«О перспективах христианства: Предисловие к пьесе «Андрокл и лев»»

НЕ ЕГО, НО ВАРРАВУ

Тем временем он был окончательно отвергнут как народом, так и священниками. Пилат, жалея его и не в силах точно понять, что он сделал (богохульство, ужаснувшее первосвященника, не трогает римлянина), пытается освободить его, напоминая народу, что у них по обычаю есть право на освобождение заключенного в то время, и предлагает освободить Иисуса. Но они настаивают на освобождении заключенного по имени Варрава и на распятии Иисуса. Матфей не дает ключа к популярности Варравы, описывая его просто как «известного заключенного». Более поздние евангелия очень многозначительно проясняют, что его преступлением были мятеж и восстание; что он был сторонником физической силы; и что он убил человека. Выбор Варравы, таким образом, предстает как народный выбор воинствующего сторонника физической силы в противовес не сопротивляющемуся стороннику милосердия.

ВОСКРЕСЕНИЕ.

Затем Матфей рассказывает, как через три дня ангел открыл семейный склеп некоего Иосифа, богатого человека из Аримафеи, который похоронил в нем Иисуса, после чего Иисус воскрес и вернулся из Иерусалима в Галилею и возобновил свои проповеди со своими учениками, уверяя их, что теперь он будет с ними до скончания века. На этом повествование резко обрывается. У истории нет конца.

ДАТА ПОВЕСТВОВАНИЯ МАТФЕЯ.

Один из эффектов обещания Иисуса прийти снова во славе при жизни некоторых из его слушателей состоит в том, что оно датирует евангелие без помощи какой-либо науки. Оно должно было быть написано при жизни современников Иисуса: то есть, пока еще была возможность исполнения обещания о его Втором пришествии. Смерть последнего человека, который был жив, когда Иисус сказал: «Есть некоторые из стоящих здесь, которые не вкусят смерти, как уже увидят Сына Человеческого, грядущего в Царствии Своем», разрушила последнюю возможность обещанного Второго пришествия и подтвердила недоверие Пилата и иудеев. А так как Матфей пишет как человек, верящий в это Второе пришествие, и, по сути, оставил свою историю незаконченной, чтобы она была завершена им, он должен был создать свое евангелие в течение жизни после распятия. Также он должен был верить, что чтение книг будет одним из удовольствий Царства Небесного на земле.

КЛАССОВЫЙ ТИП ИИСУСА МАТФЕЯ

Следует отметить еще одно обстоятельство, почерпнутое из Матфея. Хотя он начинает свою историю так, что это предполагает принадлежность Иисуса к привилегированным классам, позже он упоминает, что когда Иисус попытался проповедовать в своем отечестве и не имел там успеха, люди говорили: «Не плотников ли он сын?». Но манера Иисуса повсюду — манера аристократа, или, по крайней мере, сына богатого буржуа, и отнюдь не низкого духом. Поэтому мы должны быть осторожны, представляя Иосифа не как современного пролетарского плотника, работающего за недельную зарплату, а как мастера-ремесленника королевского происхождения. Иоанн Креститель, возможно, был Кейром Харди; но Иисус Матфея — класса Раскина-Морриса.

Эта надменная характеристика настолько выражена, что если бы у нас не было других документов об Иисусе, кроме евангелия от Матфея, мы не чувствовали бы того, что чувствуем по отношению к нему. Мы были бы гораздо менее склонны говорить: «Здесь человек, который был в здравом уме, пока Петр не провозгласил его Христом, и который затем стал мономаньяком». Мы указали бы, что его заблуждение — очень распространенное заблуждение среди безумных, и что такое безумие вполне совместимо с сохранением аргументативной хитрости и проницательности, которые Иисус проявил в Иерусалиме после того, как его заблуждение полностью овладело им. Мы чувствовали бы ужас от бичевания, насмешек и распятия, точно так же, как если бы так обошлись с Раскином, когда он тоже сошел с ума, вместо того чтобы заботиться о нем как о больном. И у нас не было бы ясного восприятия какого-либо особого значения в его манере называть Сына Божьего Сыном Человеческим. Мы заметили бы, что он был коммунистом; что он рассматривал многое из того, что мы называем законом и порядком, как механизм для ограбления бедных под законными предлогами; что он считал семейные узы ловушкой для души; что он был согласен с пословицей «Ближе к церкви — дальше от Бога»; что он очень ясно видел, что хозяева общества должны быть его слугами, а не его угнетателями и паразитами; и что, хотя он не говорил нам не сражаться с нашими врагами, он говорил нам любить их и предупреждал, что взявшие меч мечом погибнут. Все это показывает великую силу видения сквозь вульгарные иллюзии и способность к более высокой морали, чем та, что была установлена в любом цивилизованном обществе; но это не ставит Иисуса выше Конфуция или Платона, не говоря уже о более современных философах и моралистах.

МАРК.

ЖЕНЩИНЫ-УЧЕНИЦЫ И ВОЗНЕСЕНИЕ.

Посмотрим, сможем ли мы извлечь что-то еще из Марка, чье евангелие, кстати, считается более древним, чем евангелие Матфея. Марк краток; и не требуется много времени, чтобы обнаружить, что он ничего не добавляет к Матфею, кроме окончания истории вознесением Христа на небо и новости о том, что многие женщины пришли с Иисусом в Иерусалим, включая Марию Магдалину, из которой он изгнал семь бесов. С другой стороны, Марк ничего не говорит о рождении Иисуса и не касается его карьеры до взрослого крещения Иоанном. Он, по-видимому, считает Иисуса уроженцем Назарета, как и Иоанн, а не Вифлеема, как Матфей и Лука, Вифлеем — город Давида, от которого, как говорят Матфей и Лука, происходит Иисус. Он описывает учение Иоанна как «крещение покаяния для прощения грехов»: то есть форму сальвационизма. Он говорит нам, что Иисус входил в синагоги и учил не как книжники, а как имеющий власть: то есть, мы делаем вывод, он проповедует свое собственное учение как оригинальный моралист, вместо того чтобы повторять то, что говорят книги. Он описывает чудо, когда Иисус добирается до лодки, идя по морю, но ничего не говорит о том, что Петр пытался сделать то же самое. Марк видит то, что описывает, более живо, чем Матфей, и дает детали, которые делают событие более ясным для читателя. Он говорит, например, что когда Иисус шел по волнам к лодке, он проходил мимо нее, когда ученики позвали его. Он, кажется, чувствует, что обращение Иисуса с хананеянкой требует некоторого извинения, и поэтому говорит, что она была гречанкой сирофиникийского рода, что, вероятно, оправдывало любую невежливость по отношению к ней в глазах Марка. Он представляет отца мальчика, которого Иисус исцелил от эпилепсии после преображения, как скептика, который говорит: «Верую, Господи! помоги моему неверию». Он рассказывает историю о лепте вдовы, пропущенную Матфеем. Он объясняет, что Варрава был «связан с мятежниками, которые во время мятежа совершили убийство». Иосиф из Аримафеи, который похоронил Иисуса в своей собственной гробнице и который описан Матфеем как ученик, описан Марком как «тот, кто и сам ожидал Царствия Божия», что предполагает, что он был независимым искателем. Марк заслуживает нашей благодарности тем, что не упоминает старые пророчества, и тем самым не только экономит время, но и избегает абсурдного вывода, что Христос просто проходил через предопределенный ритуал, как механизм часов, вместо того чтобы жить. Наконец, Марк сообщает, что Христос сказал после своего воскресения, что те, кто верует в него, будут спасены, а те, кто нет, осуждены; но невозможно обнаружить, означает ли он что-либо под состоянием осуждения, кроме состояния заблуждения. Палеографы считают этот отрывок добавленным более поздним писцом. В целом Марк оставляет современного читателя там, где его оставил Матфей.

