«Орнитологическая биография, Том 2»

Оперение мягкое и сглаженное, с небольшим блеском. Сильные щетинки у основания верхней челюсти. Крылья довольно длинные, третье маховое перо самое длинное, но второе, третье, четвертое, пятое и шестое очень мало различаются по длине; первое следующее по длине и намного длиннее седьмого; все эти маховые перья, за исключением последнего, слегка вырезаны на внешнем опахале и внезапно сужаются на внутреннем, ближе к концу, так что имеют очень узкую закругленную конечность. Хвост довольно длинный, выемчатый, из двенадцати закругленных перьев.

Клюв и ноги коричневато-черные. Радужина темно-ореховая. Верхние части в целом тускло-пепельно-серые; сзади затенены коричневым, скрытое пятно пламенного цвета на верхней части головы, которое заметно только тогда, когда перья подняты. Кроющие перья, маховые и хвостовые перья темные, коричневые, все более или менее окаймлены коричневато-белым. Нижние части серовато-белые, грудь и бока бледно-серые, нижние кроющие перья хвоста с желтоватым оттенком, как и нижние кроющие перья крыла.

Длина 8⅞ дюйма, размах крыльев 14⅜; клюв по коньку 1 1⁄12, по краю 1 4⁄12; цевка 9⁄12.

Самка похожа на самца, но несколько меньше, а яркое пятно на голове бледнее.

Бобовое растение, веточка которого изображена на таблице, является одним из самых красивых произведений Ки-Уэста, где я нашел его в полном цвету в мае. Оно достигает высоты двадцати футов или более и имеет довольно тонкий, но изящный стебель, древесина которого так же хрупка, как у наших обычных акаций. Стручки имеют длину восемь или девять дюймов и размером с лебединое перо; семена, которые в зрелом виде темно-коричневые, блестящие и шаровидные, лежат на равных интервалах. Глубокий зеленый цвет длинных свисающих листьев и ярко-красный цвет крупных мотыльковых цветков образуют прекрасный контраст. Многие из этих деревьев были посажены возле дома моего друга доктора Бенджамина Стробела, под чьей гостеприимной крышей была нарисована веточка. Я не видел растений этого вида ни на одном другом ключе.

ПОЖАРЫ В ЛЕСАХ.

С каким удовольствием я усаживался у пылающего огня какой-нибудь одинокой хижины, когда, обессиленный от усталости и продрогший от пронизывающего ветра, я пробивался к ней сквозь сугробы снега, покрывавшие лицо земли, словно мантией! Любящая мать убаюкивает свое дорогое дитя, в то время как группа крепких детей окружает отца, который только что вернулся с охоты и сложил на грубый пол своей хижины разнообразную дичь, которую он добыл. Огромное полено, которое с некоторым трудом было вкачено в просторный камин, подгоняемое, так сказать, горящими кусками сосны, посылает вспышку света на счастливую семью. Собаки охотника уже слизывают стекающую воду с тающих сосулек, сверкающих на их косматой шерсти, а любящая комфорт кошка занята тем, что проводит пушистыми лапками по каждому уху или своим грубым языком приглаживает свою блестящую шерстку.

Как восхитительно было для меня, когда, любезно принятый и гостеприимно встреченный под такой крышей людьми, чьи средства были столь же скудны, сколь велика их щедрость, я вступал с ними в беседу на интересующие меня темы и получал ценную информацию. Когда скромная, но обильная трапеза заканчивалась, мать доставала с полки Книгу книг и мягко просила внимания своей семьи, пока отец читал вслух главу. Затем к Небесам возносились их смиренные молитвы, и всем друзьям, близким и далеким, желали спокойной ночи. Как удобно я укладывал свое усталое тело на шкуру буйвола и укрывался пушистой шкурой какого-нибудь огромного медведя! Как приятны были мои сны о доме и счастье, пока я лежал там, в безопасности от опасности и укрытый от суровости погоды.

Я припоминаю, что однажды, находясь в штате Мэн, я провел такую ночь, как описал. На следующее утро лицо природы было скрыто проливными дождями, и мой щедрый хозяин умолял меня остаться в таких настойчивых выражениях, что я был вполне доволен принять его предложение. Завтрак окончен, начались дела дня: прялки закрутились, а мальчики занялись делом: один — поиском знаний, другой — попыткой решить какую-то заковыристую арифметическую задачу. В углу лежали собаки, мечтавшие о добыче, а рядом с золой сидела кошка, серьезно мурлыча в такт колесам. Охотник и я уселись каждый на табурет, в то время как хозяйка занималась своими домашними делами.

