«О выборе книг»

Речь нового лорда-ректора очень хорошо соответствовала случаю. В ней не было новизны. Новые истины — это не те дары, которые старые предлагают молодым; урок, который мы усваиваем последним, — это лишь полнота значения того, что было лишь частично понято вначале. Мистер Карлейль вывел вещи, достаточно знакомые каждому, кто читал его труды; там были старые банальности и старые истины, и, надо признать, смешанные здесь и там с ними старые ошибки. Время, однако, имеет свои компенсации, и если свежести юности, казалось, не хватало в речи ректора, то же самое было и с ее незрелостью. В речи мистера Карлейля была своеобразная мягкость, которая отразилась в простом языке, в который она была облечена. Главные уроки, которые он должен был внушить, заключались в том, чтобы избегать зубрежки и быть кропотливым, прилежным и терпеливым в приобретении знаний. Студенты не должны пытаться ознакомиться с внешними сторонами как можно большего числа вещей и «щеголять» силой своих приобретений, но считать вещь известной только тогда, когда она запечатлена в их уме. Доктрина — это лишь новое прочтение старой максимы, non multa sed multum, но она так же необходима сейчас, как и всегда. Еще более уместным для сегодняшнего дня был протест мистера Карлейля против представления о том, что университет — это место, где человек должен быть подготовлен к специальной работе по профессии. Университет, как он выражается, учит человека, как читать, или, как мы можем сказать более общо, как учиться. Функция такого места не в том, чтобы предлагать конкретные и технические знания, а в том, чтобы подготовить человека к овладению любой наукой, обучая его методу всех. Ребенок учится пользоваться своим телом, а не ремеслу плотника или кузнеца, и студент университета учится пользоваться своим умом, а не профессиональными знаниями юриста или врача. Приятно встретить сильное подтверждение доктрин, которые утилитаризм коммерческого и производственного века слишком склонен заставлять нас всех забывать. Мистер Карлейль по своим представлениям об академических функциях является по существу консерватором. Точность, различение, суждение — для него альфа и омега образовательной подготовки. Если человек научился познавать вещь саму по себе и в ее отношении к окружающим явлениям, он получил от университета то, что является его надлежащим долгом преподавать. Соответственно, мы находим, что он воздает должное бедному старому Артуру Коллинзу, который показал, что обладает этими ценными качествами в скромной работе по составлению пэра.

Новый лорд-ректор, однако, столь же консервативен в своем выборе инструментов обучения, сколь и в определении его целей. Языки и историю великих народов древности он ставит во главу угла, как любой другой педагог. Греки и римляне, говорит он эдинбургским студентам, — это «пара народов, сияющих в записях, оставленных ими самими, как своего рода столп, освещающий жизнь во тьме прошлых веков»; и он добавляет, что им было бы очень полезно понять, кем были эти люди и что они делали. Именно здесь, однако, старая ошибка мистера Карлейля всплывает среди его хорошо запомнившихся истин. Он цитирует Макиавелли — очевидно, соглашаясь сам с этим чувством, хотя он воздержался от того, чтобы просить согласия своей аудитории на него, — утверждение, что история Рима показала, что демократия не может постоянно существовать без периодического вмешательства диктатора. Возможно, если бы Макиавелли имел опыт столетий, прошедших с его дней, он счел бы нужным изменить свой вывод, и остается сожалеть, что восхищение, которое мистер Карлейль испытывает к великим людям истории, не позволяет ему верить в возможность политического общества, где каждый мог бы найти свою надлежащую сферу и долг, не нарушая порядка и естественной преемственности государства. Его суждение по этому вопросу подобно суждению человека, который знал паровую машину только до изобретения центробежного регулятора и был готов заявить, что ее механизм будет разрушен, если мальчик не будет всегда под рукой, чтобы регулировать давление пара.

* * * * *

Мы можем, однако, перейти от этого различия к другой доктрине мистера Карлейля, которая отмечает одновременно его независимость мышления и его уважение к опыту, где он провозглашает необходимость признания наследственного принципа в правительстве, если должна быть «какая-либо устойчивость в вещах». Таким же образом мы находим, что он почти оплакивает тот факт, что Оксфорд, некогда, по-видимому, столь прочно закрепленный, что был неподвижен, начал крутиться и метаться в водовороте новых идей.

Невозможно взглянуть на речь мистера Карлейля в пасхальный понедельник, не вспомнив орацию, которую его предшественник произнес, слагая полномочия прошлой осенью. * * * Мистер Карлейль столь же прост и практичен, сколь его предшественник был ослепителен и риторичен. Унция здравого смысла, цитирует новый лорд-ректор, стоит фунта духовенства, и, хотя он восхищается Демосфеном, он предпочитает красноречие Фокиона. Чуть позже он повторяет свою старую доктрину о добродетели молчания, оплакивает тот факт, что «лучшие нации в мире — английская и американская — уходят в ветер и язык», и протестует, что человека не следует считать мудрым, потому что он обильно изливал речь. Мистер Карлейль так часто внушал эти чувства в своих книгах, что не может быть никаких подозрений в arrière pensée в их высказывании сейчас, но контраст между ним и его предшественником, по меньшей мере, поучителен. Каждый, однако, в какой-то мере восполняет то, чего недостает другому. Никто не стал бы претендовать для канцлера казначейства на интенсивность силы его преемника, но в своей обильной энергии, своем широком сочувствии к народному движению и своей реальной, хотя и расплывчатой и неразборчивой вере в активность и прогресс современной жизни, он передает уроки доверия к настоящему и надежды на будущее, которые было бы плохо обменять на терпеливый и несколько печальный стоицизм мистера Карлейля.

Карлейль был еще в Шотландии 21 апреля, и там ему пришлось сообщить ужасную и торжественную новость о внезапной смерти той, кто была его верным и преданным спутником жизни в течение сорока лет.

Миссис Карлейль умерла в субботу, 21 апреля, при весьма своеобразных обстоятельствах. Она совершала свою обычную поездку в Гайд-парке около четырех часов, когда ее маленькая любимая собачка, бежавшая рядом с бромом, попала под карету. Она была очень напугана, хотя собака не была серьезно ранена. Она подняла собаку в карету, и кучер поехал дальше. Не получив никакого окрика или указания от своей госпожи, как это было обычно, он остановил карету и обнаружил ее, как он подумал, в припадке или больной, и поехал в больницу Святого Георгия, которая была неподалеку. Когда там обнаружили, что она, должно быть, была мертва уже некоторое время. Здоровье миссис Карлейль в течение нескольких месяцев было слабым, но не в состоянии, вызывающем беспокойство или тревогу.

