«На краю зоны военных действий»

В армии, 29 января. Дорогая мадам,

Браво за прекрасную идею развеять на зимнем ветру трехцветный флаг в честь нашего отъезда. Все солдаты, уходящие из Вуазена, видели цвета и были глубоко тронуты. Позвольте мне засвидетельствовать их благодарность.

Как я сожалею о Ла-Крест. Никогда не знаешь, насколько ты счастлив, пока это не пройдет. Я здесь далеко не комфортно устроен. Я живу в старом заброшенном замке. Огня нет, и мы буквально замерзаем. Впрочем, мы здесь не задержимся, так как через день или два я возвращаюсь в окопы. Там вряд ли будет тепло, но у меня будет меньше времени вспоминать, насколько комфортнее мне было в Юри.

Мы совершили довольно приличный переход к этому месту, но уверяю вас, что, несмотря на мою «чрезвычайную молодость», я был близок к тому, чтобы замерзнуть в пути. Нам было так холодно, что в конце концов всему полку пришлось спешиться и идти пешком в надежде хоть немного согреться. В итоге мы все были грустными, сердитыми и ворчливыми. Вы всех нас избаловали в Юри и Вуазене. Что до меня, мне хотелось проклясть того, кто приказал сменить базу на такую, в такую погоду. Разве мне не было достаточно хорошо там, где я был, греясь перед вашим чудесным камином и комфортно попивая чай каждый день?

Однако мы колоссально работаем для предстоящего наступления. И я надеюсь, что оно будет последним, ибо немцы начинают проявлять признаки усталости. К нам из тыла, из надежного источника, поступают новости, указывающие на то, что ситуация по ту сторону Рейна совсем не спокойная. Теперь мы должны держаться как никогда, ибо победа почти у нас в руках.

Примите, мадам, заверения в моем глубочайшем почтении,

А——— Б———. Так что видите, мы все слишком поторопились, ожидая наступления. Кавалерия еще не по-настоящему готова к действиям. Но мы все равно надеемся.

118-й медленно обустраивается, но об этом я расскажу позже.

XXXIV

February 10, 1917

Что ж, 118-й полк обосновался на то, что выглядит как долгое расквартирование. Это, безусловно, самое оживленное и самое большое расквартирование, которое у нас здесь когда-либо было, и каждый маленький городок и деревня переполнены между нами и Куломье. Здесь не только пять тысяч пехотинцев, расквартированных вдоль холмов и в долинах, но и крупные артиллерийские дивизии. Маленькая площадь перед нашей железнодорожной станцией в Куйи полна серых пушек и фургонов с боеприпасами, а вдоль всех дорог между нами и Креси-ан-Бри, который является распределительным штабом для всех видов материалов, стоят полевые кухни и всякого рода интендантские фургоны.

Поскольку погода была невыносимо холодной, хотя и сухой и часто солнечной, солдаты расквартированы большими группами по пятьдесят-шестьдесят человек в комнате или сарае, где они спят на соломе, завернувшись в одеяла, набившись как сардины, чтобы согреться.

Они пришли почти замерзшими, но быстро отогрелись, и теперь погода их совсем не беспокоит.

Едва они отогрелись, как вспыхнула эпидемия свинки. Они быстро эвакуировали тех, кто заболел, чтобы остановить распространение, к сожалению, боюсь, многих ребят. Один из них сказал мне на следующий день после того, как больных свинкой увезли в Мо: «Счастливчики. Хотел бы я заболеть свинкой. После Вердена должно быть здорово лежать в госпитале с чем-то не более опасным, чем свинка, и чтобы за тобой ухаживала милая, хорошенькая девушка в белом чепчике. Не могу придумать более приятного способа провести отдых, чем этот».

Когда я говорю вам, что эти солдаты говорят: «Люди, которые не были в Вердене, еще не видели войны», а затем добавляют, что жизнь 118-го здесь похожа на долгий пикник, и что они превращают в игру свою работу, в игру — тренировки с гранатами, которые они чередуют с футболом, в игру — свои двадцатимильные походы, я даю вам право посмеяться над моим способом видеть войну, и я даже посмеюсь вместе с вами.

Это напоминает мне, что я никогда не вижу тысячу или около того этих ребят на большой равнине, играющих в то, что они называют футболом, чтобы не пожелать, чтобы здесь были американские парни, которые научили бы их этой игре. Все, что они делают здесь, — это сбрасывают куртки, пинают мяч как можно дальше и выше и бегут за ним, как гончие, в то время как толпа, сгрудившаяся на краю поля, орет как сумасшедшая. Орать они действительно умеют очень хорошо, и пинают хорошо, и бегают хорошо. Но если бы они только знали игру — активные, ловкие и легкие, какими они являются, — они бы наслаждались ею и играли бы хорошо.

Вскоре после прибытия 118-го полка я испытала одно из самых приятных волнений за многие дни.

Был солнечный день. Я шла по дороге, когда прямо на повороте над моим домом два офицера завернули за угол, отсалютовали мне и спросили, ведет ли эта дорога в Куинси. Я сказала им, что дорога направо у подножия холма, через Вуазен, приведет их в Куинси. Они поблагодарили меня, развернули лошадей поперек дороги и остановились. Я подождала, чтобы увидеть, что произойдет — маленькие события здесь интересны. Через некоторое время один из них сказал, что, возможно, мне было бы разумно сойти с дороги, которая была узкой, так как приближается полк.

Я, конечно, спросила: «Какой полк?» и «Зачем они идут?», и он ответил: «118-й», и что это просто «прогулка».

Поэтому я неспешно вернулась в свой сад и вниз к углу у живой изгороди, где я была высоко над дорогой и могла видеть в обоих направлениях. Едва я добралась туда, как голова колонны показалась из-за угла. В колоннах по четыре, с вещмешками за спиной, с ружьями на плечах, раскачиваясь легкой походкой, все такие загорелые, такие выносливые, с такими ясными глазами, люди из Вердена прошли мимо.

Я думала, что холодно, несмотря на солнце, и была хорошо укутана, с руками, спрятанными в мою большую муфту, но у этих людей на бронзовых лицах под стальными касками выступали капли пота.

Прежде чем голова колонны достигла поворота на Вуазен, раздался длинный пронзительный свисток. Колонна остановилась. Кто-то сказал: «Наконец-то! Боже, ну и жаркий же был марш», и в секунду каждый человек сбросил вещмешок и взял в рот сигарету.

Почти все они повалились на землю или легли у насыпи. Несколько предприимчивых взобрались на насыпь, на поле перед моей лужайкой, чтобы взглянуть на вид, и все они говорили то, что говорят все: «Скажу я вам, это лучшая точка, чтобы увидеть его».

Я задавалась вопросом, что бы они сказали о нем, если бы могли увидеть его летом и осенью, если нашли его прекрасным в зимней дымке.

Но не это вызвало у меня трепет.