ЛУКА.

ЛУКА — ЛИТЕРАТУРНЫЙ ХУДОЖНИК.

Когда мы переходим к Луке, мы переходим к более позднему рассказчику, обладающему более сильным природным даром к своему искусству. Не успеете вы прочитать двадцать строк евангелия от Луки, как поймете, что перешли от хрониста, пишущего ради записи важных фактов, к художнику, рассказывающему историю ради самого рассказа. С самого начала он создает самую очаровательную идиллию в Библии: историю о Марии, которой не нашлось места в гостинице и которая уложила своего новорожденного сына в ясли, и о пастухах, живущих в поле, которые сторожили ночью стадо свое, и о том, как ангел Господень предстал перед ними, и слава Господня осияла их, и внезапно с ангелом явилось множество небесного воинства. Эти пастухи приходят к яслям и занимают место царей из хроники Матфея. Эта история настолько покорила и очаровала наше воображение, что большинство из нас полагает, будто она содержится во всех евангелиях; но это история Луки, и только его: ни в одном другом нет ни малейшего намека на нее.

ОБАЯНИЕ ПОВЕСТВОВАНИЯ ЛУКИ.

Лука придает обаяние сентиментального романа каждому событию. Благовещение, как описано Матфеем, совершается Иосифу и является просто предупреждением ему не разводиться с женой из-за проступка. В евангелии Луки оно совершается самой Марии, гораздо более подробно, с чувством экстаза невесты Святого Духа. Иисус утончен и смягчен почти до неузнаваемости: суровый решительный ученик Иоанна Крестителя, который никогда не обращается к фарисею или книжнику без оскорбительного эпитета, становится внимательным, мягким, общительным, почти учтивым человеком; а шовинист-иудей становится проязычником, которого выбрасывают из синагоги в его собственном городе за то, что он напомнил собранию, что пророки иногда предпочитали язычников иудеям. На самом деле они пытаются сбросить его с некоего Тарпейского утеса, который используют для казней; но он проходит сквозь них и спасается: единственное упоминание о подвиге оружия с его стороны в евангелиях. Нет ни слова о сирофиникийской женщине. В конце он спокойно превосходит свои страдания; произносит речь по пути к казни с невозмутимым спокойствием; не отчаивается на кресте; и умирает с полным достоинством, предавая свой дух Богу, после молитвы о прощении своих гонителей на том основании, что «не знают, что делают». Согласно Матфею, часть горечи его смерти в том, что даже разбойники, распятые с ним, поносят его. Согласно Луке, только один из них делает это; и его упрекает другой, который умоляет Иисуса помянуть его, когда придет в Царствие Свое. На что Иисус отвечает: «Истинно говорю тебе, ныне же будешь со мною в раю», подразумевая, что он проведет там три дня своей смерти. Короче говоря, используется каждое средство, чтобы избавиться от безжалостного ужаса хроники Матфея и облегчить напряжение Страстей трогательными эпизодами, а также представляя Христа превосходящим человеческие страдания. Именно Иисус Луки покорил наши сердца.

ШТРИХ ПАРИЖСКОГО РОМАНСА.

Романтическая брезгливость Луки к неприятностям и его сентиментальность проиллюстрированы его версией женщины с благовонием. Матфей и Марк описывают, что это происходит в доме Симона прокаженного, где это осуждается как пустая трата денег. В версии Луки прокаженный становится богатым фарисеем; женщина становится «Дамой с камелиями»; и ничего не говорится о деньгах и бедных. Женщина омывает ноги Иисуса слезами и отирает их своими волосами; и его упрекают за то, что он позволил грешной женщине прикоснуться к себе. Это почти адаптация неромантичного Матфея для парижской сцены. Наблюдается явная попытка усилить женский интерес повсюду. Небольшой задел, данный Марком, подхвачен и развит. Больше говорится о матери Иисуса и ее чувствах. Следование женщин за Христом, только упомянутое Марком для объяснения их присутствия у его гробницы, введено раньше; и некоторые из женщин названы; так что мы знакомимся с Иоанной, женой Хузы, домоправителя Иродова, и Сусанной. Есть причудливый маленький домашний эпизод между Марией и Марфой. Есть притча о блудном сыне, взывающая к снисходительности, которую романс всегда проявлял к Чарльзу Сёрфейсу и Де Гриё. Женщины следуют за Иисусом на крест; и он произносит им речь, начинающуюся со слов «Дщери Иерусалимские». Сколь бы незначительными ни казались эти изменения, они вносят большую перемену в атмосферу. Христос Матфея никогда не смог бы стать тем, что вульгарно называют женским героем (хотя правда в том, что народный спрос на сентиментальность, насколько он не является просто человеческим, более мужской, чем женский); но Христос Луки сделал возможными те картины, которые сейчас висят во многих дамских покоях, на которых Иисус изображен точно так же, как он изображен в синематографе Лурда, красивым актером. Единственный штрих реализма, который Лука инстинктивно не подавляет ради создания такого рода приятности, — это упрек, адресованный Иисусу за то, что он сел за стол, не помыв рук; и это сохранено, потому что на этом строится интересная беседа.

В ОЖИДАНИИ МЕССИИ.

Еще одна новая черта в истории Луки заключается в том, что она начинается в мире, в котором все ожидают пришествия Христа. У Матфея и Марка Иисус приходит в нормальный филистерский мир, подобный нашему сегодняшнему. Только когда Креститель предсказывает, что после него придет Тот, Кто сильнее его, старая иудейская надежда на Мессию начинает снова шевелиться; и так как Иисус начинает как ученик Иоанна и крестится им, никто не связывает его с этой надеждой, пока Петр не получает внезапное вдохновение, которое производит столь поразительный эффект на Иисуса. Но в евангелии Луки умы людей, и особенно женщин, полны жадного ожидания Христа не только до рождения Иисуса, но и до рождения Иоанна Крестителя, события, с которого Лука начинает свою историю. Пока Иисус и Иоанн еще находятся в утробах своих матерей, Иоанн взыграл при приближении Иисуса, когда две матери посещают друг друга. При обрезании Иисуса благочестивые мужчины и женщины приветствуют младенца как Христа.