В следующую среду ее останки были перевезены из Лондона в Хаддингтон для погребения там, и похороны состоялись в четверг днем. Мистера Карлейля сопровождали из Лондона (куда он вернулся сразу после получения этого торжественного известия) его брат, доктор Карлейль, мистер Джон Форстер и достопочтенный мистер Твистлтон. За похоронной процессией пешком следовало большое количество джентльменов, знавших миссис Карлейль и ее отца, доктора Уэлша, который пользовался высоким уважением в городе, где он практиковал медицину до своей смерти в 1819 году. Могила, которая является той же, что занимают останки доктора Уэлша, находится в центре разрушенного хора старого собора в Хаддингтоне. В соответствии с шотландской практикой, никакой службы не читалось, и мистер Карлейль бросил горсть земли на гроб после того, как его опустили в могилу.

* * * * *

Карлейль написал следующую эпитафию, которую нужно было поместить на надгробии его жены:

«Здесь также теперь покоится Джейн Уэлш Карлейль, супруга Томаса Карлейля, Челси, Лондон. Она родилась в Хаддингтоне 14 июля 1801 года; единственный ребенок вышеупомянутого Джона Уэлша и Грейс Уэлш, Кэплгелл, Дамфрисшир, его жены. В ее ярком существовании было больше печалей, чем обычно, но также мягкая непобедимость, ясность проницательности и благородная верность сердца, которые редки. В течение сорока лет она была верным и любящим помощником своего мужа и делом и словом неустанно продвигала его, как никто другой не мог, во всем достойном, что он делал или пытался сделать. Она умерла в Лондоне 21 апреля 1866 года, внезапно вырванная у него, и свет его жизни как будто погас».

Позднее в том же году, обремененный своим великим горем, Карлейль, тем не менее, счел своим общественным долгом выступить в защиту губернатора Эйра, когда подавление восстания на Ямайке вызвало столько споров и, казалось, разделило Англию на две партии. Он действовал как вице-президент Фонда защиты. Ниже приводится письмо, написанное мистеру Гамильтону Хьюму, в котором полностью изложены его взгляды на этот предмет:

Риппл-Корт, Рингвулд, Дувр,

23 августа 1866 г.

СЭР, Шум, поднятый против губернатора Эйра, кажется мне позорным для здравого смысла Англии; и если бы он основывался на какой-либо глубине убеждения, а не был скорее (как я всегда льщу себя надеждой, что это так) вещью слухов и сплетен, повторений и эха, по большей части исходящих только с зубов, я счел бы это дурным предзнаменованием для страны и ее высших интересов в эти времена. Что касается меня, весь свет, который до сих пор дошел до меня о мистере Эйре и его истории в мире, неуклонно ведет к выводу, что он справедливый, гуманный и доблестный человек, верный своим обязанностям повсюду, и обладающий недюжинной способностью их исполнять; что его недавние заслуги на Ямайке были великой, возможно, неисчислимой ценности, как, безусловно, они были сопряжены с опасными и ужасающими трудностями — что-то вроде случая «пожара», внезапно обнаруженного «в пороховом погребе корабля», посреди океана, где мгновения означают века, а жизнь и смерть зависят от вашего использования или злоупотребления мгновениями; и, короче говоря, что наказание и шум — это не то, что этот губернатор заслуживает от любого из нас, но честь и благодарность, и мудрое подражание (я добавлю далее), если возникнут подобные чрезвычайные ситуации, в большом масштабе или в малом, во всем, чем мы управляем!

Английская нация никогда не любила анархию и не была склонна растрачивать свое сочувствие на жалкие безумные мятежи, особенно такого бесчеловечного и полузвериного толка; она всегда любила порядок и незамедлительное подавление мятежей, а свои слезы приберегала для чего-то более достойного, нежели подстрекатели подобных бредовых и гибельных предприятий, уже получившие сполна за свое печальное усердие. Неужели же английская нация изменилась целиком и полностью? Я льщу себя надеждой, что нет, по крайней мере, не совсем; а лишь то, что некоторые ее разболтанные, поверхностные слои стали гораздо шумнее, но отнюдь не мудрее, чем бывали прежде.

Как бы то ни было, хотя я всегда, а в данное время особенно, испытываю крайнюю неприязнь к участию в комитетах или к тому, чтобы без нужды ввязываться в публичный шум, я немедленно заявляю — и чувствую, что как британский гражданин должен и обязан это сделать, — что вы можете рассчитывать на мое имя для вашего комитета и на любую пользу, которую оно может вам принести. С единственной надеждой на то, что многие другие британцы, куда более значимые в подобных делах, немедленно или постепенно последуют моему примеру; и что, в конечном счете, благодаря мудрым усилиям и настойчивости удастся предотвратить слепой и постыдный акт общественной несправедливости, а также вопиющую глупость — не говоря уже о том, ибо никто не в силах сказать или исчислить, какой жизненно важный ущерб по всей Британской империи может нанести такой пример, поданный всем колониям и губернаторам, которыми располагает Британская империя!

Боюсь, я не в состоянии обещать дальнейшую помощь, но вся тяжесть моих убеждений и добрых пожеланий — с вами; и если представится иная возможность быть полезным, у меня не будет недостатка в готовности в случае необходимости. Прилагаю свою лепту в ваш фонд. Имею честь оставаться искренне ваш,

Т. КАРЛЕЙЛЬ. Г-ну ГАМИЛЬТОНУ ХЬЮМУ, почетному секретарю «Фонда защиты Эйра».

В августе 1867 года Карлейль вновь нарушил молчание выступлением в стиле «Памфлетов последних дней» под названием «Стрельба по Ниагаре: а что потом?», опубликованным анонимно (хотя все, разумеется, знали, что это он) в журнале «Macmillan's Magazine». Вскоре после этого оно было переиздано отдельной брошюрой с дополнениями и именем автора на титульном листе.

В феврале 1868 года Карлейль написал несколько «Воспоминаний о сэре Уильяме Гамильтоне» в качестве вклада в «Мемуары» об этом выдающемся метафизике, составленные профессором Вейчем.

В ноябре 1870 года он направил в газету «Таймс» длинное и весьма примечательное письмо о франко-германской войне, которое перепечатано в последнем издании его собрания «Разнородных сочинений».

Два года спустя (в ноябре 1872 года) он добавил весьма прекрасное дополнение к «Народному изданию» своей «Жизни Шиллера», основанное на книге Заупе «Шиллер и семья его отца» и других более поздних книгах о Шиллере, появившихся в Германии.