Привал был коротким. Внизу под холмом раздались два резких свистка. Мгновенно каждый надел свой вещмешок, взял ружье на плечо, и в ту же минуту внизу на углу военный оркестр заиграл «Песнь ухода». У меня волосы встали дыбом. Это первый раз, когда я слышу оркестр с начала войны, и когда полк прошел вниз по холму под звуки меди — ну, как ни странно, это казалось еще меньше похожим на войну, чем когда-либо. Привычка — смертельная вещь. Я слышала этот оркестр — замечательный, как и подобает такому полку — много раз с тех пор, но он никогда не заставляет мое сердце биться так, как тогда, когда он так неожиданно прорезал воздух в тот солнечный день.

Я так часто видела эти длинные колонны, марширующие в тишине, как англичане и французы шли к битве на Марне, как все наши предыдущие полки приходили и уходили по склону холма, и никогда не видела оркестра и не слышала военной музыки, что перестала ассоциировать музыку с солдатами, хотя знала, что оркестры играют в битвах и сигналы горна были их частью.

У нас было всякого рода военное шоу, которое меняет атмосферу, в которой тишина вокруг нас месяцами нарушалась только далекой артиллерией.

Однажды у нас был смотр на широкой равнине, которая лежит вдоль водораздела между Марной и Гранд-Мореном, с видом на высоты на дальней стороне обеих долин, с Большой дорогой с одной стороны и стенами лесистого парка красивого замка Куинси с другой. Это было внушительное зрелище: тысячи фигур в стальных касках, с вещмешками за спиной и примкнутыми штыками, марширующие и совершающие маневры на холодном солнце, выглядящие издалека скорее как войска Людовика XIII, чем как эволюция французского призывника довоенных дней в красных штанах.

Два дня спустя у нас был самый великолепный военный парад на той же равнине, который я когда-либо видела, гораздо более волнующий — хотя и менее вызывающий слезы, — чем та же церемония во дворе Дома Инвалидов в Париже, где ее видит большинство иностранцев. В Инвалидах видишь увечных и больных. Здесь видишь только славу. В Париже галереи вокруг двора, внутри стен Дома Инвалидов, забиты зрителями. Здесь их почти не было. Но здесь герои получили свои награды в присутствии товарищей, среди которых они были завоеваны, в ужасных битвах при Вердене. Это была длинная линия офицеров и рядовых, которые так твердо стояли перед командиром и его штабом, внутри каре, вокруг полковых знамен, чтобы получить свои медали и кресты, приколотые к их выцветшим мундирам, получить свое признание и браво своих товарищей, когда зачитывались их представления к наградам. Было семеро, получивших орден Почетного легиона.

Это была бравая церемония, и день был прекрасный — даже солнце светило на них.

Был один забавный эпизод. Эти празднования всегда являются сюрпризом для большей части общества, и в таком маленьком месте, как это, только случайно кто-то видит церемонию. Дети всегда в школе, а остальной мир на работе, так что, если музыка не привлекает кого-то, зрителей мало. В день парада трое старых крестьян случайно оказались в поле на другой стороне национальной дороги, которая огибает большую равнину на плато. Они услышали музыку, бросили работу и побежали через дорогу поглазеть. Все они были людьми под восемьдесят — слишком старыми, чтобы когда-либо нести военную службу. Очевидно, никто никогда не говорил им, что все французы должны снимать головные уборы, когда проходит флаг. Бедняги, они должны были знать! Но они не знали, и вам следовало бы видеть, как полковник наехал на них. Я думала, он собирается срубить их шерстяные шапки с голов своей саблей, рискуя обезглавить их. Но мне понравилось то, что он сказал им.

— Разве вы не знаете, что нужно снимать головные уборы перед флагом, за который ваши сограждане умирают каждый день?

Разве это не мило? Мне понравилось это демократическое «сограждане» — так метко и ораторски по-французски.

Я подняла «Звезды и полосы» на французский ветер 7-го числа в честь разрыва отношений. Это был первый раз, когда флаг был развернут с тех пор, как капитан Симпсон приказал капралу снять его два года назад, третьего сентября. У меня было странное ощущение, когда я снова увидела его развевающимся над воротами, и подумала обо всем, что произошло с тех пор, как маленький капрал из «Королевских Йоркских» снял его, — а немцы все еще всего в сорока двух милях отсюда.

XXXV

February 26, 1917

Как вы думаете, что я сделала с тех пор, как в последний раз писала вам?

Я действительно была в театре впервые за четыре года. Вы бы когда-нибудь поверили, что я могла так долго не ходить в театр? Впрочем, я полагаю, поход в театр — на своего рода варьете — кажется вам, кто, вероятно, продолжает ходить туда раз или два в неделю, скучным опытом. Ну, вы можете ходить в оперу, чего я не могу делать, если захочу, но вы не можете видеть героев Вердена, которые не только аплодируют шоу, но и устраивают его, а это то, что я делала не только один, но и два раза с тех пор, как писала вам.

Я уверена, что говорила вам, что наш лазарет находится в зале для отдыха коммуны, который представляет собой небольшую прямоугольную комнату со сценой в одном конце. Это единственное, что приближается к театру, которым может похвастаться коммуна. Он хорошо освещен, с большими окнами по бокам и верхним светом над сценой. Он почти новый, а стены и остроконечный потолок облицованы каким-то канадским деревом, которое выглядит как птичий клен, но это не он.

Именно в этом зале проходят утренники, которые устраиваются каждое второе воскресенье после обеда. Ими руководит подполковник, который берется за это с большим энтузиазмом и действительно составляет первоклассную программу.

Ребята делают всю тяжелую работу, а персонал лазарета помогает и подстрекает с большим добродушием, хотя это очень хлопотно. Но ведь это для армии — а то, что нужно армии в эти дни, она должна получить.

К счастью, люди в нашем лазарете сейчас либо выздоравливают, либо, во всяком случае, могут сидеть в постели и выносить волнение. Поэтому кровати тех немногих, кого нельзя одеть, пододвинуты близко к сцене, а вокруг их коек стоят стулья и скамейки их выздоравливающих товарищей. Остальные кровати вынесены. Большой военный оркестр упакован в один угол комнаты. Стулья поставлены для офицеров штаба и их немногих приглашенных гостей — гражданских лиц редко бывает больше полудюжины. За зарезервированными местами стоят несколько скамеек для капитанов и лейтенантов, а остальное пространство отдано пуалю, которым разрешено врываться, когда открываются двери.

Конечно, комната слишком мала, но это лучшее, что у нас есть. Широкие двери оставлены открытыми. Так же как и широкие окна, и ребятам даже разрешено сидеть на стене напротив входа, откуда они могут видеть сцену.

Вся программа исполняется пуалю; только у одного исполнителя была полоска на рукаве, хотя многие из них носили награды. Что кажется мне самым милым из всего, так это то, что все офицеры ходят и аплодируют как сумасшедшие, даже седовласые генералы, которые ничуть не стесняются кричать «Бис, бис!», как и все остальные.