«Киска, — сказала хозяйка, — уходи; ты говорила мне вчера вечером об этом дожде, и я боюсь, что теперь ты можешь принести нам новости похуже своими хитрыми лапками». Киска соответственно ушла, запрыгнула на кровать и, свернувшись в клубок, приготовилась к комфортному сну. Я спросил мужа, что его жена имела в виду под тем, что только что сказала. «У доброй женщины, — сказал он, — временами бывают любопытные представления, и она, я думаю, верит в повадки животных всех видов. Теперь ее разговор с кошкой относится к лесным пожарам вокруг нас, и хотя они случились давно, она боится их так же сильно, как и всегда, и, действительно, она, и я, и все мы имеем веские причины бояться их, так как они принесли нам много бед». Прочитав о великих пожарах, на которые намекал мой хозяин, и часто наблюдая с печалью скорбное состояние лесов, я почувствовал желание узнать что-то о причинах, которыми были вызваны эти ужасные последствия. Поэтому я попросил его рассказать мне о событиях, ставших результатом тех пожаров, свидетелем которых он был. Охотно он сразу же продолжил почти следующее:

«Около двадцати пяти лет назад лиственницы были почти все уничтожены насекомыми. Это произошло в том, что здесь называют землей «черного мягкого роста», то есть ели, сосны и все другие хвойные. Уничтожение деревьев было вызвано тем, что насекомые срезали листья, и вы должны знать, что, хотя другие деревья не погибают от потери листьев, вечнозеленые погибают всегда. Через несколько лет после этого уничтожения лиственниц те же насекомые напали на ели, сосны и другие хвойные таким образом, что не прошло и полдюжины лет, как они начали падать и, валясь во всех направлениях, покрыли всю страну спутанными массами. Вы можете предположить, что в частично высушенном или выдержанном виде они оказались бы отличным топливом, а также запасом для пожирающего пламени, которое случайно, а может быть, и намеренно, впоследствии бушевало по всей стране и продолжало гореть с перерывами годами, во многих местах останавливая всякое сообщение по дорогам, так как смолистая природа хвойных, конечно, лучше всего подходила для обеспечения и поддержания горения глубоких слоев сухих листьев или других деревьев». — Здесь я попросил его дать мне некоторое представление о форме насекомых, которые вызвали такое опустошение.

«Насекомые, — сказал он, — были в своей гусеничной форме около трех четвертей дюйма в длину и такими же зелеными, как листья деревьев, которыми они питались, когда совершали свои опустошения. Я должен также сказать вам, что в большинстве мест, по которым прошел огонь, уже вырос новый лес, того, что мы, лесорубы, называем твердой древесиной, которая состоит из всех других сортов, кроме сосны или ели; и я всегда замечал, что везде, где первый естественный рост леса уничтожается топором, ураганом или огнем, там спонтанно вырастает другой, совершенно иного рода». Я снова остановил своего хозяина, чтобы спросить, знает ли он метод или природу первого возгорания пожаров.

«Ну, сэр, — сказал он, — существуют разные мнения на этот счет. Многие верят, что это сделали индейцы, либо чтобы лучше убивать дичь, либо чтобы наказать своих врагов — бледнолицых. Мое мнение, однако, иное; и я вывожу его из своего опыта в лесах в качестве лесоруба. Я всегда думал, что пожары начинались от случайного падения сухого ствола на другой, когда их трение друг о друга, особенно так как многие из них покрыты смолой, вызывало огонь. Сухие листья на земле мгновенно загорались, затем веточки и ветви, и тогда ничто, кроме вмешательства Всевышнего, не могло остановить распространение огня.

«В некоторых случаях из-за ветра разрушительная стихия приближалась к жилищам обитателей лесов так быстро, что им было трудно спастись. В некоторых частях, действительно, сотни семей были вынуждены бежать из своих домов, оставляя все, что у них было, позади, и кое-где некоторые из испуганных беглецов были сожжены заживо».