Его последними литературными произведениями стали серия статей о «Древних королях Норвегии» и эссе «Портреты Джона Нокса», которые публиковались частями в журнале «Fraser's Magazine» в первые четыре месяца 1875 года. 4 декабря того же года Карлейль достиг восьмидесятилетия, и эта годовщина была отмечена некоторыми из наиболее выдающихся его друзей и почитателей чеканкой медали; профиль был выполнен г-ном Бемом, чья благородная статуя Карлейля, выставлявшаяся в Королевской академии в предыдущем году, заслужила столь много заслуженных похвал от г-на Рёскина и других. К медали прилагался адрес, подписанный подписчиками. Карлейль, по-видимому, был весьма тронут этой честью, которая застала его врасплох, и выразил свою признательность следующим образом:

«Это событие с медалью и официальным адресом друзей стало совершенно неожиданным, его следует принять как выдающуюся и особую честь, не имевшую доселе примеров в моей жизни... Вам... я адресую свои слова благодарности, которые, несомненно, глубоки и искренни, и прошу передать их всем добрым друзьям, столь прекрасно принявшим в этом участие. Пусть никто из вас не сомневается в том, что этот прекрасный жест — по результату, исполнению и замыслу — был для меня в высшей степени приятен, дорог и почетен, и что я сердечно благодарю каждого из вас за то, что вам было угодно сделать. Ваш изящный и благородный дар останется среди моих драгоценных владений и будет для меня символом чего-то еще более золотого, чем он сам, со стороны моих многих дорогих и столь великодушных друзей, пока я буду продолжать свой путь в этом мире.

Ваш и их, от всего сердца,

Т. КАРЛЕЙЛЬ. Последними публичными выступлениями Карлейля стали письмо по Восточному вопросу, адресованное г-ну Джорджу Говарду и напечатанное в «Таймс» 28 ноября 1876 года, и письмо редактору «Таймс» по поводу «Кризиса», напечатанное в этой газете 5 мая 1877 года.

Теперь он начал ощущать последствия своего преклонного возраста. С каждым годом и месяцем он становился все слабее. Его привычные пешие прогулки пришлось сократить, а затем и вовсе оставить. В эти последние годы за ним с любовью и благоговением ухаживала его племянница, Мэри Эйткен, ныне миссис Александр Карлейль. Осенью 1879 года он потерял своего брата, доктора Джона Эйткена Карлейля, переводчика «Ада» Данте.

Конец наступил наконец, после долгого и постепенного угасания сил. Великий писатель и человек благородного сердца мирно скончался около половины девятого утра в субботу, 5 февраля 1881 года, на восемьдесят шестом году жизни.

Его останки были перевезены в Шотландию и преданы земле на кладбище в Экклфехане, где покоится прах его отца, матери и других родственников. Он оформил то, что в шотландском праве известно как «акт о передаче имущества в дар» (deed of mortification), в силу которого завещал Эдинбургскому университету поместье Крейгенпутток, доставшееся ему через жену, для учреждения десяти стипендий на факультете искусств, которые должны были называться «Стипендиями Джона Уэлша». В своем завещании он передал книги, которые использовал при написании работ о Кромвеле и Фридрихе, Гарвардскому колледжу в Массачусетсе.

Менее чем через месяц после его смерти, с поспешностью, которую во многих отношениях следует оплакивать и которая вызвала немало осуждения, его литературный душеприказчик, историк г-н Джеймс Энтони Фруд, выпустил два тома посмертных «Воспоминаний», написанных Карлейлем частично в 1832 году, а частично в 1866–1867 годах. Первый раздел состоит из памятной записки, написанной сразу после смерти отца; второй содержит воспоминания о его давнем друге Эдварде Ирвинге, начатые на Чейн-Роу осенью 1866 года и законченные в Ментоне 2 января 1867 года. «Воспоминания о лорде Джеффри» были начаты на следующий день и закончены 19 января. Статья о Саути и Вордсворте, вынесенная в приложение, также была написана в Ментоне в период с 28 января по 8 марта 1867 года. «Воспоминания о жене», занимающие большую часть второго тома, были написаны на Чейн-Роу в течение месяца после ее смерти.

Из ранних портретов Карлейля три представляют особый интерес: 1. Эскиз в полный рост работы «Кроки» (Дэниела Маклиса), который вошел в галерею портретов журнала «Fraser» и был опубликован в июне 1833 года. (Оригинал этого эскиза сейчас хранится в коллекции Форстера в Южном Кенсингтоне.) 2. Эскиз графа Д'Орсе, опубликованный Митчеллом в 1839 году, весьма характерен для художника. Он был сделан в то время, когда ни один человек высокого положения не считался добропорядочным подданным, если не носил черный атласный шейный платок и сюртук фасона Питершем. Любимым же среди ранних портретов у самого великого автора был 3. эскиз Сэмюэла Лоуренса, гравированный для книги Хорна «Новый дух века», опубликованной в 1844 году. С тех пор как в моду вошла фотография, серия фотографий разной степени достоинства и успеха была выполнена г-нами Эллиотом и Фраем, а также Уоткинсом. Покойная миссис Кэмерон также сделала его фотографию в своем особом стиле, но она оказалась не столь удачной, как ее прекрасный портрет Теннисона. Картина маслом работы г-на Уоттса, выставлявшаяся лет пятнадцать назад и ныне также входящая в коллекцию Форстера в Южном Кенсингтоне, примечательна своей странной дикостью; но она вызвала большое неудовольствие у самого старого философа! В последнее время у нас появился примечательный портрет работы г-на Уистлера, который весьма эффектно уловил tout ensemble характера и костюма своего прославленного натурщика. Терракотовая статуя работы г-на Бема, выставлявшаяся в Королевской академии в 1875 году, получила столь заслуженную меру восторженных похвал от г-на Рёскина, что не нуждается в наших дополнительных дифирамбах. Она была превосходно сфотографирована с двух точек зрения г-ном Хеддерли с Райли-стрит в Челси.

Одним из лучших и наиболее удачных из многих изображений г-на Карлейля, появившихся в последнее десятилетие его жизни, был эскиз миссис Аллингем — это была и картина, и портрет, — изображающий почтенного философа в длинном живописном халате, сидящим на стуле и углубившимся в фолиант в саду позади причудливого старого дома в Челси, который отныне, пока он стоит, будет ассоциироваться с его памятью. Рядом с ним на траве лежит длинная глиняная трубка («церковный староста»), которую он курил в свежем утреннем воздухе. Так что в целом, насколько это под силу живописному, графическому и фотографическому искусству, черты, облик и телесное подобие Карлейля будут так же хорошо известны будущим поколениям, как и нашему собственному.

* * * * *

Впечатление от его блестящей и красноречивой речи, хотя оно, возможно, и останется еще по меньшей мере полвека более или менее живым у некоторых представителей нового поколения, удостоившихся чести слышать ее, конечно, постепенно сотрется. Но вряд ли можно предположить, что богатое наследие его длинного ряда трудов — исторических, биографических, критических — можно считать чем-то иным, кроме как постоянным, в котором каждое последующее поколение будет находить свежую радость и наставление. Серия ярких картин, оставленных им в «Французской революции», в «Кромвеле», во «Фридрихе», вряд ли устареет или перестанет быть привлекательной; и вряд ли такая сила словесной живописи будет скоро сравнима или когда-либо превзойдена. Соль юмора, которой приправлено почти все им написанное (тот легкий юмор, что освещает и играет на самых мрачных и суровых его страницах), также послужит тому, чтобы сохранить его сочинения свежими и читабельными. Многие из его dicta и мнений, несомненно, будут все чаще подвергаться сомнению, особенно в тех его работах, которые носят скорее дидактический, чем повествовательный характер, и в отношении предметов, в которых он по привычке, по складу ума и по той предвзятости, от которой не могут полностью освободиться даже величайшие, был неспособен судить широко или здраво — таких, например, как сфера и функции живописи и изящных искусств в целом, ценность современной поэзии или работа конституционных и парламентских институтов.