Офицеры достаточно любезны, чтобы пригласить меня, и карточка на моем стуле помечена «Миссис Олдрич». Разве это не по-шекспировски? Я сижу среди офицеров, обычно с комендантом с одной стороны и полковником с другой, с дивизионным генералом и бригадным генералом передо мной, и всякими золотыми полосками вокруг меня, которые я считаю с любопытством, теперь, когда узнала, что они значат, в то время как я украдкой пытаюсь обнаружить следы, которые война оставила на их лицах, — и не нахожу их.

Правда в том, что зал для меня так же интересен, как и само представление, каким бы хорошим оно ни было — с красивым, хрупким на вид молодым профессором музыки, играющим на скрипке, актером из Пале-Рояль, демонстрирующим совершенно замечательную дикцию, двумя известными гимнастами, выполняющими чудесные трюки на перекладинах, призовым учеником Консерватории в Нанте, играющим, как только могут французы, в известной маленькой комедии, двумя умными комическими монологами в стиле Ла Скала, и такими же хорошими, как я когда-либо слышала даже там, и полковым оркестром, который играет хорошую музыку замечательно. В полку есть даже лауреат Римской премии, но он в отпуске, так что я его еще не слышала. Интересно, вы понимаете? Вы осознаете, что это солдаты в рядах французской обороны? Подумайте, что значит для них жизнь в окопах!

У них даже есть художники среди пуалю, чтобы рисовать задники и делать реквизит. Так что видите, одно дело пойти в театр и совсем другое — видеть солдат из Вердена, дающих представление перед такой публикой — людей из окопов, идущих на спектакль в самом приподнятом настроении и с величайшим добродушием.

При первом опыте такого рода мне очень хотелось, чтобы вы были там. Это была такая сцена, которую я не могла бы поверить возможной в эти дни и при этих условиях, если бы сама не приняла в ней участие.

Как только офицеры вошли и заняли свои места, двери и окна были распахнуты, чтобы впустить «волну», и мы все встали и обернулись, чтобы увидеть, как они входят. Это было великолепное зрелище.

В проходе по центру зала — он только один — между задним рядом зарезервированных мест стояла мадемуазель Анриетт в своей белой форме, в белых перчатках, с красным крестом, удерживающим ее длинную белую вуаль на сестринском чепце, который покрывал ее красивые каштановые волосы. Ее стройная, высокая, белая фигура была единственным барьером, чтобы предотвратить «волну» от того, чтобы она не смела все в зале до сцены. Когда они проходили через дверь, не казалось возможным, что что-то может остановить их — или даже что они могут остановить себя — и я ожидала увидеть ее раздавленной. И все же в двух футах от нее масса остановилась — передняя линия стала жесткой, как сталь, и сдержала остальных, и в секунду волна разбилась на две части и влилась на скамейки слева и справа, и меньше чем за время, которое требуется вам, чтобы прочитать это, они были набиты на скамейках, набиты в окнах и висели на стенах. Странный ропот, наполовину смех и наполовину аплодисменты, пробежал по зарезервированным местам, и высокий, худой комендант рядом со мной тихо сказал: «Именно так они выходили из окопов под Верденом». Когда я повернулась, чтобы сесть, у меня в памяти навсегда запечатлелось это море улыбающихся, чисто выбритых, с острыми глазами, волна за волной французских лиц, все такие молодые и такие веселые — но чьи глаза видели вещи, которые создадут новую Францию.

Я посылаю вам программу второго утренника — программу первого я потеряла.

Я очень хочу, по многим причинам, чтобы вы могли услышать декламацию Брошаром «Другой процессии» Жана Бастиа, в которой поэт предвидит день, «когда Жоффр вернется по Елисейским полям» под неистовые крики народа, приветствующего свою победоносную армию, и встречающего бурными аплодисментами «Петена, который сохранил Верден нетронутым», «Де Кастельно, который трижды в бою видел, как падает сын рядом с ним», «Гуро, Бесстрашного», «Маршана, который бросился на бошей, размахивая тростью», «Манжена, который отбил Дуомон» и «всех тех храбрых молодых офицеров, скромных даже в славе, чьи подвиги знает мир, не зная их имен», и солдат-героев, которые держали фронт «как стальная стена от Фландрии до Эльзаса» — героев Суше, Диксмюйде, Мезон-дю-Пассер, Суэна, Нотр-Дам-де-Лорет и великого отступления. Это был длинный список, и я чувствовала, как трепет пробегает по всему залу, полному солдат, которые, если останутся живы, станут частью этого триумфального шествия, о котором пока никто не говорит, кроме поэта.

Но когда он нарисовал эту сцену, темп стиха изменился: музыка начала тихо играть «Грезы» Шумана к строкам, начинающимся: «Но этого триумфального кортежа недостаточно. Возвращение армии требует другого кортежа» — триумфа увечных — мучеников войны, которые отдали больше, чем жизнь, за защиту Франции — самых славных героев войны.

Картина, которую поэт нарисовал об этом «другом кортеже», странно тронула солдат. Музыка, которая чудесно сливалась с прекрасным голосом Брошара, была едва ли не дыханием, едва слышной, но всегда присутствующей, и значительно усилила эффект декламации. В тишине, последовавшей за последней строкой, был вздох — и почти прошептанное «браво», прежде чем разразились долгие крики аплодисментов.

Это единственный номер в любой программе, который когда-либо затрагивал, даже отдаленно, войну. Это стало сюрпризом — об этом не было объявлено. Но интенсивное, довольно болезненное чувство, которое охватило аудиторию, было мгновенно снято комическим монологом, и мне не нужно говорить вам, что эти монологи — предназначенные для того, чтобы развлечь людей из окопов и заставить их от души посмеяться, — обычно очень в стиле Ла Скала — то есть — грубые. Но я очень люблю слышать, как ребята кричат от восторга над ними.

Сцена на узких улицах Куинси после шоу очень живописна. Дорога немного поднимается к Мулиньону, и видеть сине-серые спины ребят, полностью заполняющих улицу между серыми стенами домов, когда они медленно возвращаются к своим местам расквартирования, — это очень красивая картина.

Это кажется далеким от войны, не так ли? И все же разве не счастье знать и видеть, что эти ребята могут выйти из такой битвы, как Верден, в таком состоянии? Этот дух, видите ли, — надежда будущего. Знаете, когда вы тренируете любую собаку для боя, вы проводите ее через все тяжелые испытания и заставляете ее пройти их, не ломая ее дух. Мне кажется, что именно это и делается с людьми на фронте.

XXXVI

March 1, 1917

Ну, я была очень занята некоторое время, принимая полк, и все из-за флага. Он поднимался «в раннем свете зари» и опускался «с последним отблеском сумерек» несколько недель, когда полк снова промаршировал мимо ворот. Должна сказать вам правду — первый человек, который попытался крикнуть «Да здравствуют Соединенные Штаты», был приглушен криком «Подождите — терпение — еще не время», и колонна прошла мимо. Это было нормально. Я могла позволить себе улыбнуться — и на этой стадии игры подождать. Вы всегда говорите мне, какой «терпеливый человек» Вильсон. Я не отрицаю. Все же есть и другие.