Сам Креститель не убежден; ибо на довольно позднем этапе карьеры своего бывшего ученика он посылает двух молодых людей спросить Иисуса, действительно ли он Христос. Это примечательно, потому что Иисус немедленно дает им преднамеренную демонстрацию чудес и велит им рассказать Иоанну, что они видели, и спросить его, что он думает теперь. Это находится в полном противоречии с тем, что я назвал взглядом Руссо на чудеса, как это следует из Матфея. Лука проявляет всю бездумность романиста в отношении чудес; он рассматривает их как «знамения»: то есть как доказательства божественности совершающего их лица, а не просто как чудотворную силу. Он упивается чудесами так же, как упивается притчами: они делают такие отличные истории. Он не может позволить призванию Петра, Иакова и Иоанна от их лодок пройти без комического чудесного улова рыб, когда сеть топит лодки и провоцирует Петра воскликнуть: «Выйди от меня, Господи! потому что я человек грешный», что, вероятно, следует перевести как: «Мне не нужно больше твоих чудес: естественная рыбалка достаточно хороша для моих лодок».

В версии Луки есть и другие новинки. Пилат посылает Иисуса к Ироду, который как раз в это время находится в Иерусалиме, потому что Ирод выразил некоторое любопытство по поводу него; но из этого ничего не выходит: заключенный не хочет говорить с ним. Когда Иисуса плохо принимают в самаритянской деревне, Иаков и Иоанн предлагают низвести огонь с неба и уничтожить ее; и Иисус отвечает, что пришел не губить души, а спасать их. Подчеркивается предвзятость Иисуса против законников, а также его решимость не признавать, что он более обязан своим родственникам, чем незнакомцам. Он одергивает женщину, которая благословляет его мать. Поскольку это противоречит традициям сентиментального романа, Лука, по-видимому, избежал бы этого, если бы не убедился, что братство Человечества и Отцовство Бога выше даже сентиментальных соображений. История о законнике, спрашивающем, какие две главные заповеди, изменена тем, что Иисус сам задает вопрос законнику, вместо того чтобы отвечать на него.

Что касается доктрины, Лука ясен только тогда, когда затронуты его чувства. Его логика слаба; ибо некоторые изречения Иисуса скомпонованы неправильно, как обнаружит любой, кто читал их в правильном порядке и контексте у Матфея. Он не делает ничего нового из миссии Христа и, подобно другим евангелистам, считает, что весь ее смысл в том, что Иисус был давно ожидаемым Христом и что он вскоре вернется на землю и установит свое царство, должным образом умерев и воскреснув через три дня. Тем не менее Лука не только записывает учение о коммунизме и отбрасывании ненависти, которые, конечно, не имеют ничего общего со Вторым пришествием, но и цитирует одно очень замечательное изречение, которое с ним несовместимо, а именно, что люди не должны ходить и спрашивать, где Царство Небесное, и говорить: «Вот, здесь!» и «Вот, там!», потому что Царство Небесное внутри них. Но у Луки нет чувства, что это принадлежит к совершенно иному порядку мысли, чем его христианство, и он сохраняет нетронутым свой взгляд на царство как на место, столь же определенное, как Иерусалим или Мадагаскар.

ИОАНН.

НОВАЯ ИСТОРИЯ И НОВЫЙ ХАРАКТЕР.

Евангелие от Иоанна — сюрприз после других. Матфей, Марк и Лука описывают одни и те же события в одном и том же порядке (вариации у Луки незначительны), и их евангелия поэтому называются синоптическими евангелиями. Они рассказывают по существу одну и ту же историю странствующего проповедника, который в конце своей жизни пришел в Иерусалим. Иоанн описывает проповедника, который практически всю свою взрослую жизнь провел в столице, с редкими визитами в провинции. Его обстоятельный рассказ о призвании Петра и сыновей Зеведеевых совершенно отличается от других; и он ничего не говорит о том, что они были рыбаками. Он прямо говорит, что Иисус, хотя и был крещен Иоанном, сам не практиковал крещение, а его ученики практиковали. Мучительный призыв Христа против своей участи в саду Гефсиманском становится хладнокровным предложением, сделанным в храме гораздо раньше. Иисус гораздо больше спорит; много жалуется на неразумность и неприязнь, с которыми он сталкивается; отнюдь не молчит перед Каиафой и Пилатом; делает гораздо больший упор на своем воскресении и на поедании своего тела (теряя в результате всех своих учеников, кроме двенадцати); говорит много явно противоречивых и бессмысленных вещей, к которым ни один обычный читатель теперь не может найти ключ; и производит впечатление образованного, если не сказать изощренного мистика, отличающегося как по характеру, так и по образованию от простого и прямолинейного проповедника Матфея и Марка и учтивого, легкомысленного обаятеля Луки. Действительно, иудеи говорят о нем: «Как Он знает Писания, не учившись?»

ИОАНН — БЕССМЕРТНЫЙ ОЧЕВИДЕЦ.