РИЧАРД ХЕРН ШЕПЕРД. Chelsea, June, 1881.

О ВЫБОРЕ КНИГ.

[Иллюстрация]

РЕЧЬ, ПРОИЗНЕСЕННАЯ ПЕРЕД СТУДЕНТАМИ ЭДИНБУРГСКОГО УНИВЕРСИТЕТА, 2 АПРЕЛЯ 1866 ГОДА.

ГОСПОДА,

Я принял должность, на которую вы меня избрали, и теперь мой долг — поблагодарить вас за оказанную мне великую честь. Ваш энтузиазм по отношению ко мне, признаюсь, сам по себе очень прекрасен, как бы нежелателен он ни был в отношении объекта этого энтузиазма. Это чувство, почетное для всех людей, и оно хорошо знакомо мне самому, когда я был в положении, аналогичном вашему. Я могу лишь надеяться, что оно сохранится до конца — это благородное желание чтить тех, кого вы считаете достойными чести, и что вы станете все более избирательными и разборчивыми в выборе объекта этой чести; ибо я прекрасно понимаю, что по мере вашего продвижения вперед вы измените свои мнения обо мне и о многом другом. (Смех и аплодисменты.) Прошло пятьдесят шесть лет с того самого ноября, когда я впервые вошел в ваш город мальчиком, которому не было еще и четырнадцати, — пятьдесят шесть лет назад, — чтобы посещать здесь занятия и получать знания всякого рода, не знаю какие, с чувствами изумления и благоговейного ожидания; и теперь, после долгого, долгого пути, вот к чему мы пришли. (Аплодисменты.) Есть что-то трогательное и трагическое, и в то же время прекрасное в том, чтобы видеть, как третье поколение, так сказать, моей дорогой родной земли поднимается и говорит: «Что ж, ты не совсем недостойный работник в винограднике: ты прошел через множество превратностей судьбы и имел много судей». Как гласит старая пословица: «У того, кто строится у дороги, много хозяев». Мы должны ожидать разнообразия судей; но голос молодой Шотландии, звучащий через вас, действительно имеет для меня некоторую ценность, и я приношу вам за него большую благодарность, хотя и не могу описать вам свои эмоции, и, возможно, они будут гораздо более понятны, если выразить их молчанием. (Аплодисменты.)

Когда мне предложили эту должность, некоторые из вас знают, что поначалу я не очень-то стремился ее принять. Меня учили верить, что существуют более или менее определенные важные обязанности, которые будут в моей власти. Это, признаюсь, было моим главным мотивом при вступлении в нее — по крайней мере, в примирении с возражениями, которые возникают к таким вещам; ибо если я могу сделать что-то, чтобы почтить вас и мою дорогую старую Альма-матер, почему бы мне этого не сделать? (Громкие аплодисменты.) Что ж, но практически вникнув в дело, когда должность фактически перешла в мои руки, я обнаруживаю, что для меня становится все более неопределенным и туманным, есть ли вообще много реальных обязанностей, которые я могу исполнить. Я живу в четырехстах милях от вас, в совершенно иных условиях; и мое слабое здоровье — которое уже много лет накапливается во мне — и полное незнание таких предметов, которые касаются ваших здешних дел, — все это наполняет меня опасением, что на этот счет я действительно не могу сделать ничего, заслуживающего хоть малейшего внимания. Вы можете, однако, рассчитывать на то, что если возникнет какая-либо подобная обязанность в любой форме, я приложу все свои самые верные усилия, чтобы сделать все, что правильно и подобает, согласно моему лучшему суждению. (Аплодисменты.)

Тем временем, обязанность, которая у меня есть сейчас — которая могла бы быть очень приятной, но которая совсем наоборот, как вы можете себе представить, — это обратиться к вам с несколькими словами по некоторым предметам, более или менее родственным тем занятиям, которыми вы увлечены. На самом деле, я намеревался высказать несколько разрозненных наблюдений — разрозненных в плане порядка, я имею в виду, — в том виде, в каком они могут прийти мне в голову, — истины, которые есть во мне относительно дела, которым вы заняты, гонки, в которую вы вступили, что это за гонка, которую вы, молодые джентльмены, начали, и на какую арену вы, вероятно, попадете в этом мире. Я должен был, полагаю, по обычаю, записать все это на бумаге и зачитать. Это было бы гораздо удобнее для меня в данный момент (смех), но когда я попытался писать, я обнаружил, что не привык писать речи и что у меня это не очень хорошо получается. Поэтому я отбросил это и решил довериться вдохновению момента — просто тому, что придет на ум первым. Вам, следовательно, придется принять то, что готово, что идет прямо от сердца, и вы должны просто принять это в качестве компенсации за любой хороший порядок расположения, который мог бы в нем быть.

Я постараюсь не говорить ничего, что не является правдой, насколько смогу, и это почти все, за что я могу поручиться. (Смех.) Советы, я полагаю, молодым людям — да и всем людям — очень редко высоко ценятся. Существует огромное количество советов и очень мало верного исполнения. И разговоры, которые не заканчиваются никаким действием, лучше вообще подавлять. Поэтому я не буду много давать советов; но один совет я должен вам дать. Это, по сути, резюме всех советов, и вы, смею сказать, слышали его тысячу раз; но я, тем не менее, должен дать вам услышать его в тысяча первый раз, ибо это в высшей степени верно, верите вы в это сейчас или нет, — а именно, что превыше всего интерес вашей собственной жизни зависит от того, чтобы быть усердным сейчас, пока еще называется «сегодня», в этом месте, куда вы пришли получать образование. Усердным! Это включает в себя все добродетели, которые может иметь студент; я имею в виду включить в это все качества, которые ведут к приобретению реальных знаний и совершенствованию в таком месте. Если вы мне поверите, вы, кто молоды, — ваше время — золотая пора жизни. Как вы слышали, как ее называют, так оно и есть на самом деле, время сева жизни, в которое, если вы не сеете, или если сеете плевелы вместо пшеницы, вы не можете ожидать хорошего урожая впоследствии, и вы придете к очень малому; в то время как с годами, когда вы оглянетесь назад, и если вы не сделали того, что слышали от своих советчиков — а в совете многих мудрость, — вы будете горько раскаиваться, когда будет слишком поздно. Привычки к учебе, приобретенные в университетах, имеют высочайшее значение в дальнейшей жизни. В тот период, когда вы в юных годах, весь ум, так сказать, текуч и способен принимать любую форму, которую владелец ума пожелает ему придать. Ум находится в жидком состоянии, но он постепенно затвердевает до консистенции камня или железа, и вы не можете изменить привычки старика, но как он начал, так он и будет продолжать до конца. Под усердием я подразумеваю, среди прочего — и в первую очередь, — честность во всех ваших исследованиях того, чем вы занимаетесь. Продолжайте свои занятия так, как ваша совесть называет честным. Все больше и больше старайтесь делать это. Сохраняйте, я хочу сказать, точное разделение того, что вы действительно узнали в своих собственных умах, и того, что все еще неизвестно. Оставьте все это на гипотетической стороне барьера, как вещи, которые впоследствии будут приобретены, если будут приобретены вообще; и будьте осторожны, не ставьте клеймо «известно» на вещь, когда вы ее еще не знаете. Считайте вещь известной только тогда, когда она запечатлена в вашем уме, так что вы можете осмотреть ее со всех сторон с пониманием.