Первым посетителем, которого привел мне флаг, был человек на следующее утро после того, как полк промаршировал мимо него. Я была наверху. Амели позвала снизу, что у двери «маленький солдат». Для нее они все «маленькие солдаты», даже когда они шести футов ростом. Она любит видеть, как они входят в сад. Я слышала, как она сказала одному из них на днях, когда он «не хотел беспокоить мадам, если она занята»: «Но входите же. Солдаты никогда не мешают моей хозяйке».

Я спустилась вниз и обнаружила совсем юнца с сержантской полоской на рукаве, краснеющего так сильно, что я удивлялась, как он набрался смелости войти в ворота. Он на мгновение запнулся. Затем он указал на флаг и, прочистив горло, сказал:

— Вы американка?

Я призналась.

— Я видел флаг — я был так удивлен — я должен был войти.

Я широко открыла дверь и сказала: «Входите», и он вошел, и почти со слезами на глазах — он был очень молод и светловолос — он объяснил, что он канадец.

— Но, — сказала я, — вы французский канадец?

— Бретонец, — ответил он, — но я живу в Канаде с шестнадцати лет. Затем он рассказал мне, что его сестра уехала в Нью-Брансуик преподавать французский семь лет назад, и что он последовал за ней, что, когда он стал достаточно взрослым, он получил документы о натурализации и стал британским подданным, чтобы получить государственную землю; что у него пшеничная ферма в Северной Канаде — сто шестьдесят акров, все под культивацией; что ему было двадцать, когда началась война, и что он сразу же записался добровольцем; что он был ранен на Сомме и вышел из госпиталя как раз вовремя, чтобы пройти через тяжелые дни под Верденом.

Пока мы разговаривали, часть его акцента исчезла. К концу интервью он говорил по-английски действительно бегло. Видите ли, сначала он был скован своей собственной смелостью. Когда он был спокоен — хотя он был очень скромен и безупречно воспитан — он говорил хорошо.

Этот случай был интересен для меня, потому что я слышала, что французские канадцы не спешили записываться добровольцами, и я не могла удержаться от вопроса, как случилось, что он, британский подданный, оказался во французской армии.

Он покраснел, немного запнулся и наконец сказал: «В конце концов, я француз в душе. Если бы Англия воевала с любой другой нацией, кроме Франции, в войне, в которой Франция не была замешана, это было бы другое дело, но раз Англия и Франция сражаются вместе, какая разница, если мое сердце повернулось к земле, где я родился?»

Разве вопрос о натурализации не деликатен?

Я не могла не спросить себя, как Англия смотрит на это дело. Я не знаю. Она закрывала глаза на многое, и в последнее время произошло гораздо больше вещей, о которых никто никогда не думал. Сегодня в английской армии полно офицеров, зачисленных как англичане, которые являются американскими гражданами и которые либо не имели мысли отказываться от своей страны, либо слишком спешили, чтобы ждать формальностей. Боюсь, все это дело примет другой оборот после того, как «эта жестокая война закончится».

Этот парень выглядел процветающим и не нуждался ни в чем, кроме добрых слов на английском. Ему даже не нужны были сигареты. Но я видела, как он часто переводил взгляд на библиотеку, и мне пришло в голову, что он может захотеть что-нибудь почитать. Я спросила его, хочет ли он, и вам следовало бы видеть, как засияли его глаза — и он хотел именно английского, и просиял всем лицом при виде стопки иллюстрированных журналов. Так что я смогла отправить его счастливым.

Результатом было то, что рано на следующее утро прибыли еще двое — высокий шестифутовый парень и парень поменьше. Было воскресное утро, и у них были настоящие, улыбающиеся воскресные лица. Тот, что поменьше, обратился ко мне на очень хорошем английском и сказал, что сержант сказал, что здесь есть американская леди, которая готова одалживать солдатам книги. Поэтому я позволила им свободно ходить в библиотеке, и они пузырились, один на английском, а другой на французском, пока наслаждались книгами.

Конечно, мне всегда любопытна гражданская жизнь этих ребят, и это привилегия моего возраста — задавать им такие вопросы. Тот, кто говорил по-английски, сказал мне, что его дом в Лондоне, что он был старшим клерком в отделе корреспонденции импортной фирмы. Я спросила его, сколько ему лет, и он сказал мне двадцать два; что он был во Франции, проходя военную службу, когда началась война; что он был очень успешен в Англии, и что его работодатель возражал против его возвращения во Францию и умолял его получить документы о натурализации. Он сказал, что не мог решиться бросить свою военную службу и обещал своему работодателю вернуться, когда его срок истечет, — затем пришла война.

Я спросила его, собирается ли он вернуться, когда все закончится.

Он посмотрел на меня мгновение, покачал головой и сказал: «Не думаю. Я никогда не думал о такой вещи, как война. Нет, я слишком француз. После этой войны, если я смогу получить немного капитала, я займусь бизнесом здесь. Я только один, но боюсь, Франции нужны мы все».

Видите, опять этот вопрос о натурализации. Эта война заставила мир задуматься, и давно было пора.

Забавная вещь в этом разговоре была в том, что каждые несколько минут он поворачивался к своему высокому спутнику и объяснял ему по-французски, о чем мы говорим, и я подумала, что это так мило.

Наконец я спросила высокого парня — он был капралом и наблюдал за своим англоговорящим приятелем с таким восхищением — что он делал в гражданской жизни.

Он повернул свои большие карие глаза на меня и ответил: «Я, мадам? У меня никогда не было никакой гражданской жизни».

Я выглядела озадаченной, и он добавил: «Я из военной семьи. Я сирота, и я — сын полка».

А вы знали, что сегодня существуют такие вещи, как «Дети полка»? Признаюсь, я не знала. И все же он стоял передо мной, улыбающийся двадцатилетний капрал, который был воспитан полком, был солдатом с младенчества.

Тем временем они решили, какие книги хотят. Англоговорящий французский парень хотел либо Шекспира, либо Мильтона, и когда я положила книги на стол для него, он рассказал своему товарищу, кто эти два автора, и пообещал объяснить ему все, и в этом не было ни капли хвастовства. Что касается сына полка, он хотел Бальзака, и когда я показала ему, где они, он выбрал «Евгению Гранде», и они оба ушли счастливыми.

Мне не нужно говорить вам, что когда разнеслась новость, что в доме на вершине холма есть книги, которые можно одолжить по просьбе, у меня был поток посетителей, и один из этих визитов был совсем другим делом.

Однажды днем я сидела перед камином. Смеркалось. Раздался стук в дверь. Я открыла ее. Там стоял красивый солдат с капральскими полосками на рукаве. Он отсалютовал мне с улыбкой, сказав, что его товарищи сказали ему, что здесь есть американская леди, которой, кажется, не скучно, если солдаты заходят к ней.

— Alors, — добавил он, — я пришел нанести вам визит.

Я пригласила его войти.

Он принял приглашение. Он сунул свою фуражку в карман, снял шинель, бросил ее на спинку стула, который придвинул к камину, рядом с моим, и по моему жесту сел.

«Хмм, — подумала я. — Это новое предложение».