В этот момент порыв ветра спустился по дымоходу, раздувая пламя огня в сторону комнаты. Жена и дочь, на мгновение вообразив, что леса снова горят, бросились к двери, но муж, объяснив причину их ужаса, они возобновили свою работу.

«Бедняжки, — сказал лесоруб, — я смею сказать, что то, что я вам рассказал, вызывает печальные воспоминания у моей жены и старшей дочери, которым вместе со мной пришлось бежать из нашего дома во время великих пожаров». Я был так заинтересован его рассказом о причинах пожаров, что попросил его описать мне подробности его несчастий в то время. «Если Пруденс и Полли, — сказал он, глядя на жену и дочь, — пообещают сидеть смирно, если еще один порыв дыма спустится по дымоходу, я сделаю это». Добродушная улыбка, с которой он сопровождал это замечание, вызвала ответную реакцию у женщин, и он продолжил:

«Трудно, сэр, описать, но я сделаю все возможное, чтобы ваше время прошло приятно. Мы крепко спали однажды ночью в хижине примерно в ста милях отсюда, когда примерно за два часа до рассвета фырканье лошадей и мычание скота, который я держал в лесу, внезапно разбудили нас. Я взял вон то ружье и пошел к двери, чтобы посмотреть, какой зверь вызвал шум, когда был поражен отблеском света, отраженным на всех деревьях передо мной, насколько я мог видеть через лес. Мои лошади прыгали, громко фыркая, а скот бегал среди них с хвостами, поднятыми прямо над спинами. Подойдя к задней части дома, я отчетливо услышал треск, издаваемый горящим кустарником, и увидел пламя, приближающееся к нам длинной линией. Я побежал в дом, сказал жене одеться самой и одеть ребенка как можно быстрее и взять немного денег, которые у нас были, пока я успею поймать и оседлать двух лучших лошадей. Все это было сделано в очень короткое время, ибо я догадался, что каждое мгновение было для нас драгоценным.

«Затем мы сели верхом и умчались от огня. Моя жена, которая является отличным наездником, держалась близко ко мне; мою дочь, которая тогда была маленьким ребенком, я взял на одну руку. Убегая, как я сказал, я оглянулся и увидел, что страшное пламя было близко к нам и уже охватило дом. По счастливой случайности к моей охотничьей одежде был прикреплен рог, и я протрубил в него, чтобы привести за нами, если возможно, остаток моего скота, а также собак. Скот следовал за нами некоторое время; но, не прошло и часа, как они все побежали, словно обезумевшие, через лес, и это, сэр, было последним, что я видел от них. Мои собаки тоже, хотя в другое время чрезвычайно послушные, побежали за оленями, которые стадами прыгали перед нами, как будто полностью осознавая смерть, которая так быстро приближалась.

«Мы слышали звуки рожков наших соседей, когда продвигались вперед, и знали, что они находятся в таком же затруднительном положении. Стремясь изо всех сил сохранить наши жизни, я подумал о большом озере в нескольких милях отсюда, которое, возможно, могло бы остановить пламя; и, побуждая жену хлестнуть свою лошадь, мы отправились на полной скорости, пробираясь как могли через поваленные деревья и кучи хвороста, которые лежали как будто специально для того, чтобы поддерживать ужасающие пожары, наступавшие на нас широким фронтом.

К этому времени мы могли чувствовать жар; и мы боялись, что наши лошади упадут каждую минуту. Своего рода необычный бриз проходил над нашими головами, и отблеск атмосферы сиял поверх дневного света. Я почувствовал легкую слабость, а моя жена выглядела бледной. Жар вызвал такой румянец на лице ребенка, что когда она поворачивалась к кому-либо из нас, наше горе и замешательство значительно усиливались. Десять миль, вы знаете, быстро проезжаются на быстрых лошадях; но, несмотря на это, когда мы достигли берегов озера, покрытые потом и совершенно изнуренные, наши сердца упали. Жар от дыма был невыносим, и листы пылающего огня летели над нами невероятным образом. Мы достигли берегов, однако, двигались вдоль озера некоторое время и обогнули его с подветренной стороны. Там мы оставили наших лошадей, которых больше никогда не видели. Вниз среди камышей мы погрузились у края воды и легли плашмя, чтобы ждать шанса спастись от того, чтобы быть сожженными или пожранными. Вода освежила нас, и мы наслаждались прохладой.