Бывает такое, что человек пытается убедить себя и пытается убедить других, что он знает о вещах, когда он не знает ничего, кроме их внешней оболочки; и он щеголяет ими. («Слушайте, слушайте» и смех.) Существует также процесс, называемый зубрежкой в некоторых университетах (смех), — то есть заучивание таких моментов вещей, о которых экзаменатор, вероятно, будет задавать вопросы. Избегайте всего этого как совершенно недостойного благородной привычки. Будьте скромны, смиренны и усердны в своем внимании к тому, что говорят вам ваши учителя, которые глубоко заинтересованы в том, чтобы попытаться продвинуть вас на правильный путь, насколько они смогли его понять. Испытывайте все вещи, которые они ставят перед вами, чтобы, если возможно, понять их и оценить их в соответствии с вашей пригодностью к ним. Постепенно смотрите, какую работу вы можете делать; ибо это первая из всех проблем для человека — выяснить, какую работу он должен делать в этой вселенной. На самом деле, мораль в отношении учебы, как и во всех других вещах, является первостепенным соображением и перевешивает все остальные. Нечестный человек не может сделать ничего реального; и было бы гораздо лучше, если бы ему связали руки, чтобы он не делал ничего подобного. Он не делает ничего, кроме как затемняет совет словами, которые произносит. Это очень старая доктрина, но очень верная; и вы найдете ее подтвержденной всеми мыслящими людьми, которые когда-либо жили в этой длинной череде поколений, последними из которых являемся мы.

Я смею сказать, вы знаете, очень многие из вас, что прошло уже семьсот лет с тех пор, как университеты были впервые созданы в этом нашем мире. Абеляр и другие люди восстали с доктринами, о которых люди хотели услышать, и студенты стекались к ним со всех частей света. Не было возможности записать это в книгах, как вы можете сейчас. Вам приходилось слышать, как он говорит вам вокально, иначе вы не могли бы вообще узнать, что именно он хотел сказать. И так они собирали различных людей, у которых было чему поучить, и формировались постепенно, под покровительством королей и других властителей, которые беспокоились о культуре своего населения, благородно беспокоились об их благе, и стали университетом.

Я смею сказать, возможно, вы слышали, как говорят, что все это сильно изменилось с изобретением книгопечатания, которое произошло примерно на полпути между нами и возникновением университетов. Человеку теперь не нужно уезжать туда, где профессор фактически говорит, потому что в большинстве случаев он может получить его доктрину из книги, и может прочитать ее, и прочитать ее снова и снова, и изучить ее. Я не знаю, знаю ли я какой-либо способ, которым все факты предмета могут быть более полно восприняты, если наши исследования сформированы в соответствии с этим. Тем не менее, университеты имеют и будут продолжать иметь незаменимую ценность в обществе — очень высокую ценность. Я считаю, что самые высокие интересы человека жизненно доверены им.

Что касается теологии, как вы знаете, это было изучение глубочайших умов, которые пришли в мир, — какова природа этой изумительной вселенной и каковы ее отношения ко всем вещам, как известным человеку, так и известным только ужасному Автору ее. На самом деле, члены Церкви поддерживают теологию в живом состоянии (смех), на благо всего населения, что является великой целью наших университетов. Я считаю, что это по сути то же самое и сейчас, хотя об этом очень многое забыто по многим причинам, и не так успешно, как можно было бы пожелать. (Смех.) Остается, однако, очень любопытная истина, о которой говорили наблюдательные люди, что главное использование университетов в нынешнюю эпоху заключается в том, что после того, как вы закончили все свои занятия, следующее дело — это коллекция книг, большая библиотека хороших книг, которую вы приступаете изучать и читать. То, что университеты в основном сделали — то, что я обнаружил, университет сделал для меня, — это то, что он научил меня читать на различных языках и различных науках, так что я мог входить в книги, которые трактовали об этих вещах, и пытаться сделать все, что я хотел, чтобы овладеть постепенно, как я находил, что это мне подходит. Что бы вы ни думали обо всем этом, самый ясный и самый императивный долг лежит на каждом из вас — быть усердными в своем чтении; и учитесь быть хорошими читателями, что, возможно, более трудная вещь, чем вы себе представляете. Учитесь быть разборчивыми в своем чтении — читать все виды вещей, в которых вы заинтересованы и которые вы находите действительно подходящими для того, чем вы заняты. Конечно, в настоящее время, в значительной части чтения, возложенного на вас, вы должны руководствоваться книгами, рекомендованными вам вашими профессорами для помощи в лекциях. И затем, когда вы выйдете из университета и перейдете к своим собственным исследованиям, вы найдете очень важным, что вы выбрали область, провинцию, в которой вы можете учиться и работать.

