к грекам и их отношению к гомеровским поэмам. Мы, конечно, считаем Ветхий Завет более священным, чем Гомера. Но я сильно сомневаюсь, что он был для нас более священным, чем «Илиада» и «Одиссея» для древнего афинянина в его время. Для греков — и забыть об этом значит допустить самую плодотворную ошибку при работе с трагиками или даже с Аристофаном — для греков их религия, какова бы она ни была, значила невероятно много. Они построили на ней свой театр, чего мы уж точно не делаем; а это означает, что она проникла в их повседневную жизнь и пропитала их наслаждение ею, тогда как наша религия, безусловно, не влияет на нашу жизнь, делая ее забавной или приятной. Мы ходим в церковь по воскресеньям и списываем это как обряд; но если мы жаждем счастья со свободным сердцем, мы закрываемся пораньше и крадем несколько часов от рабочего дня. Мы противопоставляем религию и наслаждение, богослужение и праздник. Поскольку природа сильнее любых наших условностей, ухаживание утвердилось как допустимое в субботу, если не как субботний институт.

Теперь, греки были такими же рабами буквы своего Гомера, как любой старейшина «Auld Licht» — буквы посланий святого Павла. Никто не обвинит Платона в излишней симпатии к поэзии. И все же, я полагаю, вы найдете у Платона около 150 прямых цитат из Гомера, не говоря уже об аллюзиях, разбросанных по всем диалогам, часто в качестве текстов для долгих споров. Из этих цитат и аллюзий огромное количество кажется нам утомительно тривиальными — то есть, если мы не поставим себя на место эллинского ума. С другой стороны, Платон использует другие, чтобы подкрепить или проиллюстрировать свои глубочайшие доктрины. Например, в «Федоне» (§ 96) Сократ доказывает, что душа не может быть единой с гармонией телесных аффектов, будучи сама главным музыкантом, который управляет струнами:

«—почти всегда» [говорит он], «противодействуя им и принуждая их всяческими способами на протяжении всей жизни, иногда более сурово, с помощью лекарств и гимнастики; затем снова более мягко; — угрожая, а также упрекая желания, страсти, страхи, как будто разговаривая с вещью, которая не является ею самой; как Гомер в "Одиссее" изображает Одиссея, делающего это словами»

«Он ударил себя в грудь и так упрекнул свое сердце: Терпи, мое сердце; ты терпело и худшее».

«Он ударил себя в грудь и так упрекнул свое сердце: Терпи, мое сердце; ты терпело и худшее».

«Думаешь ли ты [спрашивает Сократ], что Гомер написал это с мыслью, что душа — это гармония, способная подчиняться аффектам тела, а не скорее природа, которая должна вести и подчинять их — сама по себе вещь гораздо более божественная, чем любая гармония?»

Грек, таким образом, будет использовать Гомера — свою Библию — детально в тонкостях поведения или широко в фундаментальных принципах философии или религии. Но в равной степени, поскольку для него это всегда поэзия, он возьмет — или, если привести в пример конкретных писателей, Аристотель и поздний грек Лонгин возьмут — один гекзаметр, чтобы проиллюстрировать мелкий стилистический прием или оборот речи, точно так же, как он выберет длинный отрывок или всю «Илиаду», всю «Одиссею», чтобы проиллюстрировать великое правило поэтического построения, фундаментальный принцип эстетики. Например, «Здесь», — говорит Аристотель, начиная доказывать, что эпическая поэма должна иметь единство сюжета, — «Здесь, повторяя то, что мы сказали ранее, мы имеем еще одно доказательство превосходства Гомера над остальными. Он не пытался иметь дело даже с Троянской войной во всей ее полноте, хотя это была цельная история с определенным началом, серединой и концом — чувствуя, по-видимому, что это слишком длинная история, чтобы охватить ее одним взглядом, или же она слишком усложнена разнообразием событий». И как Аристотель берет «Илиаду» — свою Библию — чтобы проиллюстрировать великое правило поэтического построения, так и поздний писатель его традиции — Лонгин — будет использовать ее, чтобы показать ядро и сущность поэтической возвышенности; как в своей знаменитой девятой главе, о которой Гиббон писал:

«Девятая глава... {из "О возвышенном" (PERI UPSOUS) Лонгина} является одним из прекраснейших памятников древности. До сих пор я знал только два способа критики прекрасного отрывка: один — показать путем точного анатомирования его отчетливые красоты и то, откуда они возникли; другой — праздное восклицание или общая похвала, которая ничего не оставляет после себя. Лонгин показал мне, что есть третий. Он рассказывает мне о своих собственных чувствах при чтении; и рассказывает их с такой энергией, что передает их. Я почти сомневаюсь, что более возвышенно: Битва богов у Гомера или апострофа Лонгина к Терентиану по этому поводу».