Иоанн, более того, претендует на то, чтобы быть не только хронистом, но и свидетелем. Он объявляет, что он — «ученик, которого любил Иисус», и что он действительно возлежал на груди Иисуса на тайной вечере и шепотом спросил, кто из них предаст его. Иисус прошептал, что даст кусок предателю, и тут же подал его Иуде, который съел его и немедленно стал одержим дьяволом. Это более естественно, чем другие рассказы, в которых Иисус открыто указывает на Иуду, не вызывая никакого протеста или комментариев. Это также подразумевает, что Иисус намеренно околдовал Иуду, чтобы осуществить свое собственное предательство. Позже Иоанн утверждает, что Иисус сказал Петру: «Если Я хочу, чтобы он пребыл, пока приду, что тебе до того?»; и Иоанн, с довольно очевидной притворной скромностью, добавляет, что он не должен претендовать на бессмертие, как заключили ученики; ибо Христос не использовал это выражение, а лишь заметил: «Если Я хочу, чтобы он пребыл, пока приду». Ни один другой евангелист не претендует на личную близость с Христом или даже не притворяется его современником (нет оснований отождествлять Матфея-мытаря с Матфеем-евангелистом); и Иоанн — единственный евангелист, чей рассказ о карьере и характере Христа безнадежно несовместим с рассказом Матфея. Он почти так же плох, как Матфей, кстати, в своих повторяющихся объяснениях действий Христа как не имеющих иной цели, кроме исполнения старых пророчеств. Впечатление более неприятное, потому что, поскольку Иоанн, в отличие от Матфея, образован, тонок и одержим искусственными интеллектуальными мистификациями, открытие того, что он глуп или поверхностен в столь простом деле, вызывает недоверие и неприязнь, несмотря на его большое литературное обаяние, хорошим примером которого является его преображение сурового эпизода с сирофиникийской женщиной в приятную историю о самаритянке. Возможно, именно поэтому его претензия на то, чтобы быть Иоанном-учеником, или быть современником Христа, или даже любого выжившего из поколения Христа, оспаривалась и, наконец, кажется, была отвергнута. Но я повторяю, я не принимаю здесь во внимание споры экспертов о дате евангелий, не потому, что я не знаком с ними, а потому, что, поскольку самые ранние кодексы — это греческие рукописи IV века н.э., а сирийские — переводы с греческого, у палеографического эксперта нетрудно прийти к любому выводу, который соответствует его убеждениям или неверию; и ему никогда не удается убедить других экспертов, кроме тех случаев, когда они верят или не верят точно так же, как он. Отсюда я заключаю, что даты оригинальных повествований не могут быть установлены и что мы должны извлечь максимум из того, что евангелисты сами говорят о себе. Существует, как мы видели, очень заметная разница между ними, не оставляющая сомнений в том, что мы имеем дело с четырьмя авторами с ярко выраженным разнообразием; но все они заканчиваются в позиции ожидания Второго пришествия, которое, как они соглашаются объявлять, Иисус положительно и недвусмысленно обещал при жизни своих современников. Любой верующий, составляющий евангелие после того, как последний из этих современников ушел из жизни, либо отверг бы и опустил предание об этом обещании на том основании, что, поскольку оно не было исполнено и никогда теперь не могло быть исполнено, оно не могло быть дано, либо должен был бы признаться иудеям, которые были самыми острыми критиками христиан, что Иисус был либо самозванцем, либо жертвой заблуждения. Теперь все евангелисты, кроме Матфея, прямо объявляют себя верующими; и повествование Матфея явно не является повествованием скептика. Поэтому я исхожу из здравого смысла, что, помимо интерполяций, евангелия происходят от повествований, написанных в I веке н.э. Я включаю Иоанна, потому что, хотя можно утверждать, что он обезопасил свою позицию, заявив, что Христос, который особенно любил его, наделил его чудесной жизнью до Второго пришествия, с выводом, что Иоанн жив в этот момент, я не могу поверить, что литературный фальсификатор мог надеяться спасти ситуацию столь возмутительной претензией. Также повествование Иоанна во многих отрывках ближе к реалиям общественной жизни, чем простая хроника Матфея или сентиментальный роман Луки. Это может быть потому, что Иоанн был явно более светским человеком, чем другие, и знал, как никогда не знают простые хронисты и романисты, что на самом деле происходит вдали от книг и столов. Но это может быть и потому, что он видел и слышал, что происходило, вместо того чтобы собирать предания об этом. Палеографы и датировщики первых цитат могут говорить что угодно: претензия Иоанна давать показания как очевидца, в то время как другие только компилируют историю, подкреплена определенным правдоподобием, которое привлекает меня как человека, проповедовавшего новое учение и спорившего о нем, а также писавшего истории. Это правдоподобие может быть драматическим искусством, подкрепленным знанием общественной жизни; но даже при этом мы не должны забывать, что лучшее драматическое искусство — это работа прорицательного инстинкта истины. Как бы то ни было, Иоанн, конечно, не был человеком, который верил бы во Второе пришествие и при этом давал бы дату для него после того, как эта дата прошла. На самом деле нет выхода из заключения, что оригиналы всех евангелий датируются периодом, в течение которого еще существовала возможность Второго пришествия в обещанное время.

СВОЕОБРАЗНАЯ ТЕОЛОГИЯ ИИСУСА.

Несмотря на подозрения, вызванные идиосинкразиями Иоанна, его повествование имеет огромное значение для тех, кто обращается к евангелиям за достоверной современной религией. Ибо именно Иоанн добавляет к другим записям такие изречения, как «Я и Отец — одно»; что «Бог есть дух»; что цель Иисуса не только в том, чтобы люди имели жизнь, но чтобы они имели ее «с избытком» (различие, очень необходимое людям, которые думают, что человек либо жив, либо мертв, и никогда не рассматривают важный вопрос, насколько он жив); и что люди должны помнить то, что им было сказано в 82-м псалме: что они боги и ответственны за совершение милости и правосудия Божьего. Иудеи побивали его камнями за то, что он говорил эти вещи, и, когда он упрекал их за глупое побивание камнями того, кто не сделал им ничего, кроме добрых дел, отвечали: «Не за доброе дело побиваем Тебя камнями, но за богохульство, что Ты, будучи человек, делаешь Себя Богом». Он настаивает (ссылаясь на 82-й псалом), что если часть их собственной религии в том, что они боги по заверению самого Бога, то не может быть богохульством для него, которого Отец освятил и послал в мир, говорить «Я Сын Божий». Но они не хотят этого ни за что; и ему приходится спасаться от их ярости. Здесь смысл затушеван различием, проводимым Иисусом между собой и другими людьми. Он, по сути, говорит: «Если вы боги, то, a fortiori, я бог». Иоанн заставляет его сказать это, точно так же, как он заставляет его сказать: «Я свет миру». Но Матфей заставляет его сказать народу: «Вы — свет мира». Иоанн не улавливает значения этих обрывков, которые он подобрал: он гораздо больше заинтересован в собственной идее о том, что люди могут избежать смерти и совершать даже более необычайные вещи, чем сам Христос: на самом деле, он фактически представляет Иисуса обещающим это прямо, и в конечном итоге приводится к дерзкому намеку, что он, Иоанн, сам бессмертен во плоти. Тем не менее, он не упускает значимые изречения совсем. Как бы они ни были несовместимы с доктриной, которую он сознательно продвигает, они взывают к какому-то субинтеллектуальному инстинкту в нем, который заставляет его вставлять их, как ребенок вставляет мишурные звезды на одеяние игрушечного ангела.

Иоанн не упоминает о вознесении; в конце его повествования Христос предстает воскресшим и время от времени являющимся своим ученикам. Именно в одном из таких случаев Иоанн описывает чудесный улов рыбы, который Лука помещает в начало служения Христа, во время призвания сыновей Зеведеевых.

ИОАНН СОГЛАСЕН В ОТНОШЕНИИ СУДА И РАСПЯТИЯ.