Другие солдаты никогда не садятся, даже когда их приглашают. Они предпочитают оставаться на ногах.

С тех пор как я начала так много видеть армию, я не раз спрашивала себя: «Где же сыновья из хороших семей»? Они не могут быть все офицерами, или все в тяжелой артиллерии, или все в кавалерии. Но я никогда не видела ни одного, чтобы узнать его, в пехоте. Этот человек был во всех отношениях новым опытом, даже среди унтер-офицеров, которых я видела. Он был более раскован. Он пробыл почти два часа. Мы говорили о политике, искусстве, литературе, даже религии — он был хорошим католиком — точно так же, как говорят на чаепитии, когда находят человека, который образован и может говорить, а он был явно образован, и он говорил ужасно хорошо.

Он осмотрел библиотеку, одолжил том Флобера и наконец, после того как задал мне всякие вопросы — откуда я; как случилось, что я здесь; и даже «объяснить мистера Вильсона», я ответила, спросив его, что он делал в гражданской жизни.

Он опирался на высокую каминную полку, говоря, что дровяной огонь восхитителен. Он улыбнулся мне сверху вниз и ответил: «Ничего».

— Enfin! — сказала я себе. — Вот он — «сын из хорошей семьи», которого я искала. Поэтому я улыбнулась в ответ и спросила его, в таком случае, если это не слишком нескромно — что он делает, чтобы убить время?

— Ну, — сказал он, — у меня очень красивая, совершенно очаровательная жена, и у меня трое маленьких детей. Я живу часть времени в Париже, а часть времени в Каннах, и мне удается быть занятым.

Мне показалось уместным сказать «Прошу прощения и спасибо», и он поклонился и улыбнулся «не за что», поблагодарил меня за приятный день — «необычный вид удовольствия», добавил он, «для солдата в эти времена», и ушел.

Только когда я увидела, как он уходит, мне пришло в голову, что я должна была предложить ему чай — но вы знаете цену «остроумию на лестнице».

Естественно, я была любопытна насчет него, поэтому в следующий раз, когда я увидела канадца, я спросила его, кто он такой. «О, — ответил он, — он хороший парень; он дворянин, виконт — миллионер».

Так что видите, я нашла тип — не совсем в рядах пехоты, но почти, и если я нашла одного, должно быть еще много. Это утешило меня в эти дни, когда так часто слышишь крики против «уклонистов».

Я начала думать, что в этом знаменитом 118-м есть каждый тип в мире, и я была недалеко от истины.

На следующий же день я получила самый восхитительный тип из всех — французского американца — очень французского на вид, но с Нью-Йорком, отпечатанным на всем нем — особенно его речи. Из всех этих ребят это тот, кого я хочу, чтобы вы увидели.

Как и все остальные англоговорящие французы — за исключением канадца — он привел товарища, чтобы тот послушал, как он говорит с леди по-английски. Я действительно должна попытаться дать вам графическое представление об этом разговоре.

Когда я открыла ему дверь, он уставился на меня, а затем вскинул обе руки и просто закричал: «Боже мой, это правда! Боже мой, это американка!!»

Затем он протянул руку и крепко пожал мою, просто крича: «Боже мой, леди, я рад вас видеть. Боже мой, леди, это зрелище хорошо для больных глаз».

Затем он повернулся к своему товарищу и объяснил: «J'ai dit à la dame, 'Mon Dieu, Madame'» и т. д., и в то же время он повернулся ко мне и продолжил:

— Боже мой, леди, когда я увидел те «Звезды и полосы», развевающиеся там, я сказал своему товарищу: «Если здесь есть американский мужчина или американская леди, боже мой, я собираюсь посмотреть на них», и боже мой, леди, я рад, что сделал это. Ну, как вы поживаете, в конце концов?

Я сказала ему, что у меня все очень хорошо, и спросила, не хочет ли он войти.

— Боже мой, леди, можете поспорить на свою жизнь, что хочу, — и он снова пожал мне руку и вошел, заметив: — Я сам американец — из Нью-Йорка — великий город, Нью-Йорк — лучше не бывает. Я хотел бы, чтобы все мои товарищи могли увидеть Бродвей — это бы поразило их, — и затем он повернулся к своему спутнику, чтобы объяснить: — J'ai dit à Madame que je voudrais bien que tous les copains pouvaient voir Broadway — c'est la plus belle rue de New York — ils seront épatés — tous, — и он повернулся ко мне, чтобы спросить: — N'est-ce pas, Madame?

Я рассмеялась. Пришлось. У меня перед глазами живо возникла картина: его товарищи впервые видят Нью-Йорк. Знаете, нужно время, чтобы привыкнуть к Бродвею. Я вспомнила последнего выдающегося француза, которого пропаганда привела на эту великую магистраль, и который при первом же взгляде, звуке и ощущении от нее захотел прислониться головой к Таймс-сквер и зарыдать, как ребенок, от испуга и изумления. Это была одна из тех внезапных мыслей. Мой визитер не дал мне времени на большее, потому что начал допрашивать меня — он хотел знать, где я жила в Америке.

Не стоило говорить ему, что я там не жила, поэтому я сказала: «Бостон», а он объявил его «милым, довольно медлительным городком», он его знал, и, конечно, добавил: «Но боже мой, леди, дайте мне Нью-Йорк в любое время. Я прожил там шестнадцать лет — у меня там милая женушка, вот ее фотография, — и смотрите сюда, это мое имя», — и он положил передо мной конверт с нью-йоркским почтовым штемпелем.

— Ну, — сказала я, — если вы американский гражданин, что вы делаете здесь, во французской форме? Штаты не участвуют в войне.

Его глаза просто сверкнули.

— Боже мой, леди, я все равно француз. Боже мой, леди, вы же не думаете, что я бы увидел, как Германия нападает на Францию, и не принял бы участия в борьбе, правда? Ни за что на свете!

Вот опять эта история с натурализацией.

Я не могла удержаться от смеха, но рискнула спросить: «Ну, парень, что бы ты сделал, если бы это были Франция и Штаты?» Он скривил губы и отмахнулся от вопроса:

— Боже мой, леди! Не будьте глупой. Такого никогда не могло бы быть, никогда, ни за что на свете.

Когда мне представилась возможность вставить слово, я спросила его, чем он занимался в Нью-Йорке, и он ответил, что был шофером, и что у него есть сестра, которая живет «на Риверсайд-драйв, у 76-й улицы», но я не стала спрашивать его, в каком качестве, потому что, прежде чем я успела это сделать, он пустился в восторженное описание Риверсайд-драйв и немедленно перевел все это на французский для своего товарища, который стоял рядом с открытым от изумления ртом, слушая энергичный английский своего друга.

Когда он уходил, он снова яростно потряс мне руку, воскликнув: «Ну, леди, конечно, вы скоро вернетесь в Штаты. И я тоже. Я не могу жить вдали от Нью-Йорка. Никто никогда не мог, кто там жил. Великая страна — Штаты. Я избиратель — я демократ — всегда голосую за Демократическую партию — голосовал за Вильсона. Ну, до свидания, леди».