Что ж, позвольте мне процитировать вам в переводе предложение или два из этой главы, которые произвели на Гиббона такое впечатление, что почти предвосхитили знаменитое определение Уолтера Патера: «Почувствовать достоинство поэта, художника, высвободить его, изложить его — вот три этапа долга критика».

«В другом месте», — говорит Лонгин, — «я написал следующее: Возвышенное — это эхо великой души».

«Возвышенное — это эхо великой души». — Стоило повторить, не так ли?

«Ибо невозможно, чтобы люди с низменными и рабскими идеями и целями, преобладающими на протяжении всей их жизни, произвели что-либо достойное восхищения и бессмертия. Мы ожидаем, что великие слова сорвутся с уст тех, чьи мысли глубоки и серьезны... Послушайте, как величественно Гомер говорит о высших силах: "Как далеко человек видит глазами в дымку дали, сидя на утесе и глядя на винно-темное море, так далеко одним прыжком скачут ржущие кони Богов"».

«Он делает», [говорит Лонгин], «обширность мира мерилом их прыжка». Затем, после критики Битвы богов (слишком длинной, чтобы цитировать ее здесь), он продолжает:

«Гораздо выше отрывков, касающихся Битвы богов, те, которые представляют божественную природу такой, какая она есть на самом деле — чистой, великой и незапятнанной; например, то, что сказано о Посейдоне».

«Его далеко простирающиеся хребты, его лесные деревья дрожали в смятении, И его пики, и город троянцев, и корабли ахейского строя, Под его бессмертными стопами, когда Посейдон шел вперед. Затем над волнами он погнал: прыгали, резвясь перед Богом, Морские звери, которые восстали со всех сторон из глубин, ибо они узнали своего царя, И от восторга море разделилось, и вперед помчались колесничные кони».

А как же заканчивает Лонгин? Очень странно — очень странно, действительно, считаете ли вы трактат принадлежащим тому самому Лонгину, ритору и советнику Зенобии, которого император Аврелиан предал смерти, или предпочитаете верить, что это работа неизвестного автора первого века. Трактат продолжается:

«Точно так же законодатель иудеев [Моисей], человек недюжинный, сформировав и выразив достойное представление о могуществе Божества, пишет в самом начале своих Законов: "Бог сказал" — Что? "Да будет свет, и стал свет"».

IV Итак, здесь, господа, у вас есть Платон, Аристотель, Лонгин — все греки из разных государств — все трое выдающиеся люди, а двое — превосходящие выдающиеся, все трое и каждый в свое время и по очереди относятся к Гомеру с почтением как к Священному Писанию и все же наслаждаются им свободно как поэзией. Ибо, действительно, истинный греческий ум не помышлял отделять поэзию от религии, так как для истинного греческого ума почтение и свобода наслаждаться, вместе со свободой ума, которая помогает наслаждаться, были данью уважения одной и той же божественной вещи. У них не было профессионалов, не было пуритан, чтобы отгородить ее табу: и поэтому, когда последний и наименьший из троих, Лонгин, подходит к нашему Священному Писанию — возвышенной поэзии, в которой христианство читает своего Бога — его открытый ум сразу же признает ее поэзией и возвышенной. «Бог сказал: Да будет свет, и стал свет». Если Лонгин мог относиться к этому как к возвышенной поэзии, почему не можем мы, которые перевели ее и сделали своей?

V Запрещено ли нам это на том основании, что наша Библия непосредственно вдохновлена? Что ж, вдохновение, как заметил сэр Уильям Давенант и довольно остроумно доказал в своем предисловии к «Гондиберту», «опасный термин». Он опасен главным образом потому, что это относительный термин, термин степеней. Вы можете определенно сказать о некоторых вещах, что автор был вдохновлен, как вы можете удостоверить, что определенный человек безумен — то есть настолько полно и убедительно безумен, что вы можете приказать ограничить его свободу. Но довольно многие из нас, как говорят в моей части света, «не совсем», и один или двое из нас здесь и там в моменты могут иметь даже проблеск вдохновения. Так и с самой Библией: я полагаю, что немногие в наши дни стали бы утверждать, что она вся вдохновлена в равной степени. «Нет», можете сказать вы, «не вся в равной степени: но вся она непосредственно, как никакая другая книга».

На это я мог бы ответить: «Откуда вы знаете, что прямое вдохновение прекратилось с Откровением святого Иоанна Богослова и закрыло книгу? Может быть: но откуда вы знаете, и какая у вас власть говорить, что "Тинтернское аббатство" Вордсворта, например, или великое "Призвание любви" Браунинга не были непосредственно вдохновлены? Конечно, люди, которые их написали, были восхищены выше самих себя: и, если не непосредственно, то почему косвенно, и как?»