Хотя Иоанн, следуя своей манере показывать мастерство Иисуса в ведении споров, отводит ему менее пассивную роль на суде, он все же дает по существу то же описание событий, что и все остальные. И вопрос, который возник бы у любого современного читателя, не возникает у него, как не возникал он у Матфея, Марка или Луки. Этот вопрос звучит так: с какой стати Иисус не защищался и не заставил народ спасти его от первосвященника? Он был настолько популярен, что они не могли помешать ему изгнать менял из храма или арестовать его за это. Когда же они впоследствии арестовали его, им пришлось делать это ночью в саду. Он мог бы спорить с ними, как часто делал это в храме, и оправдать себя как перед иудейским законом, так и перед Цезарем. И в его распоряжении была физическая сила, чтобы подкрепить свои доводы: нужно было лишь произнести речь, чтобы сплотить своих последователей; а рот ему никто не затыкал. Ответ евангелистов заключался бы в том, что все эти вопросы праздны, ибо если бы Иисус хотел избежать этого, он мог бы избавить себя от всех этих хлопот, сделав то, что описывает Иоанн: а именно, повергнув своих захватчиков на землю усилием своей чудотворной силы. Если бы вы спросили Иоанна, почему он позволил им подняться, мучить и казнить себя, Иоанн ответил бы, что это было частью божественного предназначения — быть убитым, погребенным и воскреснуть, и что избежать этого предназначения означало бы отречься от своей божественности. И это единственное очевидное объяснение. Верите ли вы вместе с евангелистами, что Христос мог спасти себя чудом, или же, как современный секулярист, указываете на то, что он мог эффективно защитить себя, остается фактом, что, согласно всем повествованиям, он этого не сделал. Он должен был умереть как бог, а не спасать себя «как один из князей».

* Сам Иисус ссылался на тот псалом (LXXII), в котором люди, судившие неправедно и принимавшие лица нечестивых (включая, по предвосхищению, практически всех белых жителей Британских островов и Североамериканского континента, не говоря уже о других местах), осуждаются словами: «Я сказал: вы — боги, и сыны Всевышнего — все вы; но вы умрете, как человеки, и падете, как всякий из князей».

Консенсус по этому пункту важен, поскольку он доказывает абсолютную искренность заявления Иисуса о том, что он — бог. Ни один самозванец не принял бы столь ужасные последствия, не попытавшись спасти себя. Ни один самозванец не нашел бы в себе сил вынести их, будучи убежденным, что он восстанет из гроба и будет жить снова через три дня. Если мы вообще принимаем эту историю, мы должны верить в это, а также верить в то, что его обещание вернуться во славе и установить свое царство на земле при жизни людей, живущих тогда, было тем, что он верил, что может, и, более того, должен исполнить. Два евангелиста заявляют, что в своей последней агонии он отчаялся и упрекал Бога за то, что тот оставил его. Другие двое представляют его умирающим в непоколебимой уверенности и милосердии с простым замечанием, что испытание окончено. Но все четверо свидетельствуют, что его вера не была обманута и что он действительно воскрес через три дня. И я считаю неразумным сомневаться в том, что все четверо писали свои повествования с полной верой в то, что другое обещание тоже будет исполнено и что они сами могут дожить до Второго пришествия.

ДОСТОВЕРНОСТЬ ЕВАНГЕЛИЙ.

Читатели постарше, которые наверняка в той или иной степени одержимы старыми спорами о том, достоверны ли евангелия как фактические повествования, заметят, что я едва ли поднимал этот вопрос и принимал достоверное и недостоверное с одинаковым спокойствием. Я сделал это потому, что достоверность — это субъективное состояние, как ясно показывает эволюция религиозных верований. Вера не зависит от доказательств и разума. Существует столько же доказательств того, что чудеса происходили, сколько того, что произошла битва при Ватерлоо или что большая группа русских войск прошла через Англию в 1914 году, чтобы принять участие в войне на западном фронте. Причины верить в убийство Помпея те же, что и причины верить в воскрешение Лазаря. И в то, и в другое верили и сомневались люди равного интеллекта. Чудеса, в смысле явлений, которые мы не можем объяснить, окружают нас со всех сторон; сама жизнь — это чудо из чудес. Чудеса в смысле событий, нарушающих нормальный ход нашего опыта, подтверждаются каждый день: процветающая Церковь Христианской Науки основана на множестве таких чудес. Никто не верит во все чудеса: каждый верит в некоторые из них. Я не могу сказать, почему люди, которые не верят, что Иисус когда-либо существовал, твердо верят, что Шекспир был Бэконом. Я не могу сказать, почему люди, которые верят, что ангелы явились и сражались на нашей стороне в битве при Монсе, и которые верят, что чудеса довольно часто происходят в Лурде, тем не менее спотыкаются о чудо разжижения крови святого Януария и отвергают его как фокус поповщины. Я не могу сказать, почему люди, которые не верят рассказу Матфея о трех царях, принесших богатые дары к колыбели Иисуса, верят рассказу Луки о пастухах и хлеве. Я не могу сказать, почему люди, воспитанные в вере в Библию как в непогрешимую летопись и откровение, а позже отвергшие этот взгляд, начинают с отвержения Ветхого Завета и отказываются от веры в ад с серой прежде, чем отказываются (если вообще отказываются) от веры в рай с арфами, коронами и престолами. Я не могу сказать, почему люди, которые ни при каких условиях не верят в крещение, верят в вакцинацию с жестоким фанатизмом инквизиторов. Я убежден, что если бы дюжина скептиков составила в параллельных колонках список событий, описанных в евангелиях, которые они считают достоверными и недостоверными соответственно, их списки различались бы в нескольких пунктах. Вера — это буквально вопрос вкуса.

МОДА НА ВЕРУ.

Теперь вопросы вкуса — это по большей части и вопросы моды. Мы осознаем разницу между средневековой модой в вере и современной. Например, хотя мы более доверчивы, чем люди в Средние века, и принимаем такие толпы гадалок, магов, чудотворцев, агентов по общению с мертвыми, открывателей эликсира жизни, трансмутаторов металлов и целителей всех мастей, о которых Средние века даже не мечтали как о возможных, все же мы не примем наши чудеса в той форме, которая убеждала Средние века. Арифметические числа привлекали Средние века так же, как и нас, потому что с ними трудно иметь дело и потому что величайшие мастера чисел, Ньютоны и Лейбницы, входят в число величайших людей. Но есть мода и на числа. Средние века питали слабость к какому-нибудь привычному числу, например, семь; и поскольку это было нечетное число, и мир был создан за семь дней, и в Большой Медведице семь звезд, и по дюжине других причин, они были готовы поверить во что угодно, в чем была семерка или семь раз семь. Семь смертных грехов, семь мечей скорби в сердце Девы, семь чемпионов христианского мира казались очевидными и разумными вещами, в которые можно верить просто потому, что их было семь. Для нас, напротив, число семь — это клеймо суеверия. Мы не поверим ни во что меньшее, чем миллионы. Средневековый врач завоевывал доверие пациента, говоря ему, что его внутренности пожирают семь червей. Такой диагноз разорил бы современного врача. Современный врач говорит своему пациенту, что он болен, потому что каждая капля его крови кишит миллионом микробов; и пациент верит ему рабски и мгновенно. Если бы епископ сказал Вильгельму Завоевателю, что солнце находится в семидесяти семи милях от земли, Вильгельм поверил бы ему не только из уважения к Церкви, но и потому, что почувствовал бы, что семьдесят семь миль — это правильное расстояние. Кайзер, зная об этом не больше, чем Завоеватель, отправил бы этого епископа в сумасшедший дом. И все же он (я полагаю) без колебаний принимает оценку в девяносто два и девять десятых миллиона миль, или какая там последняя большая цифра.