«Огонь продолжал идти, с грохотом и треском проносясь через леса. Такого зрелища нам никогда не видеть! Сами небеса, я думал, были напуганы, ибо все над нами было красным отблеском, смешанным с облаками дыма, катящимися и сметающими все на своем пути. Наши тела были достаточно прохладными, но головы горели, а ребенок, который теперь, казалось, понимал дело, плакал так, что это почти разбивало наши сердца.

«День прошел, и мы проголодались. Многие дикие звери погружались в воду рядом с нами, а другие переплывали на нашу сторону и стояли неподвижно. Хотя слабый и усталый, я сумел подстрелить дикобраза, и мы все попробовали его мясо. Ночь прошла, я не могу вам сказать как. Тлеющие огни покрывали землю, и деревья стояли как столбы огня или падали друг на друга. Удушливый и тошнотворный дым все еще проносился над нами, а обгоревшие угли и пепел падали густо вокруг нас. Как мы пережили ту ночь, я действительно не могу сказать, ибо о некоторой ее части я ничего не помню». Здесь охотник сделал паузу и перевел дыхание. Рассказ о его приключении, казалось, истощил его. Его жена предложила нам выпить чашку молока, и дочь, подав ее нам, мы каждый сделали по глотку.

«Теперь, — сказал он, — я продолжу. К утру, хотя жар не спадал, дыма стало меньше, и порывы свежего воздуха иногда пробивались к нам. Когда наступило утро, все было спокойно, но мрачный дым все еще наполнял воздух, и запах казался хуже, чем когда-либо. Мы теперь достаточно остыли и дрожали, как в лихорадке; поэтому мы отошли от воды и подошли к горящему бревну, где согрелись. Что с нами будет, я не знал. Моя жена прижала ребенка к груди и горько плакала; но Бог сохранил нас через худшую опасность, и пламя прошло мимо, поэтому я подумал, что было бы и неблагодарно по отношению к Нему, и немужественно отчаиваться сейчас. Голод снова давил на нас, но это было легко исправить. Несколько оленей все еще стояли в воде, по голову, и я подстрелил одного из них. Часть его мяса вскоре была зажарена; и, съев ее, мы почувствовали себя удивительно окрепшими.

«К этому времени пламя огня было вне нашего поля зрения, хотя земля все еще горела во многих местах, и было опасно ходить среди обгоревших деревьев. Отдохнув немного и приведя себя в порядок, мы приготовились начать наш путь. Взяв ребенка, я повел путь по горячей земле и камням; и после двух утомительных дней и ночей, в течение которых мы устраивались как могли, мы наконец достигли «твердых лесов», которые были свободны от огня. Вскоре после этого мы подошли к дому, где нас некоторое время любезно принимали. С тех пор, сэр, я работал тяжело и постоянно как лесоруб; но, слава Богу, вот мы здесь, в безопасности, здоровы и счастливы!»

СИПУХА.

Strix Flammea, Линн. ТАБЛИЦА CLXXI. Самец и самка.

Ни один из многочисленных лиц, описывавших птиц Соединенных Штатов, по-видимому, не имел возможности изучать повадки этой прекрасной совы, и все, что я нахожу изложенным относительно нее, полностью противоречит моим наблюдениям. Описывая повадки этой птицы, я поэтому буду проявлять всю должную осторожность, хотя в то же время не буду слишком стремиться получить признание в этом, более чем в некоторых других вопросах, ради которых я терпеливо сносил противоречия невежд. Следующие выдержки из моих журналов, я надеюсь, окажутся интересными.