Но я останавливаюсь на краю болота и отскакиваю на более твердую почву. Наша Библия, в том виде, в каком она у нас есть, — это перевод, сделанный сорока семью людьми и опубликованный в 1611 году. Оригинал — и я все еще на твердой почве, потому что сейчас цитирую из «Кембриджской истории английской литературы» — «либо исходит от божественного вдохновения, как некоторые утверждают, либо, по мнению других, является плодом религиозного гения еврейского народа. С любой точки зрения авторы — высокоодаренные личности» [!] —

высокоодаренные личности, которые, несмотря на свои различия и прогрессивность, наблюдаемую в их представлениях о природе Бога, удивительно последовательны в основном содержании своих писаний и служат, в общем, для взаимного подтверждения и иллюстрации. В некоторых случаях это может быть связано с пересмотром более ранних произведений более поздними писателями, что таким образом привело более примитивные концепции в соответствие со зрелыми и глубокими взглядами; но даже в таких случаях более ранняя концепция часто поддается, без натяжки, более глубокой интерпретации и более полному изложению. Библия не является исключительно интеллектуальным достижением.

Я со всей серьезностью протестую, что писать о Библии таким образом — значит косвенно доказывать, что она никогда не оживляла вас своим светом; что, какова бы ни была ваша ученость, вы упустили то, что неученый Баньян, например, так восхитительно уловил — истинный ум книги. Автор, конечно, имеет дело с оригиналами. Давайте более смиренно сядем у ног переводчиков. «Высокоодаренные личности» или нет, то, что написали переводчики, было: «И сказал Бог: да будет свет», «Вышел сеятель сеять», «Царство Небесное подобно закваске, которую женщина взяла», «Ибо возмездие за грех — смерть», «Вострубит труба», «Иисус прослезился», «Поглощена смерть победою».

Позвольте мне процитировать вам для лучшего ободрения, а также для облегчения, отрывок из Мэтью Арнольда об Авторизованной версии:

«Эффект еврейской поэзии может быть сохранен и перенесен на иностранный язык, как эффект другой великой поэзии не может. Эффект Гомера, эффект Данте в значительной степени теряется в переводе, потому что их поэзия — это поэзия метра, или рифмы, или того и другого; и эффект их не является по-настоящему переносимым. Человек может создать хорошую английскую поэму с содержанием и мыслями Гомера и Данте, может даже попытаться воспроизвести их метр или рифму: но метр и рифма будут, по правде говоря, его собственными, и эффект будет его, а не эффект Гомера или Данте. Поэзия Исаии, с другой стороны, является, как известно, поэзией параллелизма; она зависит не от метра и рифмы, а от баланса мысли, передаваемого соответствующим балансом предложения; и эффект этого может быть перенесен на другой язык... Еврейская поэзия имеет, кроме того, эффект ассонанса и другие эффекты, которые, возможно, не могут быть перенесены; но ее главный эффект, ее эффект параллелизма мысли и предложения, может».

Я беру это из предисловия к его маленькому тому, в котором Арнольд признается, что его «главная цель — сделать так, чтобы Исаией наслаждались».

VI Различные литераторы, помимо Мэтью Арнольда, выступали за литературное изучение Библии, и особенно нашей английской версии, чтобы мы могли тем самым усилить наше наслаждение самой работой и, через это, наслаждение и понимание остальной английской литературы, начиная с 1611 года. Особенно среди этих защитников позвольте мне упомянуть мистера Ф. Б. Мани-Куттса (ныне лорда Латимера) и кембриджского человека, доктора Р. Г. Моултона, ныне профессора литературной теории и интерпретации в Чикагском университете. Об обоих этих писателях я скажу несколько слов. Но прежде всего и в целом, если вы спросите меня, почему все их призывы еще не возымели действия, я дам вам свой собственный ответ — вина, как обычно, лежит на нас самих — в нашей собственной вялости и нелюбопытстве.

Нет никакой реальной проблемы с табу, установленным профессионалами и пуританами, если у нас есть мужество пройти мимо него, как Христиан прошел между львами; нет никакой реальной тирании, которую мы не могли бы свергнуть, если бы это стоило того, одним толчком; нет никакой нужды нам «обвивать наш меч миртовыми ветвями». Какая бы тирания ни существовала, она выросла благодаря вполне благонамеренным трудам вполне благонамеренных людей: и, как я начал эту лекцию, говоря, я никогда не слышал ни одной серьезной причины, почему мы не должны включать части английской Библии в наш английский трипос, если мы того пожелаем.