ДОСТОВЕРНОСТЬ И ИСТИНА.

И здесь я должен напомнить вам, что наша доверчивость не должна измеряться истинностью того, во что мы верим. Когда люди верили, что земля плоская, они не были доверчивыми: они использовали свой здравый смысл и, если бы их попросили доказать, что земля плоская, просто сказали бы: «Посмотрите на нее». Те, кто отказывается верить, что она круглая, проявляют здоровый скептицизм. Современный человек, который верит, что земля круглая, крайне доверчив. Сторонники плоской земли приводят его в ярость, опровергая его с величайшей легкостью, когда он пытается спорить об этом. Столкните его с теорией, что земля цилиндрическая, или кольцеобразная, или в форме песочных часов, и он потерян. То, во что он верит, может быть истиной, но не поэтому он в это верит: он верит в это потому, что каким-то таинственным образом это обращается к его воображению. Если вы спросите его, почему он верит, что солнце находится в девяноста с лишним миллионах миль, либо он должен будет признаться, что не знает, либо скажет, что Ньютон это доказал. Но он не читал трактат, в котором Ньютон это доказал, и даже не знает, что он был написан на латыни. Если вы будете допытываться у ольстерского протестанта, почему он считает Ньютона непогрешимым авторитетом, а святого Фому Аквинского или Папу Римского — суеверными лжецами, за которыми после своей смерти он будет иметь удовольствие наблюдать со своего места на небесах, пока они будут жариться в вечном пламени, или если вы спросите меня, почему я принимаю во внимание оценки полковника сэра Алмрота Райта о количестве стрептококков, содержащихся в данном объеме сыворотки, в то время как я могу только смеяться над более ранними оценками количества ангелов, которые могут поместиться на кончике иглы, никакой разумный ответ невозможен, кроме того, что каким-то образом семерки и ангелы вышли из моды, а миллиарды и стрептококки — на пике популярности. Я просто не могу сказать вам, почему у Бэкона, Монтеня и Сервантеса была совсем другая мода на доверчивость и недоверчивость, чем у Достопочтенного Беды, Пирса Пахаря и божественных докторов школы Аквинского-Аристотеля, которые, безусловно, не были глупее и имели перед глазами те же факты. Еще меньше я могу объяснить, почему, если мы предположим, что все эти лидеры мысли обосновали свои убеждения, их авторитет казался убедительным для одного поколения и богохульным для другого, при том что ни одно из поколений не следовало рассуждениям и не вникало в факты дела самостоятельно.

Поэтому бессмысленно начинать спорить с читателем о том, во что ему следует верить в евангелиях, а во что не следует. Он будет верить в то, во что может, и не верить в то, во что должен. Если он вообще проведет какие-либо границы, они будут совершенно произвольными. Святой Иоанн говорит нам, что когда Иисус прямо заявил о божественных почестях через таинство своего тела и крови, так много его учеников покинули его, что их число сократилось до двенадцати. Многие современные читатели не продержатся так долго: они сдадутся на первом же чуде. Другие будут проводить различие. Они примут чудеса исцеления и отвергнут насыщение множества. Для некоторых хождение по воде будет легендарным преувеличением плавания, закончившемся обычным спасением Петра; а воскрешение Лазаря будет лишь подобным прославлением обычного подвига искусственного дыхания, в то время как другие будут насмехаться над этим как над спланированным обманом, в котором Лазарь действовал как сообщник. Между отвержением историй как полностью сказочных и принятием их такими, какими сами евангелисты хотели, чтобы их принимали, будет много оттенков веры и неверия, сочувствия и насмешки. Это не вопрос того, быть христианином или нет. Араб-магометанин примет буквально и без вопросов части повествования, которые английский архиепископ должен отвергнуть или объяснить; и многие теософы и любители мудрости Индии, которые никогда не входят в христианскую церковь, кроме как в качестве туристов, будут наслаждаться частями евангелия от Иоанна, которые ничего не значат для благочестивого, приземленного фабриканта из Брэдфорда. Каждый читатель берет из Библии то, что может. Представляя краткое изложение евангельских повествований, я не подразумевал никакой оценки ни их достоверности, ни их истинности. Я просто проинформировал его или напомнил ему, в зависимости от обстоятельств, о том, что эти повествования говорят нам об их герое.

ХРИСТИАНСКОЕ ИКОНОПОКЛОНСТВО И ОПАСНОСТИ ИКОНОБОРЦА.

Теперь я должен оставить эту позицию и серьезно привлечь внимание читателя, поставив вопрос о том, останется ли что-нибудь от миссии Иисуса, если и когда средневековая и методистская воля к вере в сальвационистскую и чудесную сторону евангельских повествований подведет нас, как она явно подвела лидеров современной мысли: не выбросим ли мы, короче говоря, евангелия в корзину для мусора или не уберем ли их на полку с художественной литературой в наших библиотеках. Я осмелюсь ответить, что мы будем, напротив, в положении человека из загадки Баньяна, который обнаружил, что «чем больше он выбрасывал, тем больше у него оставалось». Мы избавляемся, прежде всего, от идолопоклоннического или иконографического поклонения Христу. Под этим я буквально подразумеваю то поклонение, которое воздается его картинам и статуям, а также законченным и неизменным историям о нем. Проверкой распространенности этого является то, что если вы говорите или пишете об Иисусе как о реальном живом человеке или даже как о все еще активном Боге, такие поклонники испытывают больший ужас, чем Дон Жуан, когда статуя сошла со своего пьедестала и пришла к нему на ужин. Вы можете отрицать божественность Иисуса; вы можете сомневаться, существовал ли он когда-либо; вы можете отвергнуть христианство ради иудаизма, магометанства, синтоизма или огнепоклонства; и иконопоклонники, спокойно пренебрежительно, просто классифицируют вас как вольнодумца или язычника. Но если вы рискнете задаться вопросом, как выглядел бы Христос, если бы он побрился и подстригся, или какой размер обуви он носил, или ругался ли он, когда наступал на гвоздь в столярной мастерской, или не мог застегнуть свою робу, когда спешил, или смеялся ли он над остротами, которыми он сбивал с толку священников, когда они пытались поймать его на подстрекательстве к мятежу и богохульстве, или даже если вы расскажете любую часть его истории яркими словами современного разговорного сленга, вы вызовете необычайное смятение и ужас среди иконопоклонников. Вы заставите картину выйти из рамы, статую сойти с пьедестала, историю стать реальной, со всеми неисчислимыми последствиями, которые могут вытекать из этого ужасающего чуда. Именно в такие моменты вы понимаете, что иконопоклонники никогда ни на мгновение не представляли Христа как реального человека, который имел в виду то, что говорил, как факт, как силу, подобную электричеству, которой нужно только изобретение подходящего политического механизма, чтобы быть примененной к делам человечества с революционным эффектом.