Когда он снова пожал мне руку, ему внезапно, по-видимому, пришло в голову, что он что-то забыл. Он ударил себя кулаком по лбу и воскликнул: «Боже мой, леди, я правильно понял, что вы здесь с самого начала войны? Значит, вы были здесь во время той битвы там? Боже мой, леди, я тоже американец, и боже мой, леди, я горжусь вами! Правда, горжусь». И он пошел вниз по дороге, а я слышала, как он объяснял своему спутнику: «J'ai dit à madame» и т. д.

Не думаю, что нужны какие-либо комментарии к тому, что Бродвей делает с французским парнем из народа.

Прошлой ночью я видела одно из самых красивых зрелищ, которые когда-либо наблюдала. Несколько вечеров я слышала артиллерийские учения какого-то рода, но не обращала на них внимания. Нам не составляет труда отличить далекие орудия в Суассоне и Реймсе, возвещающие об атаке, от более слышного, но совершенно иного звука учебной стрельбы. Но прошлой ночью они звучали так близко — почти как в саду, — что около девяти, когда я закрывала дом, я вышла на террасу послушать. Ночь была очень темная, совсем черная. Сначала я подумала, что они в стороне Куинси, а потом обнаружила, прислушавшись внимательнее, что они в стороне реки. Я обошла дом с северной стороны и увидела самое чудесное зрелище — красивее любого фейерверка, который я когда-либо видела. Артиллерия экспериментировала с сигнальными огнями и стреляла цветными сигнальными ракетами. Я читала о них, но никогда не видела. Насколько я могла понять, артиллерия находилась на вершине холма Монтьон — где мы видели начало битвы на Марне, — а линия, за которой они наблюдали, была Иль-ле-Вильнуа, в реке прямо к западу от нас. Когда я впервые увидела учения, в небе неподвижно висели полдюжины прекрасных красных и зеленых огней. Я слышала тяжелый грохот пушки или орудия, или чего бы то ни было, из чего их выпускают, а затем видела длинную дугу света, похожую на золотую цепь, которая отмечала путь ракеты, пока она не вспыхивала цветом в конце. Я закуталась, взяла бинокль и простояла час, наблюдая за сценой и пытаясь представить, что именно то же самое, с точки зрения чистой красоты, означало для людей на фронте.

Утром я обнаружила, что все остальные слышали орудия, но никто ничего не видел, потому что, как оказалось, только с моей лужайки можно было увидеть и Монтьон, и Иль-ле-Вильнуа.

XXXVII

March 19, 1917

Какая у нас была неделя волнений. Но это были воодушевляющие волнения. Я чувствую себя так, будто у меня никогда не было ни боли, ни недомогания, а Время и Возраст не существовали. С английским наступлением, русской революцией и цеппелинами, падающими с небес, каждый день был чуть более захватывающим, чем предыдущий.

Интересно, как сейчас «Вилли» — как мы называли его в те дни, когда его считали шуткой, — чувствует себя по поводу своего последнего великого успеха — демократического обращения, или, полагаю, чтобы быть точной, обращения к демократии всей России? Должно быть, странное ощущение — стремиться достичь одного, а добиться прямо противоположного.

Вчера — это было воскресенье — просто увенчало неделю волнений. Это был третий прекрасный день на неделе — полный солнечного света, воздух чистый, небо голубое.

Утром солдаты начали заходить, чтобы вернуть книги и взять новые, немного поговорить о политике, ибо даже уничтожение цеппелина в Компьене и новости о том, что англичане в Бапоме, были немного омрачены безвременным падением Бриана.

Все ребята выглядели в отличной форме, и у всех были новые мундиры, даже новые фуражки и сапоги. Канадец, который обычно приходит один, лично привел трех своих товарищей, которых он официально представил, и, когда я проводила их в библиотеку, я заметила: «Mais, comme nous sommes chic aujourd'hui», и они все рассмеялись и объяснили, что сегодня воскресенье и они оделись для официального визита. Если кто-то из них и догадывался, что новое снаряжение что-то значит, они не подали виду. Я полагаю, они не подозревали об этом больше, чем я, потому что все они спустились с холма на обед, каждый с книгой под мышкой. И все же четыре часа спустя они готовились к наступлению.

Ровно в четыре часа дня пришло известие, что французы прорвали линию у Суассона — прямо перед нами — и что Нуайон был отбит, что кавалерия à cheval (это значит, что 23-й драгунский полк продвинулся в преследовании) — и всего через четверть часа после того, как мы получили новости, прозвучал сигнал общего сбора, и 118-му полку было приказано быть готовым к выходу с вещмешками в половине седьмого.

В течение получаса на холме царила суматоха — ребята возвращали мне книги, приходили пожать руки и вручить мне маленькие сувениры, а также приносили новости о том, что идут грузовики — это означало, что 118-й полк снова отправляется прямо в бой. Когда полк выступает в такой спешке, что должен идти по прямой линии и не может возиться с железными дорогами, ребята знают, что это значит.

Я знаю, вы спросите меня, как они восприняли приказ, поэтому отвечаю, не дожидаясь. Я видела несколько бледных лиц — но это было лишь на мгновение. Группа из них стояла передо мной в библиотеке. Я только что получила с фронта по почте шелковый парашют сигнальной ракеты, на котором было написано: «Мисс Милдред Олдрич. Подобрано на поле боя в 20 метрах от линий бошей. Сувенир патруля от 22 февраля 1917 года», и подпись аспиранта, и только так я узнала, что он, вероятно, был на опасном задании.

Это был первый раз, когда я видела ее ближе, чем в воздухе, во время ночных учений, о которых я вам писала, и один из парней объяснял ее устройство, действие и использование, и все, кроме меня, смеялись над наглядной демонстрацией. Не знаю, почему я не смеялась. Обычно я смеюсь больше всех.

Иногда мне кажется, что за последние два года я смеялась больше, чем за всю остальную жизнь. Демонстратор посмотрел на меня и спросил, почему я такая серьезная. Я ответила, что не знаю — возможно, от удивления, что они такие веселые.

Он сразу понял. Совершенно просто он сказал: «Ну, дорогая мадам, мы должны быть веселыми. Что бы мы делали иначе? Если бы мы слишком часто думали о товарищах, которых больше нет, если бы мы слишком часто вспоминали, что рискуем своей шкурой каждый день, армия была бы деморализована. Я редко думаю об этих вещах, кроме как сразу после атаки. Тогда я делаю глубокий вдох, смотрю в небо и смеюсь, говоря своей душе: «Ну, в этот раз не пришлось, возможно, никогда не придется». Жизнь дорога каждому из нас по-своему и по своим причинам. К счастью, она не так дорога никому из нас, как Франция или честь».

Я отвернулась и на мгновение посмотрела в окно — я не могла довериться себе, — а в следующую минуту они уже пожимали руки и отправились вниз по дороге готовиться.