Nos te, Nos facimus, Scriptura, deam.

Тогда почему мы не выбираем?

Чтобы ответить на это, мы должны (я полагаю) искать немного дальше. Библия — то есть корпус древнееврейской литературы, облаченный для нас в английский язык — приходит к нам в детстве. Но как она приходит?

Позвольте мне, развивая намек доктора Моултона, попросить вас представить том, включающий великие книги нашей собственной литературы, все переплетенные вместе в таком порядке: «Потерянный рай», «Происхождение человека» Дарвина, «Англосаксонская хроника», Уолтер Мэп, «О свободе» Милля, «Церковное устройство» Хукера, «Ежегодный регистр», Фруассар, «Богатство народов» Адама Смита, «Книга Страшного суда», «Смерть Артура», «Жизни лорд-канцлеров» Кэмпбелла, «Джонсон» Босуэлла, «Брюс» Барбура, «Путешествия» Хаклюйта, Кларендон, Маколей, пьесы Шекспира, «Освобожденный Прометей» Шелли, «Королева фей», «Золотая сокровищница» Палгрейва, «Опыты» Бэкона, «Стихотворения и баллады» Суинберна, «Омар Хайям» Фицджеральда, Вордсворт, Браунинг, «Sartor Resartus», «Анатомия меланхолии» Бертона, «Письма о мире с цареубийцами» Берка, «Оссиан», «Видение о Петре Пахаре», «Мысли о нынешних недовольствах» Берка, Куорлз, «Апология» Ньюмена, проповеди Донна, Раскин, Блейк, «Покинутая деревня», «Манфред», «Могила» Блэра, «Жалоба Деора», «Фестус» Бейли, «Искатель небес» Томпсона.

Представите ли вы затем, что в этом томе большинство имен авторов утеряны; что из немногих выживших ряд попал не на свои места; что Раскину, например, приписывается «Sartor Resartus», что «Laus Veneris» и «Dolores» приписываются королеве Елизавете, «Анатомия меланхолии» — Карлу II; и что, что касается названий, они никогда не были придуманы авторами, а комитетом?

Будете ли вы продолжать воображать, что вся поэзия напечатана как проза; в то время как все длинные абзацы прозы разбиты на короткие стихи, так что они напоминают маленькие отрывки, выставленные для разбора или анализа в экзаменационном листе?

Это устройство, как вы знаете, было впервые изобретено изгнанными переводчиками, которые опубликовали Женевскую Библию (как ее называют) в 1557 году; и для использования с кафедры, для удобства ссылок, для «выбора порции» у него есть свои очевидные преимущества: но это, в конце концов и в лучшем случае, очень примитивное устройство: и, со своей стороны, я считаю его самым смертоносным изобретением из всех для лишения книги внешнего сходства с литературой и превращения ее в подобие справочника — biblion a-biblion, как выразился Чарльз Лэм.

Мы закончили? Ни в коем случае. Осуществив все это, давайте поперчим результат курсивом и цифрами, напечатаем его в две колонки, с полем с обеих сторон, каждое поле изливает чернильный поток ссылок и перекрестных ссылок. Тогда, и только тогда, внешняя маскировка завершена — насколько это касается вас. Остается только назначить ее для чтения в церквях и обязать ребенка заучивать выбранные части наизусть по воскресеньям. Но вам еще предстоит представить, что сами авторы приняли участие в игре: что более поздние предполагают, что все более ранние все время предсказывали в туманной манере то, что они сами должны рассказать, и действительно писали главным образом с этой целью: так что Маколей и Адам Смит, например, постоянно прерывают нить своего рассуждения, чтобы подтвердить, что то, что они нам говорят, должно быть правильным, потому что Уолтер Мэп или автор «Видения о Петре Пахаре» предсказали это века назад.

Теперь взрослый человек — то есть сравнительно невосприимчивый человек — то есть опять же человек, вышедший из возраста, когда наслаждение Библией бесценно — вероятно, как-то обнаружил, что слово пророк не означает (вопреки вульгарному употреблению) «человек, который предсказывает». Он испытал слишком много пророков такого рода — особенно с 1914 года — и он слишком уважает Исаию, чтобы причислять его к ним. Он был влюблен, вероятно; он читал Песнь Песней: он очень сомневается, что, судя по доказательствам, Соломон был тем типом любовника, который написал эту Песнь, и он совершенно уверен, что когда любовник поет своей возлюбленной:

«Два сосца твои — как два косуленка, двойни серны. Шея твоя — как столп из слоновой кости; глаза твои — как есевонские пруды у ворот Бат-Раббима».