Таким образом, опасно в нашем обществе не неверие: опасна вера. В тот момент, когда вас осенит (а это может случиться в любой день), что Христос — это не безжизненный безобидный образ, каким он был для вас до сих пор, а центр притяжения для революционных влияний, с которыми борются все установленные государства и церкви, вы должны беречься; ибо вы оживили образ; и толпа может не вынести этого ужаса.

АЛЬТЕРНАТИВА ВАРАВВЕ.

Но с толпами нужно считаться, если мы хотим спасти цивилизацию. Не нужна была нынешняя война, чтобы показать, что ни иконографический Христос, ни Христос апостола Павла не преуспели в спасении человеческого общества. Пока я пишу это, говорят, что турки массово истребляют армянских христиан в беспрецедентных масштабах; но Европа не в состоянии протестовать; ибо ее христиане убивают друг друга всеми средствами, которые цивилизация предоставила в их распоряжение, так же усердно, как они убивают турок. Варавва торжествует повсюду; и последнее, что он делает со своим триумфом, — это ведет нас всех к самоубийству с героическими жестами и громогласной ложью. Теперь те, кто, подобно мне, видят в варравской социальной организации провал и убеждены, что жизненная сила (или как вы ее ни назовите) не может быть окончательно побеждена никаким провалом и даже вытеснит человечество, эволюционировав в более высокий вид, если мы не сможем справиться с проблемами, вызванными умножением нашей собственной численности, всегда знали, что у Иисуса было реальное послание, и чувствовали очарование его характера и учения. Не то чтобы мы в наши дни мечтали претендовать на какой-либо сверхъестественный авторитет для него, тем более на технический авторитет, который прилагается к образованному современному философу и юристу. Но когда, полностью избавившись от сальвационистского христианства и даже испытав предубеждение против Иисуса из-за его невольной связи с ним, мы приступаем к чисто научному изучению экономики, криминологии и биологии и обнаруживаем, что наши практические выводы практически совпадают с выводами Иисуса, мы отчетливо радуемся и воодушевляемся, обнаружив, что были несправедливы к нему и что нимб, окружающий его голову на картинах, может быть истолкован когда-нибудь как свет науки, а не как декларация сентиментальности или ярлык идолопоклонства.

Учения, в которых Иисус таким образом подтверждается, в общих чертах следующие:

1. Царство небесное внутри вас. Вы — сын Божий; и Бог — сын человеческий. Бог есть дух, которому следует поклоняться в духе и истине, а не пожилой джентльмен, которого нужно подкупать и у которого нужно выпрашивать. Мы члены друг другу; так что вы не можете причинить вред или помочь своему ближнему, не причинив вреда или не помогши себе. Бог — ваш отец: вы здесь, чтобы делать Божье дело; и вы и ваш отец — одно.

2. Избавьтесь от собственности, бросив ее в общий котел. Полностью отделите свою работу от денежных выплат. Если вы позволяете ребенку голодать, вы позволяете голодать Богу. Избавьтесь от всякой тревоги о завтрашнем обеде и одежде, потому что вы не можете служить двум господам: Богу и Маммоне.

3. Избавьтесь от судей, наказаний и мести. Любите ближнего своего, как самого себя, ибо он — часть вас самих. И любите врагов своих: они — ваши ближние.

4. Избавьтесь от своих семейных уз. Каждая мать, которую вы встречаете, — такая же ваша мать, как и женщина, которая родила вас. Каждый человек, которого вы встречаете, — такой же ваш брат, как и человек, которого она родила после вас. Не тратьте свое время на семейных похоронах, скорбя о своих родственниках: занимайтесь жизнью, а не смертью: в море рыбы не меньше, чем было, а то и больше. В царстве небесном, которое, как сказано выше, внутри вас, нет ни брака, ни выдачи замуж, потому что вы не можете посвятить свою жизнь двум божествам: Богу и человеку, с которым вы состоите в браке.

Это очень интересные предложения; и они становятся интереснее с каждым днем, поскольку опыт и наука все больше подталкивают нас к тому, чтобы рассматривать их благосклонно. Рассматривая их, мы потратим время впустую, если не дадим им разумного толкования. Мы должны предположить, что человек, который нашел путь через такую массу народных страстей и иллюзий, которая стоит между нами и пониманием ценности такого учения, был вполне осведомлен обо всех возражениях, которые приходят в голову среднему биржевому маклеру в первые пять минут. Это правда, что миром в значительной степени управляют соображения, которые приходят в голову биржевым маклерам в первые пять минут; но поскольку результатом является то, что миром управляют так плохо, что те, кто знает истину, едва могут вынести жизнь в нем, возражение от среднего биржевого маклера само по себе является prima facie основанием для любой социальной реформы.

ПРИВЕДЕНИЕ ХРИСТИАНСТВА К СОВРЕМЕННОЙ ПРАКТИКЕ.

Тем не менее, мы должны свести этические советы и предложения Иисуса к современной практике, если они должны принести нам хоть какую-то пользу. Если мы попросим нашего биржевого маклера действовать просто так, как Иисус советовал своим ученикам, он ответит, вполне справедливо: «Вы советуете мне стать бродягой». Если мы призовем богатого человека продать все, что у него есть, и раздать бедным, он сообщит нам, что такая операция невозможна. Если он продаст свои акции и земли, их покупатель продолжит всю ту деятельность, которая угнетает бедных. Если все богатые люди одновременно последуют этому совету, акции упадут до нуля, а земли станут непродаваемыми. Если один человек продаст все и бросит деньги в трущобы, единственным результатом будет добавление себя и своих иждивенцев к списку бедных, и никакой пользы для бедных, кроме предоставления немногим из них шанса на пьяный загул. Мы должны поэтому помнить, что в то время как во времена Иисуса и в века, которые становились все темнее и темнее после его смерти, пока тьма, после короткого ложного рассвета в Реформации и Возрождении, не достигла кульминации в коммерческой ночи девятнадцатого века, считалось, что нельзя сделать людей добрыми Актом Парламента, мы теперь знаем, что нельзя сделать их добрыми никаким другим способом, и что человек, который лучше своих собратьев, — это помеха. Богатый человек должен распродать не только себя, но и весь свой класс; а это может быть сделано только через Канцлера Казначейства. Ученик не может иметь хлеба без денег, пока не будет хлеба для всех без денег; а это требует сложной муниципальной организации снабжения продовольствием, поддерживаемой налогами. Быть членами друг другу означает «Один человек — один голос», и «Одна женщина — один голос», и всеобщее избирательное право, и равные доходы, и всевозможные современные политические меры. Даже в Сирии во времена Иисуса его учения никак не могли быть реализованы серией независимых взрывов личной праведности со стороны отдельных единиц населения. Иерусалим не мог сделать того, чего не может сделать даже деревенская община, и чего не смог бы сделать даже Робинзон Крузо, если бы его совесть и суровое принуждение Природы не наложили общее правило на полдюжины Робинзонов Крузо, которые боролись внутри него за не совсем совместимые удовлетворения. И то, что нельзя сделать в Иерусалиме или на острове Хуана Фернандеса, нельзя сделать в Лондоне, Нью-Йорке, Париже и Берлине. Короче говоря, христианство, хорошее или плохое, правильное или неправильное, должно поневоле быть исключено из вопроса в человеческих делах, пока оно не будет сделано практически применимым к ним с помощью сложных политических устройств; и притворяться, что полевой проповедник под управлением Понтия Пилата, или даже сам Понтий Пилат в совете со всей мудростью Рима, мог бы разработать применения христианства или любой другой системы морали для двадцатого века, — значит отложить вопрос в сторону гораздо эффективнее, чем это когда-либо удавалось Нерону и всем другим его преследователям. Личная праведность и взгляд на то, что нельзя сделать людей моральными Актом Парламента, — это, по сути, излюбленное защитное средство людей, которые, сознательно или подсознательно, твердо решили не позволять Иисусу или любому другому реформатору вмешиваться в их собственность.