Груженые грузовики начали движение сразу после наступления темноты. Никто не знает пункта назначения, но, судя по направлению, они направлялись к Суассону. Они двигались всю ночь, и первое, что я услышала сегодня утром, был горн в стороне Куинси, а за завтраком пришла новость, что 65-й полк — последний из крупных боевых полков, вступивших в бой под Верденом и последним покинувших его, — входит в город. Девушка из мясной лавки принесла новости, и «О, мадам, — добавила она, — американцы с ними».

— Кто? — воскликнула я.

— Большой американский санитарный отряд — множество санитарных автомобилей, и они поставили свои палатки на общественной земле в Куинси.

Вы можете представить, как я была взволнована. Я немедленно послала кого-то в Куинси проверить, правда ли это, и пришло известие, что Американский санитарный отряд капитана Нортона — сорок человек, которые много месяцев были с этой же дивизией, 31-м корпусом, — прибыл из Вердена с 65-м полком и должен был следовать за ним в бой, когда он снова продвинется.

На этот раз расквартирование не доходит до Юри — только до подножия холма у Вуазена.

Конечно, я еще не видела наших ребят, но, вероятно, увижу через несколько дней.

XXXVIII

March 28, 1917

Ну, на вершине холма снова все тихо — все солдаты ушли, признаков прибытия новых пока нет. Мы все нервно наблюдаем за наступлением, но держим нервы в узде. Немецкое отступление и организованное разрушение, которое его сопровождает, просто лишают дара речи. Конечно, мы все знаем, что это маневр, призванный сломить хребет великому наступлению, и хотя мы также знали, что союзные командиры были к этому готовы, все же бросает в дрожь, когда получаешь письмо с фронта, в котором говорится, что определенный полк продвинулся в определенной точке на тридцать километров, не увидев ни одного боша.

Как только я начала читать отчет о разрушениях, ко мне пришло внезапное озарение относительно смысла того, что я видела из окна вагона в последний раз, когда ехала из Парижа. Может быть, я не говорила вам, что была там несколько дней в начале месяца?

Конечно, вам не нужно говорить, что на восточной дороге за всю войну была проделана колоссальная работа. Дополнительные пути были проложены на всем протяжении между Парижем и Шелем, внешней линией обороны города, — а на станциях между Ганьи и Шелем запасные пути тянутся так далеко с западной стороны путей, что почти скрываются из виду. Долгое время работу выполняли солдаты, но когда я поехала в Париж четыре недели назад, работу выполняли аннамиты в своих шафрановых одеждах и странных тюрбанах, и я обнаружила тех же маленьких людей, убирающих улицы в Париже. Но удивительным было то, какая работа была проделана за те несколько дней, что я была в Париже. Я вернулась 13 марта и была поражена, увидев все эти мили и мили запасных путей, заполненных грузовиками, нагруженными деревом, большими столбами, досками, стальными рельсами и тем, что выглядело как материал для строительства одного или двух больших городов. Я не удивилась, когда увидела их, что мы не могли получить уголь или другие предметы первой необходимости, но только когда я прочитала об этой очень по-немецки выглядящей идее защищать себя на чужой собственности, я поняла, что означал весь этот материал, и что союзники были готовы даже к этому трагическому и по-бошевски подлому ходу. Я начала получать маленькие карточки и письма от 118-го полка двадцать третьего числа. Первое гласило просто:

Дорогая мадам,

Вот мы и здесь — прибыли прошлой ночью прямо за линию фронта — с глазами, устремленными вперед, готовые броситься вперед и присоединиться к преследованию.

Конечно, я видела американцев — врач из Скенектади и сорок человек, почти все юноши чуть за двадцать. На самом деле двадцать два кажется популярным возрастом. Там есть ребята из Гарварда, ребята из Йеля, ребята из Новой Англии, ребята из Вирджинии, ребята из Теннесси, из Кентукки, из Луизианы и американские ребята из Оксфорда. Это санитарный отряд первой линии — ребята, которые водят свои маленькие санитарные «Форды» прямо на поля сражений и принимают раненых от носильщиков, и которые видели худшее в Вердене и перенесли лишения и холод вместе с армией.

Когда парень из Вирджинии сказал мне, что не простудился этой зимой, и показал мне свою маленькую палатку на общественной земле, где он по собственному выбору все еще спит под брезентом, потому что ему «это нравится», я легко могла ему поверить. Знаете, это абсурдно, но я тоже не простужалась этой зимой? Я, у которой раньше бывал один тонзиллит за зиму, два бронхита, полдюжины насморков и иногда легкий грипп. Это какой-то рекорд, если учесть, что с тех пор, как в феврале у меня закончился уголь, у нас была довольно холодная погода, и что у меня были только имитации огня, которые радуют воображение через глаза, не согревая атмосферу. Я могла бы заполнить книгу историями о том, «как я разводила огонь в военное время», но я избавлю вас от этого, потому что у меня есть более интересные вещи, чтобы рассказать вам.

Двадцать шестого числа нас проинформировали, что 65-й полк будет расквартирован на холме на день и ночь. Они должны были немного подвинуться, чтобы освободить место для 35-го на несколько дней. Это были довольно тесные условия на одну ночь, и адъютант, который организовывал расквартирование, был в затруднении, где разместить своих людей. Капитан должен был быть в моем доме, и меня спросили, могу ли я на два дня — возможно, меньше — предоставить в доме офицерскую кухню и дать им место, где поесть. Что ж, дом был — они были желанными гостями. Так что это было устроено, и я положила матрас на пол в мастерской для повара капитана.

Мы едва закончили с этим, как адъютант вернулся, чтобы снова осмотреть территорию и посмотреть, нельзя ли расквартировать полусекцию в амбарах. Я пошла с ним, чтобы показать, что есть: амбар с южной стороны, с чердаком, который уже пришлось укреплять столбами и который я считаю опасным. Он осмотрел его и согласился: амбар с северной стороны, используемый для угля, дров и садового инвентаря, с чердаком наверху в сносном состоянии, но доступным только по лестнице снаружи. Он приставил лестницу, поднялся, открыл дверь, осмотрел ее и решил, что она подойдет, если они не смогут найти что-то получше.

Так что днем пришли солдаты, вымели его и принесли солому, на которой им предстояло спать, и это было устроено.

Было около семи часов следующего утра, когда они начали прибывать. Я слышала топот их ног по дороге, когда они маршировали секциями к своим местам расквартирования. Я надела чистый чепец на свои растрепанные волосы, накинула ватный халат и была готова как раз тогда, когда услышала «Halte», что означало, что моя секция прибыла. Я услышала два рычащих звука, которые приняла за «A droite, marche!» — и к тому времени, как я открыла окно, чтобы поприветствовать свою секцию, я посмотрела вниз на вереницу улыбающихся загорелых лиц, когда они маршировали вдоль террасы, с вещмешками и ружьями за спинами, и начали подниматься по лестнице.

Вскоре после этого прибыл повар капитана со своими рыночными корзинами и завладел кухней, а за ним последовали ординарцы, снаряжение и офицер, который должен был быть сотрапезником капитана.