Сент-Огастин, Восточная Флорида, 8 ноября 1832 г. — Мистер Симмонс, смотритель форта, которого я знал в Хендерсоне в Кентукки, сообщив мне, что мальчики взяли пять молодых сипух из отверстия в одном из дымоходов, я пошел с лестницей, чтобы посмотреть, смогу ли я добыть еще. После долгих поисков я нашел только одно яйцо, которое было недавно отложено. Оно лежало на голом камне стены, окруженное фрагментами мелких четвероногих различных видов. Во время наших поисков я нашел большое количество отрыгнутых погадок совы, среди которых некоторые были почти свежими. Они содержали части черепов и костей мелких четвероногих, неизвестных мне. Я также нашел полный скелет одной из этих сов в отличном состоянии и, заметив любопытное костяное гребневидное расширение на черепе от основания восковицы сверху до основания нижней челюсти, поднятое почти на четверть дюйма от твердой части черепа и образующее изгиб, похожий на подкову, я сделал его набросок. Говоря с офицерами гарнизона об этом виде совы, лейтенант Константин Смит, самый любезный и умный офицер нашей армии, сообщил мне, что в июле и августе того года эти птицы размножались более обильно, чем на дату, указанную выше. Другие лица также уверяли меня, что, подобно домашнему голубю, сипуха размножается во все времена года в той части страны. Это утверждение было далее подтверждено мистером Ли Уильямсом, джентльменом, ранее прикомандированным к топографическому отделу, который, я полагаю, написал отличное описание восточной части полуострова Флорида.

Прибыв в Чарльстон, Южная Каролина, в октябре 1833 года, как только моя семья и я обосновались в доме моего друга преподобного Джона Бахмана, я получил информацию, что пара сов (настоящего вида) имеет гнездо на верхнем этаже заброшенного сахарного завода в городе, куда я немедленно направился в сопровождении доктора Сэмюэля Вильсона и Уильяма Кунхардта, эсквайра. Мы осторожно поднялись к месту, я снял сапоги, чтобы избежать шума. Когда мы достигли его, я обнаружил нечто вроде большого чердака, заполненного сахарными формами и освещенного несколькими окнами, в одном из которых было разбито два стекла. Я сразу обнаружил место, где были совы, по шипящим звукам птенцов, и медленно и осторожно приблизился к ним, пока не оказался в нескольких футах, когда родительская птица, увидев меня, быстро полетела к окну, коснулась рамы разбитых стекол и бесшумно скользнула через отверстие. Я не мог даже впоследствии проследить направление ее полета. Птенцов было трое, и они были покрыты пухом насыщенного кремового цвета. Они приподнимались на лапах, казалось, раздувались и издавали постоянный шипящий звук, несколько напоминающий звук большой змеи, когда она сердита. Они продолжали так оставаться, не меняя своего положения, в течение всего нашего пребывания, которое длилось около двадцати минут. Они находились на разбросанной кучке кусочков соломы и были окружены валом, сделанным из их выброшенных погадок. На полу было очень мало следов их экскрементов, и они были удивительно чистыми. Хлопковая крыса, недавно пойманная и все еще целая, лежала рядом с ними и, должно быть, была принесена с расстояния в несколько миль, так как это животное в изобилии водится на рисовых полях, ни одно из которых, я полагаю, не находится ближе, чем в трех или четырех милях. После того как мы договорились с негром, который присматривал за домом, мы вернулись домой. Яйца, из которых вылупились эти молодые совы, должны были быть отложены за шесть недель до этой даты, или около 15 сентября.

К 25 ноября они значительно выросли в размерах, но ни одно из перьев еще не появилось, за исключением первостепенных маховых, которые теперь были около дюйма длиной, толстыми, полными крови и такими нежными, что малейшее давление пальцев могло бы их разорвать. По мере того как птенцы растут все больше и больше, родители кормят и ухаживают за ними менее часто, чем когда они были совсем маленькими, прилетая к ним ночью только с пищей. Это доказывает осторожность этих птиц в избегании опасности и способность, которой обладают птенцы, переносить воздержание в этой средней стадии своего роста.

7 декабря я посетил сов в компании моего друга Джона Бахмана. Мы обнаружили, что они сильно выросли; действительно, их первостепенные маховые перья были хорошо развиты; но их спина и грудь, и все нижние части были все еще густо покрыты пухом.

6 января я снова видел их, но один из птенцов был мертв, хотя и в хорошем состоянии. Я был удивлен, что их пища по-прежнему состояла исключительно из мелких четвероногих, и главным образом из упомянутой выше крысы.

Мой последний визит к ним был 18 января. Двое младших теперь, по всем признакам, были полностью выросшими, но все еще не могли летать. Несколько пучков пуха все еще оставались прикрепленными к перьям на разбросанных частях тела. Я взял их домой. Один был убит, а шкурка сохранена.