Самый несчастный из всех людей — это человек, который не может сказать, что он собирается делать, у которого нет работы, выкроенной для него в мире, и который не берется за нее. Ибо работа — это великое лекарство от всех болезней и страданий, которые когда-либо осаждали человечество, — честная работа, которую вы намерены выполнить. Если вы находитесь в затруднительном положении, очень хорошим указанием относительно выбора — возможно, лучшим, которое вы могли бы получить, — является книга, о которой у вас есть большое любопытство. Вы тогда находитесь в самом готовом и лучшем из всех возможных состояний, чтобы улучшиться с помощью этой книги. Это аналогично тому, что врачи говорят нам о физическом здоровье и аппетитах пациента. Вы должны научиться различать ложный аппетит и настоящий. Существует такая вещь, как ложный аппетит, который приведет человека к причудам в отношении диеты, искусит его есть острые вещи, которые он не должен есть вообще, и не стал бы, если бы это не было вкусно, и на мгновение в низости ума. Человек должен исследовать и выяснить, к чему он действительно и по-настоящему имеет аппетит — что подходит его конституции; и это, говорят ему врачи, именно то, что он должен иметь в целом. И так с книгами. Как применимое почти ко всем вам, я скажу, что весьма целесообразно углубиться в историю — исследовать то, что прошло перед вами в семьях людей. История римлян и греков будет прежде всего касаться вас; и вы обнаружите, что все знания, которые вы получили, будут чрезвычайно применимы для разъяснения этого. Там у вас есть самая замечательная раса людей в мире, поставленная перед вами, не говоря уже о языках, которые ваши профессора могут лучше объяснить и которые, я полагаю, признаны самыми совершенными порядками речи, которые мы пока нашли существующими среди людей. И вы обнаружите, если будете хорошо читать, пару чрезвычайно замечательных наций, сияющих в записях, оставленных ими самими как своего рода столп, чтобы осветить жизнь в темноте прошлых веков; и будет стоить вашего времени, если вы сможете проникнуть в понимание того, кем были эти люди и что они делали. Вы найдете много слухов, как я обнаружил, которые не касаются дела; но, возможно, некоторые из вас смогут увидеть римлянина лицом к лицу; вы узнаете в некоторой мере, как они ухитрялись существовать и совершать эти подвиги в мире; я верю, также, вы найдете вещь, не очень отмеченную, что было очень много глубокой религии в ее форме в обеих нациях. Это отмечено мудрейшими из историков, и в частности Фергюсоном, которого особенно стоит читать по римской истории; и я верю, что он был выпускником нашего собственного университета. Его книга — очень достойная книга. Он указывает на глубоко религиозную природу римского народа, несмотря на дикость и свирепость их природы. Они верили, что Юпитер Оптимус — Юпитер Максимус — был владыкой вселенной и что он назначил римлян стать главными из людей, при условии, что они следовали его командам — храбро встречать все трудности и стоять с непобедимым фронтом — быть готовыми делать и умирать; а также иметь такое же священное уважение к правдивости, к обещанию, к честности и всем добродетелям, которые окружают это самое благородное качество людей — мужество, — которому римляне дали имя добродетели, мужественности, как единственной вещи, облагораживающей человека.

В литературные эпохи Рима это сильно пришло в упадок; но все же оно сохранило свое место среди низших классов римского народа. О глубоко религиозной природе греков, наряду с их прекрасными и солнечными сияниями искусства, у вас есть поразительное доказательство, если вы его ищете.

В трагедиях Софокла есть самое отчетливое признание вечной справедливости Небес и неизбежного наказания за преступление против законов Бога.

Я верю, вы найдете во всех историях, что это было во главе и основании их всех, и что ни одна нация, которая не созерцала эту чудесную вселенную с благоговейным и почтительным чувством, что существовало великое неизвестное, всемогущее, всеведущее и вседобродетельное Существо, наблюдающее за всеми людьми в ней и всеми интересами в ней, — ни одна нация никогда не достигла многого, как и ни один человек, который забыл это. Если человек забывал это, он забывал самую важную часть своей миссии в этом мире.

В нашей собственной истории Англии, с которой вы приложите много естественных усилий, чтобы ознакомиться, вы найдете ее достойной вашего изучения превыше всех других; потому что я верю, что британская нация — и я включаю в них шотландскую нацию — произвела более прекрасный набор людей, чем любой, который вы найдете возможным получить где-либо еще в мире. (Аплодисменты.) Я не знаю ни в какой истории Греции или Рима, где вы получите такого прекрасного человека, как Оливер Кромвель. (Аплодисменты.) И у нас были люди, достойные памяти в нашем маленьком уголке острова здесь, так же как и другие, и наша история была сильной, по крайней мере, в связи с самим миром — ибо если вы хорошо исследуете, вы обнаружите, что Джон Нокс был автором, так сказать, Оливера Кромвеля; что пуританская революция никогда бы не произошла в Англии вообще, если бы не тот шотландец. (Аплодисменты.) Это арифметический факт, и он не продиктован национальным тщеславием с моей стороны вообще. (Смех и аплодисменты.) И очень возможно, если вы посмотрите на борьбу, которая происходила в Англии, как мне приходилось делать в свое время, вы увидите, что люди были подавлены огромными препятствиями, лежащими на пути.

Небольшое меньшинство богобоязненных людей в стране улетало на любом корабле, который они могли получить, в Новую Англию, вместо того чтобы взять льва за бороду. Они не осмеливались противостоять властям со своей самой справедливой жалобой на избавление от идолопоклонства. Они хотели сделать нацию полностью соответствующей еврейской Библии, которую они понимали как соответствующую воле Бога; и не могло быть цели более законной. Однако они не могли бы получить свое желание исполненным вообще, если бы Нокс не преуспел благодаря твердости и благородству своего ума. Ибо он также из избранных земли для меня — Джон Нокс. (Аплодисменты.) То, что он пострадал от неблагодарных поколений, которые последовали за ним, должно действительно заставить нас смириться до пыли, думать, что самый превосходный человек, которого произвела наша страна, которому мы обязаны всем, что отличает нас среди современных наций, должен был быть осмеян и оскорблен людьми. Нокс был услышан Шотландией — люди услышали его костным мозгом — они приняли его доктрину, и они бросили вызов князьям и властям, чтобы сдвинуть их с нее. «Мы должны иметь это», — сказали они.

Именно в то время возникла пуританская борьба в Англии, и вы хорошо знаете, что шотландские графы и знать, со своими арендаторами, ушли к Данс-Хиллу и сели там; и как раз в ходе той борьбы, когда она должна была быть либо подавлена, либо приведена к большей жизненности, они разбили лагерь на вершине Данс-Хилла — тридцать тысяч вооруженных людей, обученных для этого случая, каждый полк вокруг своего землевладельца, своего графа или как бы он ни назывался, и жаждущих Короны и Завета Христа. Это был сигнал для всей Англии, поднимающейся в неукротимой решимости иметь Евангелие там тоже, и вы знаете, что это продолжалось и стало состязанием, должен ли Парламент или Король править — должны ли это быть старые формальности и обычаи, или что-то, что было заново зачато в душах людей, — а именно, божественная решимость ходить по законам Бога здесь как сумма всего процветания — что из этого должно иметь господство; и после долгой, долгой агонии борьбы, это было решено — путь, который мы знаем. Я должен сказать также об этом Протекторате Оливера Кромвеля — несмотря на злоупотребления, с которыми он столкнулся, и отрицание всеми того, что он был способен продолжаться в мире, и так далее, — он кажется мне самым спасительным делом в современной истории Англии в целом. Если бы Оливер Кромвель продолжал его, я не знаю, к чему бы это пришло. Оно было бы испорчено, возможно, в других руках, и не могло бы продолжаться, но оно было чистым и верным до последнего волокна в его уме — в нем была правда, когда он правил над ним.