СОВРЕМЕННЫЙ КОММУНИЗМ.

Теперь давайте посмотрим, что современный опыт и современная социология могут сказать по поводу учения Иисуса, как оно здесь суммировано. Во-первых, избавьтесь от своей собственности, бросив ее в общий котел. Можно услышать, как фарисеи Иерусалима, Хоразина и Вифсаиды говорят: «Мой дорогой друг, если бы вы разделили богатство Иудеи поровну сегодня, до конца года у вас были бы богатые и бедные, бедность и достаток, точно так же, как у вас есть сегодня; ибо всегда будут ленивые и трудолюбивые, бережливые и расточительные, пьющие и трезвые; и, как вы сами очень справедливо заметили, нищие всегда будут с нами». И мы можем услышать ответ: «Горе вам, лжецы и лицемеры; ибо вы в этот самый день сами разделили богатство страны, как это должно делаться каждый день (ибо человек живет не иначе, как изо дня в день, и ни рыба, ни яйца не могут храниться вечно); и вы разделили его несправедливо; также вы сказали, что мой упрек вам за то, что нищие всегда с вами, был для вас законом, что это зло должно сохраняться и вонять в ноздрях Бога во веки веков; поэтому я думаю, что Лазарь еще увидит вас рядом с богачом в аду». Современный капитализм быстро расправился с примитивными доводами в пользу неравенства. Сами фарисеи организовали коммунизм в капитале. Акционерное общество — это порядок дня. Попытка вернуться к индивидуальной собственности как основе нашего производства разрушила бы цивилизацию более полно, чем десять революций. Вы не сможете добиться обработки полей сегодня, пока фермер не станет кооператором. Возьмите акционера на его железную дорогу и попросите его указать вам тот самый кусок рельса, то самое сиденье в железнодорожном вагоне, тот самый рычаг в двигателе, который принадлежит только ему и никому другому; и он будет избегать вас как сумасшедшего, и очень мудро. И если, подобно Анании и Сапфире, вы попытаетесь утаить свою маленькую лавочку или что-то в этом роде от общего котла, представленного Трестом, или Объединением, или Картелем, Трест вскоре заморозит вас, свяжет и, наконец, убьет вас промышленно так же основательно, как сам святой Петр. Больше нет никакого практического вопроса о коммунизме в производстве: борьба сегодня идет за распределение продукта: то есть за ежедневное разделение, которое является первой необходимостью организованного общества.

ПЕРЕРАСПРЕДЕЛЕНИЕ.

Теперь не нужно быть Христом, чтобы убедить кого-либо сегодня в том, что наша система распределения дико и чудовищно неправильна. У нас есть младенцы-миллионеры бок о бок с нищими, изнуренными долгой жизнью непрерывной каторжной работы. Каждый пятый человек умирает в работном доме, государственной больнице или сумасшедшем доме. В таких городах, как Лондон, эта доля составляет почти один к двум. Естественно, такое возмутительное распределение должно осуществляться насилием, чистым и простым. Если вы возражаете, вас распродают. Если вы сопротивляетесь распродаже, вас избивают и сажают в тюрьму, причем этот процесс эвфемистически называется поддержанием закона и порядка. Беззаконие не может зайти дальше. К этому времени никто, кто знает цифры распределения, не защищает их. Самый фанатичный британский консерватор колеблется сказать, что его король должен быть намного беднее мистера Рокфеллера, или провозгласить моральное превосходство проституции над рукоделием на том основании, что она лучше оплачивается. Потребность в радикальном перераспределении доходов во всех цивилизованных странах сейчас так же очевидна и так же общепризнанна, как потребность в санитарии.

ДОЛЖЕН ЛИ ВЛАДЕТЬ ТОТ, КТО ПРОИЗВОДИТ.

Именно когда мы подходим к вопросу о пропорциях, в которых мы должны перераспределять, начинается спор. Мы сбиты с толку абсурдно непрактичным представлением о том, что доход человека должен даваться ему каким-то образом не для того, чтобы позволить ему жить, а как своего рода воскресная школьная награда за хорошее поведение. И это безумие осложняется менее нелепой, но столь же непрактичной верой в то, что можно назначить каждому человеку ту точную часть национального дохода, которую он или она произвели. Ребенку кажется, что кузнец сделал подкову, и поэтому подкова принадлежит ему. Но кузнец знает, что подкова принадлежит не только ему, но и его домовладельцу, сборщику налогов и податей, людям, у которых он купил железо, наковальню и уголь, оставляя лишь крохи ее стоимости для себя; и эти крохи он должен обменять у мясника, пекаря и портного на вещи, которые он действительно присваивает как живую ткань или ее обертки, платя за все из них больше, чем их стоимость; ибо у этих его собратьев-торговцев также есть свои домовладельцы и ростовщики, которых нужно удовлетворить. Если, таким образом, такие простые и прямые деревенские примеры кажущегося индивидуального производства оказываются при минутном рассмотрении продуктами сложной социальной организации, что можно сказать о таких продуктах, как дредноуты, фабричные булавки и иглы, и стальные перья? Если Бог берет дредноут в одну руку, а стальное перо в другую, и спрашивает Иова, кто их сделал и кому они должны принадлежать по праву производителя, Иов должен почесать свой озадаченный затылок черепком и молчать, если, конечно, его не осенит, что Бог — конечный создатель и что все, что мы имеем право делать с продуктом, — это кормить его агнцев.

ТРУДОВОЕ ВРЕМЯ.

Так что право производителя как альтернатива принятию совета Иисуса не сработало бы. На практике в этом направлении ничего не было возможно, кроме как платить работнику за трудовое время столько-то в час, или день, или неделю, или год. Но сколько? Когда этот вопрос возникал, единственным ответом было «столько, сколько его можно заставить принять голодом», с уже упомянутыми нелепыми результатами и дополнительной аномалией, что самая большая доля доставалась людям, которые вообще не работали, а самая меньшая — тем, кто работал больше всех. В Англии девять десятых богатства попадает в карманы одной десятой населения.