— он знает, говорю я, что это не описание Церкви и ее благодати, как дерзко утверждает заголовок главы. Но он ленив; слишком ленив, чтобы даже похвалить Пересмотренную версию за то, что она вычеркнула Соломона из Библии, назвав поэму Песнью Песней, опустив абсурдные заголовки глав и напечатав поэзию так, как поэзия должна быть напечатана. Старомодное расположение было для него достаточно хорошим. Или он идет в церковь на Рождество и слушает первое чтение, из которого старые переводчики сделали бессмыслицу, и, по крайней мере, в двух отрывках, полную бессмыслицу. Но, опять же, старая бессмыслица для него достаточно хороша; успокаивает, на самом деле. Он даже не совсем уверен, что Библию, выглядящую как любая другая книга, следует давать в руки молодым.

Во всем этом, я думаю, он неправ. Я уверен, что он неправ, если наш довод верен, что английская Библия должна изучаться всеми нами ради ее поэзии и ее чудесного языка, а также ради ее религии — религия и поэзия на самом деле неотделимы. Ибо тогда, по выражению Еврипида, мы должны облачить Библию в платье, через которое ее красота могла бы лучше всего сиять.

VII Если вы спросите меня, как? Я отвечаю — сначала умоляя вас помнить, что мы планируем форму книги для нашей цели, и что другие формы будут использоваться для других целей — что мы должны начать с самых простых изменений, таких как эти:

(1) Книги должны быть переставлены в правильном порядке, насколько это может быть установлено (и многое из этого было установлено). Мне сказали, и я вполне могу поверить, что это одним махом устранило бы массу путаницы в строго библейской критике. Но это не мое дело. Я знаю, что это очень помогло бы нашему литературному изучению.

(2) Я бы печатал прозу непрерывно, как проза обычно и правильно печатается: а поэзию — стихами, как поэзия обычно и правильно печатается. И я бы печатал каждую на странице в одну колонку, без каких-либо примечаний и ссылок, кроме необходимых, и тех, расположенных так, чтобы они не дразнили и не отвлекали глаз.

(3) Это расположение должно сохраняться, независимо от того, предписываем ли мы для Трипоса книгу в Авторизованном тексте или в Пересмотренном. Как правило, возможно — или как правило на несколько лет вперед — мы, вероятно, будем полагаться на Авторизованную версию: но для некоторых книг (и я привожу в пример «Иова») мы, несомненно, предпочли бы Пересмотренную.

(4) Со стихами мы должны, я считаю, пойти даже дальше, чем Пересмотрщики. Как вы знаете, большая часть поэзии в Библии, особенно та, что предназначалась для музыки, сочинена в строфической форме, или в строфе и антистрофе, с прелюдией и заключением, иногда с хоровым рефреном. Мы должны печатать их, я утверждаю, в их надлежащей форме, точно так же, как мы должны печатать английскую поэму в ее надлежащей форме.

Я закончу сегодня ярким примером этого, четырьмя строфами из 107-го псалма, позволяя себе использовать по желанию Авторизованную, Пересмотренную и версию Ковердейла. Каждая строфа, вы заметите, имеет двойной рефрен. Как отмечает доктор Моултон, один возносит крик о помощи, другой — восклицание хвалы после того, как помощь пришла. Каждый рефрен имеет последующий стих, который соответствующим образом меняет мотив и задает мотив следующей строфы:

(i)

Они блуждали в пустыне, в безлюдном пути; Не находили города для жительства. Терпели голод и жажду, Душа их истаевала в них. Тогда они взывали к Господу в скорби своей, И Он избавлял их от бедствий их. Он вел их прямым путем, Чтобы они могли идти к городу обитания. О, да славят Господа за милость Его И за чудные дела Его для сынов человеческих! Ибо Он насыщает душу жаждущую И душу алчущую наполняет благом.

(ii)

Те, кто сидят во тьме и в тени смертной, Будучи скованы скорбью и железом; Потому что они противились словам Божьим И презирали совет Всевышнего: Поэтому Он смирил сердце их трудом; Они падали, и не было помогающего. Тогда они взывали к Господу в скорби своей, И Он спасал их от бедствий их. Он вывел их из тьмы и тени смертной И расторг узы их. О, да славят Господа за милость Его И за чудные дела Его для сынов человеческих! Ибо Он сокрушил медные врата И рассек железные засовы.