Макиавелли заметил, говоря о римлянах, что демократия не может существовать нигде в мире; как Правительство это невозможность, чтобы она продолжалась, и он продолжает доказывать это по-своему. Я не прошу вас всех следовать за ним в его убеждении (слушайте); но для него это ясная истина, что это солецизм и невозможность, чтобы универсальная масса людей управляла собой. Он говорит о римлянах, что они продолжались долгое время, но это было чисто в силу этого пункта в их конституции — а именно, что они имели все убеждение в своих умах, что было торжественно необходимо временами назначать Диктатора — человека, который имел власть жизни и смерти над всем — который низлагал людей с их мест, приказывал им казнь и делал все, что казалось ему хорошим во имя Бога над ним. Ему было приказано заботиться о том, чтобы Республика не понесла ущерба, и Макиавелли вычисляет, что это была вещь, которая очищала социальную систему время от времени и позволяла ей держаться, как она это делала, — чрезвычайно вероятная вещь, если она состояла из ничего, кроме плохих и шумных людей, торжествующих в целом над лучшими, и все идущих плохой дорогой, на самом деле. Что ж, Протекторат Оливера Кромвеля, или Диктаторат, если хотите, длился около десяти лет, и вы обнаружите, что ничто, что противоречило законам Небес, не было позволено жить Оливером. (Смех и аплодисменты.) Например, было обнаружено его Парламентом, называемым «Barebones» — самым ревностным из всех Парламентов, вероятно, — Суд Канцелярии в Англии был в состоянии, которое было действительно способно на отсутствие оправдания — ни один человек не мог встать и сказать, что это был правильный суд. Там было, я думаю, пятнадцать тысяч или пятнадцать сотен — (смех) — я действительно не помню, что именно, но мы назовем это последним (возобновленный смех) — там было пятнадцать сотен дел, лежащих в нем нерешенными; и одно из них, я помню, на большую сумму денег, было восемьдесят три года, и оно все еще продолжалось. Парики развевались над ним, и юристы брали свои гонорары, и не было конца этому, на что люди Barebones, после обсуждения об этом, подумали, что это было целесообразно, и приказано Автором Человека и Источником Справедливости, и для истинного и правильного, упразднить суд. Действительно, я не знаю, кто мог бы не согласиться с этим мнением. В то же время, считалось теми, кто был мудрее и имел больше опыта в мире, что это была очень опасная вещь и никогда не подошла бы вообще. Юристы начали поднимать огромный шум по этому поводу. (Смех.) Вся публика, большая масса солидных и благорасположенных людей, которые не имели глубокого понимания в таких делах, были очень против этого, и президент этого, старый сэр Фрэнсис Рус, который перевел Псалмы — те, которые мы поем каждое воскресенье в церкви до сих пор — очень хороший человек и мудрый человек — Провост Итона — он получил меньшинство, или я не знаю, убедил ли он большинство — он, во всяком случае, получил большое количество Парламента, чтобы пойти к Оливеру Диктатору и сложить свои функции вообще, и объявить официально со своей подписью в понедельник утром, что Парламент был распущен.

Вещь была принята в субботу вечером, и в понедельник утром Рус пришел и сказал: «Мы не можем продолжать дело дольше, и мы передаем его в руки вашего Высочества». Оливер таким образом стал Протектором во второй раз.

Я даю вам это как пример того, что Оливер чувствовал, что Парламент, который был распущен, был совершенно прав в отношении Канцелярии, и что не было сомнений в уместности упразднения Канцелярии или реформирования ее каким-то образом. Он рассмотрел это, и вот что он сделал. Он собрал шестьдесят самых мудрых юристов, которых можно было найти в Англии. К счастью, были люди, великие в законе — люди, которые ценили законы так же, как кто-либо делает сейчас, я полагаю. (Смех.) Оливер сказал им: «Идите и исследуйте эту вещь, и во имя Бога сообщите мне, что необходимо сделать в отношении этого. Вы увидите, как мы можем очистить грязные вещи в нем, которые делают его ядом для всех». Что ж, они сели тогда, и в течение шести недель — не было публичных выступлений тогда, не было сообщений о речах, и не было никаких проблем вообще; было просто дело в руках — они получили шестьдесят предложений, зафиксированных в их умах о вещах, которые требовалось сделать. И на этих шестидесяти предложениях Канцелярия была реконструирована и переделана, и так она просуществовала до нашего времени. Она стала неприятностью и не могла продолжаться намного дольше.

Это пример того, как вещи делались, когда Диктатура преобладала в стране, и это было то, что сделал Диктатор. В целом, я не думаю, что, в общем, из обычных книг по истории вы когда-либо попадете в реальную историю этой страны, или что-то особенное, что вам следовало бы знать. Вы можете читать очень изобретательные и очень умные книги людей, которых было бы верхом наглости с моей стороны делать что-либо иное, кроме как выразить мое уважение к ним. Но их позиция по сути скептична. Человек, к несчастью, находится в таком состоянии, что он сделает только временное объяснение чего-либо, и вы не сможете, если вы похожи на человека, понять, как этот остров стал тем, что он есть. Вы не найдете это записанным в книгах. Вы найдете записанным в книгах мешанину из смут, катастрофических некомпетентностей и всякого рода вещей. Но чтобы получить то, что вы хотите, вам придется заглянуть в побочные источники и исследовать во всех направлениях.

Я помню, как читал «Пэрство» Коллинза — очень плохое пэрство как произведение гения, но отличная книга для усердия и верности — я писал об Оливере Кромвеле в то время. (Аплодисменты.) Я не мог получить биографический словарь, и я думал, что книга пэрства поможет мне, по крайней мере, скажет мне, были ли люди старыми или молодыми; и обо всех лицах, вовлеченных в действия, о которых я писал. Я получил много помощи от бедного Коллинза. Он был усердным и темным лондонским книготорговцем около ста лет назад, который компилировал из всех видов казначейских сундуков, архивов, книг, которые были аутентичными, и из всех видов вещей, из которых он мог получить информацию, которую хотел. Он был очень достойным человеком. Я не только нашел решение всего, что хотел там, но я начал постепенно воспринимать этот огромный факт, который я действительно советую каждому из вас, кто читает историю, искать и читать для — если он его не нашел — это было то, что короли Англии на всем пути от Нормандского завоевания до времен Карла I назначали, насколько они знали, тех, кто заслуживал быть назначенными, пэрами. Они были все Королевскими людьми, с умами, полными справедливости, доблести и человечности, и всех видов качеств, которые хороши для людей, которые должны править другими. Тогда их генеалогия была замечательной — и есть гораздо больше в генеалогиях, чем обычно верят в настоящее время.