Поскольку у Амели во дворе была расквартирована полусекция, она была занята там, а я просто показала повару, где что лежит, дала ему скатерти и салфетки и оставила его следовать своей собственной воле, свободного брать все, что ему нужно. Если вы помните, что я говорила вам о своем доме, когда снимала его, вы можете догадаться, насколько маленькой мне пришлось стать.

Могу сказать вам одно — по свидетельству Амели — офицеры едят хорошо. Но они платят за это сами, так что все в порядке. Повар ни минуты не сидел без дела, пока был в доме. Я слышала, как он поднимался спать в своих фетровых тапочках в десять часов — Амели сказала, что он оставил кухню безупречно чистой — и я слышала кухонный будильник, который он носил с собой, звонивший в половине шестого утра.

Я спросила капитана, когда полк должен выступить, и он сказал, вероятно, на следующее утро, но приказ еще не пришел. Дважды, пока я обедала в комнате для завтрака, я слышала, как входил ординарец с депешами, но только в девять часов приказ «sac au dos» на половине десятого следующего утра — это было вчера — стал официальным, и только в девять утра они узнали, что уезжают на грузовиках — что означало, что они действительно начинают преследование, и американская дивизия должна была следовать за ними.

Офицеры устроили большой завтрак сразу после девяти — из полудюжины блюд. Поскольку они не знали, когда, если вообще когда-нибудь, они снова сядут за настоящий стол, они превратили свой, возможно, последний прием пищи в пир. Поскольку они начали сразу после девяти и должны были быть на дороге в половине десятого, мне не нужно говорить вам, что у повара не было времени убрать за собой. У него было время только — с набитым едой ртом — бросить фартук на пол, схватить ружье и вещмешок и застегнуть снаряжение, пока он бежал вверх по холму, чтобы догнать свою роту.

Что касается меня — я накинула накидку и перешла дорогу в поле, откуда могла видеть Большую дорогу и ведущую к ней дорогу Мадам. Вдоль всей национальной дороги, насколько я могла видеть в бинокль, стояли серые грузовики. На дороге Мадам полк ждал. Они сложили ружья в козлы и группами, с сигаретами в губах, тихо болтали, ожидая. То тут, то там велосипедист мчался с приказами.

Внезапно раздался свисток. Раздался лязг оружия, когда люди разобрали ружья и выстроились в линию, затем сотни подбитых гвоздями сапог начали бить такт на твердой дороге, и 65-й полк двинулся к ожидающим грузовикам по тому же маршруту, по которому я видела, как капитан Симпсон и йоркширские ребята уходили незадолго до заката в тот жаркий сентябрьский день 1914 года.

Когда я стояла и смотрела на них, вся грандиозность времен нахлынула на меня — что вы и я, которые так часто терлись носами об исторические памятники, гонялись за эмоциями на местах прошлых подвигов и аплодировали фальшивому героизму за рампой, должны жить в такие дни, дни, в которые героизм является обычным делом каждого часа. Я не могу не задаваться вопросом, что будущие поколения скажут обо всем этом; как далекие времена будут судить нас; что будет выделяться в ярком свете истории? Я знаю, что думаю я, но это пока не помогает.

Знаете ли вы, что на этой неделе я получила письмо из Парижа, в котором говорилось: «Я просматривала твои письма, написанные, пока мы были заперты в Лондоне в августе 1914 года, и была забавлена, обнаружив, что в одном из них ты написала: «самое досадное то, что после того, как все закончится, Германия утешит себя размышлением, что потребовался весь мир, чтобы победить ее». Это становится более правдивым, чем я полагала в те дни, — и тогда я вернулась к мытью посуды.

Вы никогда не видели такой кухни, какую я обнаружила. Леон, повар офицеров — кондитер до того, как стал солдатом, — был милым, добрым, трудолюбивым парнем, но ему не хватало качества, дорогого всем хорошим хозяйкам — он никогда не учился убирать за собой по ходу дела. Он использовал всю кухонную утварь в доме, и такая гора тарелок и стаканов! Нам с Амели потребовалось время до двух часов, чтобы убрать за ним, и когда все было сделано, я почувствовала, что никогда больше не хочу видеть еду, пока живу. Конечно, мы не возражали, но Амели приходилось время от времени говорить: «Vive l'armée!», просто чтобы поддерживать дух. Во всяком случае, было утешительно знать, что у них еды больше, чем у нас.

Американский отряд был вынужден оставить одного из своих парней в нашей санитарной машине, очень больного невритом — то есть болезненно больного. Поскольку парни из американского отряда приравнены французской армией к офицерам, этот случай вдвойне интересен персоналу нашей скромной больницы. Во-первых, он американец — высокий молодой южанин из Теннесси. Они никогда раньше не знали американца. Во-вторых, он не только почетный офицер, служащий Франции, он действительно лейтенант в офицерском резервном корпусе своего штата, а наша маленькая санитарная часть никогда раньше не укрывала офицера.

Медсестры и сестры наперебой стараются ухаживать за ним — по крайней мере, так как я всегда нахожу одну или двух из них сидящими у его кровати, когда прихожу навестить его, я полагаю, что это так.

Забавно то, что он говорит, что не понимает или не говорит по-французски, и клянется, что единственные слова, которые он знает, это:

Oui, oui, oui, Non, non, non, Si, si, si, Et voilà, Merci!

которые он поет своим музыкальным южным голосом на радость своим восхищенным медсестрам. Тем не менее, всякий раз, когда переводчику нужно объяснить ему что-то важное, я обнаруживаю, что он обычно уже понял суть, так что я сомневаюсь, что он знает французский так мало, как притворяется. Одно можно сказать наверняка: его выписка оставит большую пустоту в повседневной жизни санитарной части.

Это письмо превращается в длинное — в тишине, которая воцарилась у нас, у меня, кажется, полно времени — и настроения — поэтому, прежде чем закончить, я должна сказать что-то в ответ на ваше грустное предложение в вашем последнем письме — ответ на мое декабрьское письмо по поводу нашего первого большого расквартирования. Вы говорите: «О! Какая жалость эта ужасная жертва молодежи мира!! Почему не посылают сначала людей среднего возраста — мужчин, которые частично прожили свою жизнь, которые оставляют детей, чтобы продолжить род?» Ах, дорогая моя — вы действительно слишком далеко, чтобы понять такую войну, как эта. Мало кто из мужчин даже сорока лет может выдержать такую жизнь. Только молодые могут вынести это напряжение. Они не только выносят его, они процветают на нем, и те из них, кто переживет сами сражения, выйдут из них в прекрасной физической форме. Конечно, у этого вопроса есть тысяча сторон. Есть больницы, полные больных туберкулезом и другими подобными болезнями, но эти вещи существовали и до войны, только им уделялось меньше внимания. Это также серьезный вопрос — становящийся все более серьезным, чем дольше идет война, — как все эти люди снова приспособятся к гражданской жизни — сколько из них выдержат сидячую работу после лет на открытом воздухе, и как они вернутся к несправедливости классовых различий после лет равенства при выполнении одного и того же долга — борьбы за свою страну. Все же, если победа будет решающей и армия будет удовлетворена условиями мира, я полагаю, все эти вещи утрясутся сами собой.