(iii)

Безумные из-за своего беззакония И из-за своих неправд страдают, Душа их гнушается всякой пищей; И они приближаются к вратам смерти. Тогда они взывают к Господу в скорби своей, И Он спасает их от бедствий их. Он посылает слово Свое и исцеляет их, И избавляет их от погибели их. О, да славят Господа за милость Его И за чудные дела Его для сынов человеческих! И пусть приносят жертвы хвалы И возвещают дела Его с пением:

(iv)

Отправляющиеся на море на кораблях, Совершающие дела на великих водах; Сии видят дела Господа И чудеса Его в пучине. Ибо Он повелевает, и поднимает бурный ветер, Который возвышает волны его. Восходят до небес, Нисходят до бездн; Душа их истаевает в скорби. Они кружатся и шатаются, Как пьяный, И вся мудрость их исчезает. Тогда они взывают к Господу в скорби своей, И Он выводит их из бедствий их. Он превращает бурю в тишину, Так что волны его утихают. Тогда они радуются, что они спокойны; И Он приводит их к желанной пристани. О, да славят Господа за милость Его И за чудные дела Его для сынов человеческих! Да превозносят Его в собрании народном И славят Его в совете старейшин!

[Сноска 1: Я заимствую стих и частично прозу из перевода профессора У. Риса Робертса.]

ЛЕКЦИЯ X

О ЧТЕНИИ БИБЛИИ (III) MONDAY, MAY 6, 1918 I

Моя задача сегодня, господа, в основном практическая: выбрать конкретную книгу Писания и показать (если смогу), что она не только заслуживает того, чтобы ею наслаждались, в ее английском переводе, как литературным шедевром, потому что она остается в этом одеянии бесспорной классикой для нас, так же верно, как если бы она была впервые сочинена на английском языке; но что она может, для целей изучения, служить целям любой истинной литературной школы английского языка так же легко и так же полезно, как Пролог к «Кентерберийским рассказам» или «Гамлет» или «Потерянный рай». Я выберу «Книгу Иова» по нескольким причинам, которые будут приведены в ближайшее время; но прошу вас понять, что, беря ее в качестве яркой иллюстрации, я использую ее лишь для иллюстрации; что то, что может быть сделано с «Иовом», может, в некоторой степени, быть сделано с «Руфью», с «Есфирью», с «Псалмами», «Песнью Песней», «Екклесиастом»; с Исаией Иерусалимским, Иезекиилем, некоторыми из пророков; даже с Евангелием от Луки или посланиями святого Павла к Церквам.

Моя первая причина, таким образом, для выбора «Иова» уже была дана. Это самая яркая иллюстрация, которую можно найти. Многие из Псалмов достигают совершенства как лирические произведения: об экстазе страсти в любви, я полагаю, «Песнь Песней» выражает самое последнее слово. Есть главы Исаии, которые похищают саму душу и уносят ее ввысь. Ни в одной известной мне литературе короткие рассказы не рассказываются с такой сладкой строгостью искусства, как в евангельских притчах — я могу даже представить высокого и ученого художника слова, после того как он отверг их как божественные по многим причинам, в конце концов сдающегося их божественному мастерству. Но для высокой серьезности в сочетании с архитектонической обработкой в большом масштабе; для возвышенности концепции, работающей податливо в структуре, которая проста, сурова, полна, имея начало, середину и конец; для дикции, никогда не менее чем адекватной, постоянно правильной и поэтому нередко превосходной, когда тема, мысль и высказывание взлетают вместе и совершают одно чудо, я не могу назвать ни одной книги Библии, которую можно было бы сравнить с «Иовом».

Моя вторая причина заключается в том, что поэма, будучи краткой, емкой и довольно простой по структуре, может быть удобно истолкована; «Иов» — это то, что Мильтон точно назвал, «краткая модель». И моя третья причина (которую я не должен скрывать) заключается в том, что два писателя, которых я упомянул в своей последней лекции — лорд Латимер и профессор Р. Г. Моултон — уже сделали это за меня. Человек, который стремится к практике, должен использовать инструменты, которые сделали другие люди, если он использует их с должным признанием; и это признание я отдаю, отсылая вас ко II книге «Хартии поэта» лорда Латимера и к анализу «Иова», которым профессор Моултон предваряет свое «Литературное изучение Библии».

II Но у меня есть четвертая причина, из которой я мог бы сделать кажущуюся пятой, представив ее вам двумя разными способами. Те из вас, кто следил за некоторыми более ранними лекциями «Об искусстве письма», могут помнить, что они придавали очень мало значения метру как разделительной линии между поэзией и прозой, и никакого значения рифме. У меня есть искушение сегодня пойти дальше и утверждать, что чем масштабнее, чем возвышеннее ваш предмет, тем более неуместной становится рифма для него: и что эта неуместность возрастает в своего рода геометрической прогрессии по мере того, как вы переходите от односложной к двусложной и далее к трехсложной рифме. Позвольте мне изложить это серией примеров.