Я никогда не слышал о каком-либо умном человеке, который вышел из совершенно глупых людей. Если вы посмотрите вокруг семей ваших знакомых, вы увидите такие случаи во всех направлениях. Я знаю, что это было в моем случае. Я могу проследить отца, и сына, и внука, и семейная печать вполне отчетливо читаема на каждом из них, так что это идет за многое — наследственный принцип в Правительстве, как и в других вещах; и это должно быть признано, как только есть какая-либо фиксация в вещах.

Вы заметите, что если в любое время генеалогия пэрства терпит неудачу — если человек, который фактически держит пэрство, является дураком в эти серьезные поразительные времена, человек попадает в неприятности и попадает в измену — он фактически уничтожает себя вообще. (Смех.)

Из этих документов старого Коллинза кажется, что пэр ведет себя торжественным, хорошим, благочестивым, мужественным образом, когда он прощается с жизнью, и когда у него есть гостеприимные привычки, и он доблестен в своей процедуре повсюду; и что в целом Король, с благородным приближением к тому, что было правильно, номинировал этого человека, говоря: «Приди ко мне, сэр; выйди из общего уровня людей, где ты подвержен тому, чтобы тебя растоптали; приди сюда и возьми район страны и сделай его по своему образу более или менее; будь королем подо мной, и пойми, что это твоя функция». Я говорю, что это самая божественная вещь, которую человеческое существо может сделать для других человеческих существ, и никакой вид существа вообще не имеет так много характера Божественного Правительства Бога Всемогущего, как та вещь, которую мы видим, которая шла по всей Англии, и это великая душа истории Англии.

Исторически верно, что до времени Карла I не понималось, что любой человек был сделан пэром, не имея в себе заслуги, чтобы составить его надлежащим субъектом для пэрства. Во времена Карла I стало известно или сказано, что если человек был по рождению джентльменом и стоил 10 000 фунтов стерлингов в год и раздавал свои дары придворным, он мог быть сделан пэром. При Карле II это продолжалось с еще большей быстротой и продолжалось с постоянно возрастающей скоростью, пока мы не увидим идеальный темп, с которым они сейчас идут. (Смех.) И теперь пэрство — это жалкая вещь по сравнению с тем, что оно было в эти старые времена, я мог бы вдаваться в гораздо больше деталей о вещах такого рода, но я должен перейти к другой ветви предмета.

Одно замечание еще о вашем чтении. Я не знаю, было ли это достаточно доведено до вас, что есть два вида книг. Когда человек читает на любой вид предмета, в большинстве отделов книг — во всех книгах, если вы берете это в широком смысле — вы обнаружите, что есть деление хороших книг и плохих книг — есть хороший вид книги и плохой вид книги. Я не должен предполагать, что вы все плохо знакомы с этим; но я могу напомнить вам, что это очень важное соображение в настоящее время. Оно отбрасывает вообще идею, которую люди имеют, что если они читают любую книгу — что если невежественный человек читает любую книгу, он делает скорее лучше, чем ничего вообще. Я полностью ставлю это под сомнение. Я даже осмеливаюсь отрицать это. (Смех и аплодисменты.) Было бы гораздо безопаснее и лучше, если бы он не имел никакого отношения к книгам вообще, чем с некоторыми из них. Вы знаете, это мои взгляды. Есть число, возрастающее число, книг, которые определенно для него не полезны. (Слушайте.) Но он узнает также, что определенное число книг было написано высшим, благородным видом людей — не очень большое число — но большое число придерживается более или менее этой стороны вещей. Короче говоря, как я записал это где-то в другом месте, я полагаю, что книги подобны душам людей — разделены на овец и козлов. (Смех и аплодисменты.) Некоторые из них рассчитаны на то, чтобы быть очень большим преимуществом в обучении — в продвижении обучения всех поколений. Другие идут вниз, вниз, делая все больше и больше, все более дикие и дикие неприятности.

А в остальном, в отношении всех ваших занятий здесь, и всего, что вы можете узнать, вы должны помнить, что цель — не частное знание — что вы собираетесь стать выше в технических совершенствах и всякого рода вещах. Есть высшая цель, лежащая в тылу всего этого, особенно среди тех, кто предназначен для литературных, для разговорных занятий — священная профессия. Вы должны всегда помнить, что за этим лежит приобретение того, что можно назвать мудростью — а именно, здравая оценка и справедливое решение относительно всех объектов, которые приходят вокруг вас, и привычка вести себя со справедливостью и мудростью. Короче говоря, велика мудрость — велика ценность мудрости. Ее нельзя преувеличить. Высшее достижение человека — «Блажен тот, кто обретает понимание». И это, я полагаю, иногда может быть упущено очень легко; но никогда не легче, чем сейчас, я думаю. Если это неудача, все — неудача. Однако я не буду касаться далее этого вопроса.

В этом университете я узнаю со многих сторон, что есть большое и значительное волнение по поводу пожертвований. О, я должен был сказать в отношении чтения книг, если это так очень важно, как очень полезна была бы отличная библиотека в каждом университете. Я надеюсь, что это не будет проигнорировано теми джентльменами, которые имеют ответственность за вас — и, действительно, я счастлив слышать, что ваша библиотека очень улучшилась со времени, когда я знал ее; и я надеюсь, что она будет продолжать улучшаться все больше и больше. Вам нужны деньги, чтобы сделать это, и вам нужно также суждение в селекторах книг — благочестивое понимание того, что действительно для преимущества человеческих душ, и исключение всех видов книг-пустословий, которые просто возбуждают удивление глупых людей. (Смех.) Мудрые книги — насколько возможно хорошие книги.

Как я уже говорил, по-видимому, существует огромный спрос на целевые капиталы — усердное и похвальное стремление собирать новые средства для поощрения талантливой молодежи университетов, особенно в этом, главном университете страны. (Слушайте, слушайте.) Что ж, я всецело разделяю всеобщее одобрение этого движения. Это весьма желательно. На него следует откликнуться, и можно с полной уверенностью ожидать, что так и будет. По крайней мере, если этого не произойдет, это будет позором для Шотландии, которая никогда еще не была так богата деньгами, как в настоящий момент, и никогда так сильно не нуждалась в достойных университетах, чтобы противостоять многим влияниям, возникающим наряду с деньгами. Ей не следует медлить с предоставлением целевых капиталов (смех) — по крайней мере, в соперничестве с нашими грубыми старыми варварскими предками, как нам было угодно их называть. Такая щедрость, как у них, выше всяких похвал, и, к сожалению, должен сказать, что мы еще никоим образом не равны им и даже не приближаемся к равенству. (Смех.) Денег в избытке, и порой я не могу отделаться от мысли, что, вероятно, ни в какое другое время в Шотландии не было и сотой доли тех денег, что есть сейчас, или даже тысячной, ибо куда бы я ни пошел, везде это «золотоискательство» (смех) — это процветание.