Мы начинаем без всякой рифмы:

«Привет, святой Свет, первенец Небес! Или Вечного совечного луча Могу ли я выразить тебя без упрека? ибо Бог есть свет, И никогда, кроме как в неприступном свете, Не пребывал от вечности».

Мы чувствуем в этом, как мы чувствуем в великом отрывке в «Гамлете» или «Короле Лире», что здесь стих, одновременно способный на высочайшую возвышенность и способный поддерживать свою тему, поднимать и опускать ее по желанию, с бесконечным ресурсом в скольжении и паузе цезуры, чтобы нести ее дальше и дальше. Мы чувствуем, что он адекватен также для совершенно простого прямого повествования, как в этом отрывке из «Смерти Бальдра»:

«Но с холма Лидскьяльв поднялся Один, Трон, с которого его глаз обозревает мир; И взошел на Слейпнира, и в темноте поскакал В Асгард. И звезды вышли на небе, Высоко над Асгардом, чтобы осветить путь домой Королю. Но яростно скакал Один, волнуясь сердцем; И быстро к Асгарду, к воротам, он приехал. И ужасно копыта Слейпнира звенели По кремнистому полу улиц Асгарда, И Боги дрожали на своих золотых ложах — Слыша, как гневный Отец возвращается домой — От страха, ибо как вихрь, Один пришел. И к воротам Вальхаллы он поехал, и оставил Слейпнира; и Слейпнир пошел в свое стойло: И в Вальхалле Один лег».

Теперь, о рифме был бы дураком тот, кто, имея в виду «Лисиду», или «Элегию» Грея, или некоторые хоры «Освобожденного Прометея», или страницу за страницей Виктора Гюго, утверждал бы, что она сама по себе враждебна, или является помехой, или даже чем-то меньшим, чем помощь возвышенности; или кто, имея в виду Данте, утверждал бы, что она сама по себе является каким-либо препятствием для непрерывной и устойчивой возвышенности. Но языки сильно различаются своим богатством рифм и различаются не пропорционально своему богатству словами: английский, например, бесконечно богаче итальянского по словарному запасу, но почти смехотворно беднее по двусложным или женским рифмам. Говоря в целом, я бы сказал, что пропорционально своему чудесному словарному запасу английский беден даже на одиночные рифмы; что слова «любовь», «истина», «Бог», например, имеют списки возможных аналогов настолько ограниченные, что ум, слыша слово «любовь», бежит вперед, чтобы сопоставить его с «голубем» или «выше» или даже с «движением»: и это дает ему чувство остановки, прислушивания, проверки, ожидания, что одинаково препятствует потоку Поупа в подражании Гомеру и Спенсера в попытке возвышенной и непрерывной истории собственного сочинения. Этого достаточно, чтобы перенести Чосера через любой пробел с «поистине, как я вам говорю» или «поистине, как я вам рассказываю»: но это делается ценой полной потери возвышенного. И это (я думаю) было действительно в глубине сознания Мильтона, когда в предисловии к «Потерянному раю» он защищал белый стих против «звенящего звука подобных окончаний».

Но когда мы переходим от одиночных рифм к двойным, которых у Данте был неисчерпаемый запас, мы находим английского поэта почти нищим; настолько почти нищим, что он должен достигать каждой новой рифмы с помощью трюка — который является фатальным для восторга, как у поэта, так и у слушателя. Позвольте мне привести в пример поэму, которая, задуманная для возвышенности, продолжает падать на землю из-за присущего машине изъяна — я имею в виду «Святого Павла» Майерса — поэму, которая, прекрасно задуманная, обдуманная, проработанная и переработанная в издании за изданием, была с самого начала обречена (на мой взгляд) техническим препятствием двусложной рифмы, которую поэт, к несчастью, выбрал. Я беру один из ее самых глубоко прочувствованных отрывков — отрывок, где святой Павел протестует против того, что его обращение принимается за мгновенное, полностью объяснимое чудесным видением, описанным в «Деяниях Апостолов»:

«Пусть никто не думает, что внезапно в минуту Все совершено и работа сделана; — Хотя с твоим самым ранним рассветом ты должен начать ее, Едва ли она была бы закончена в твоем закатном солнце».

«О, сожаление, борьба и неудача! О, дни пустынные и бесполезные годы! Обеты в ночи, такие яростные и тщетные! Жало моего стыда и страсть моих слез!»

«Как я видел в Аравии Орион, Видел, не видя, пока он не зашел снова, Знал ночной шум и гром льва, Тишину и звуки чудовищной равнины!»

«Как я преклонял колени с руками моего стремления, Поднятыми всю ночь в неотвечающий воздух, Ошеломленный и пораженный чрезмерным желанием, Пустой от полной агонии молитвы!»

«Что, — скажете вы, — и ты, который в Дамаске Видел великолепие, ответил на Голос; Так ты страдал и смеешь спрашивать нас, Павел из римлян, призывая нас радоваться?»

Вы не можете сказать, что я привел отрывок, который хоть сколько-нибудь не является прекрасным. Но не чувствуете ли вы, что человек, который ищет рифму к «Дамаску», на самом деле не имеет времени крикнуть «Авва, Отче»? Не прерывается ли ваш собственный восторг некоторым удивлением «Как он с этим справится»? И когда он поискал и ухитрился «спросить нас», откликаемся ли мы на восторг? Не впустил ли он — если я могу использовать восточный троп на этот раз — холодное дыхание ловкости в сад блаженства? Никто не может быть ловким и восторженным в один и тот же момент[1].

Что касается тройных рифм — рифм комика, у которого было много новостей с любопытными фактами о квадрате гипотенузы, или казуара, который съел миссионера на равнинах Тимбукту, с Библией, молитвенником, сборником гимнов тоже — они для шутников и удалены, насколько геометрическая прогрессия может удалить их, от любого «Потерянного» или «Возвращенного рая».

Она может звучать подлинно, время от времени:

«Увы! за редкость Христианского милосердия Под солнцем! О, это было жалко! Рядом с целым городом полным, Дома у нее не было!»

Но не часто: и, я думаю, никогда, кроме как в лирике.

III Так много, значит, о рифме. Мы подойдем к вопросу о метре, с помощью или без помощи рифмы, другим способом; и способом еще более практичным.

Когда Мильтон (решивший написать великий эпос) раздумывал над своим сюжетом, он некоторое время подумывал попытаться рассказать историю «Иова». Вы можете найти доказательства этого в рукописи, хранящейся здесь, в библиотеке Тринити-колледжа.

Вы найдете печатные доказательства в отрывке из его «Причины церковного управления»:

«Время сейчас не служит», — пишет он, — «и, возможно, я показался бы слишком расточительным, чтобы дать какой-либо определенный отчет о том, что ум дома, в просторных кругах своих размышлений, имеет свободу предложить себе, хотя и с самой высокой надеждой и труднейшими попытками; является ли та эпическая форма, о которой две поэмы Гомера, и те другие две Вергилия и Тассо, являются диффузной, а книга Иова — краткой моделью...»

Опять же, мы знаем, что «Иов» был одной из трех историй, обдуманных Шелли как темы для великих лирических драм, двумя другими были безумие Тассо и «Освобожденный Прометей». Шелли никогда не отказывался от этой идеи лирической драмы об Иове; и если Мильтон отказался от идеи эпоса, есть отрывки в «Потерянном рае», как есть отрывки в «Освобожденном Прометее», которые вполне могли быть написаны для этой другой истории. Возьмите строки

«Почему я насмехаюсь смертью и удлиняюсь До безболезненной боли? Как радостно я бы встретил Смертность, мой приговор, и стал землей Бесчувственной! как радостно я бы лег Как на коленях моей матери! Там я бы отдохнул И спал спокойно;...»

Что это, как спрашивает лорд Латимер, как не эхо слов Иова? —

«Ибо теперь я бы лежал и был спокоен; Я бы спал; тогда я был бы в покое: С царями и советниками земли, Которые строили пустынные места для себя... Там нечестивые перестают тревожить; И там утомленные в покое».

Мне нет нужды указывать, как точно, хотя и с двух почти противоположных углов, история Иова ударила бы в философию Мильтона и философию Шелли прямо в сердце. Что такое история страдающего патриарха, как не прямой вызов протестанту, такому как Мильтон (я использую это слово в его строгом смысле), оправдать пути Бога перед человеком? Это сама цель, в сумме, «Книги Иова», как это сама цель, в сумме, «Потерянного рая»: и поскольку обе поэмы могут только разработать оправдание длинными аргументированными речами, обе поэмы прискорбно терпят неудачу как реальные решения трудности. К этому я вернусь, а здесь лишь замечу, что qui s' excuse s' accuse: Бог, который может объяснить себя только с помощью длинных нотаций или длинных адвокатур, хотя он использует архангела в качестве адвоката, отдал половину своего дела неявным признанием того, что есть две стороны вопроса. И когда мы отложили в сторону поэтическую неспособность Творца, вынужденного к извинениям, остается то, что для Шелли Иегова, который ради своего рода пари позволил Сатане пытать Иова просто ради игры проверки его, был бы не лучше любого другого тирана; был бы злодейским Творцом, отвратительным, как Зевс из «Освобожденного Прометея».