Теперь эти факты тем более интересны, что никто из многочисленных европейских авторов, с которыми я знаком, не сказал ни единого слова относительно времени размножения этого вида, но, по-видимому, более озабочен составлением длинных списков синонимов, чем представлением полезных материалов, из которых исследователь природы может делать выводы. Поэтому я оставлю им право решать, является ли наш вид тем же самым, что встречается в церквях и руинах Европы, или нет. Если он окажется тем же самым видом, и если европейская птица размножается, как я подозреваю, в столь другое время года, повадки американской совы будут представлять собой своего рода загадку в действиях природы, поскольку они отличаются не только от повадок рассматриваемой птицы, но и всех других сов, с которыми я знаком.

По моему мнению, сипуха в Соединенных Штатах гораздо более распространена в южных округах, чем в других частях страны. Я никогда не встречал ее к востоку от Пенсильвании, и лишь дважды — в самом этом штате; я также никогда не видел и даже не слышал о ней в западных землях. Однако, как только я достигал приморских районов Каролины, Джорджии, Флориды и далее вдоль побережья до Луизианы, положение дел всегда было иным. На Кубе, согласно полученным мною оттуда сведениям, эти птицы весьма многочисленны. Я даже склонен полагать, что те немногие особи, что были обнаружены в Пенсильвании, были сбившимися с пути птицами, застигнутыми врасплох зимними холодами и, возможно, неспособными вернуться в южные округа. Во время моего визита на Лабрадор я не видел ни одной такой птицы и не нашел ни одного человека, который бы их когда-либо встречал, хотя люди, с которыми я беседовал, были хорошо знакомы с белой совой, бородатой неясытью и ястребиной совой.

Томас Батлер Кинг, эсквайр, с острова Сент-Саймонс, штат Джорджия, прислал мне два очень красивых экземпляра этой совы, пойманных живыми. Одна из них погибла вскоре после прибытия в Чарлстон; другая была в прекрасном состоянии, когда я ее получил. Человек, на попечение которого они были переданы, держал их много недель в Чарлстоне до моего приезда в этот город и рассказывал мне, что по ночам их крики неизменно привлекали других особей того же вида, которых он наблюдал кружащими вокруг места их заточения.

Этот вид является исключительно ночным или сумеречным, и если его потревожить днем, он летает беспорядочно и растерянно, словно не зная, где искать убежище. После долгих наблюдений я убедился, что наша птица питается исключительно мелкими видами четвероногих, ибо я никогда не находил в их гнездах никаких остатков птиц и даже следов перьев в погадках, которые они отрыгивают и которые всегда состоят из костей и шерсти четвероногих.

Совы, чей образ жизни приближается к дневным видам или которые охотятся в утренних и вечерних сумерках, более склонны нападать на добычу, которая сама по себе является скорее дневной, нежели ночной, в отличие от животных, составляющих, как я установил, постоянный рацион нашей сипухи. Таким образом, болотная, ястребиная, вилохвостая, кроличья и другие совы, которые охотятся либо в разгар дня, либо преимущественно ближе к вечеру или на рассвете, питаются более разнообразной пищей, чем данный вид. Я не сомневаюсь, что анатом обнаружит соответствующие различия в строении глаза, как они уже были найдены в строении уха. Желудок удлиненный, почти гладкий, темно-гуммигутового цвета; кишечник короткий, довольно плотный, длиной один фут и девять дюймов.

Полет ее легкий, ровный и весьма продолжительный. Она перемещается по воздуху на высоте тридцати или сорока футов в полном безмолвии и пикирует на добычу, подобно ястребу, часто выжидая удобного момента с ветки дерева, на которую присаживается для этой цели. Днем их никогда не видят, если только случайно не потревожат, после чего они немедленно пытаются спрятаться. Мне неизвестно, чтобы у них была склонность к рыбной ловле, как у белой совы, и я никогда не видел, чтобы они преследовали птиц. Всегда осторожные, они укрываются в дуплах деревьев и подобных отверстиях, которые находят в старых постройках. В неволе они охотно питаются любым видом мяса и могут часами стоять в одном и том же положении, часто опираясь на одну ногу, в то время как другая поджата к телу. В такой позе я наблюдал за одной из них на своем чертежном столе в течение шести часов.

Этот вид никогда не встречается в глубине лесов, а держится на опушках вокруг больших саванн или старых заброшенных полей, заросших колючим кустарником и высокой травой, где в изобилии водится их добыча, состоящая преимущественно из полевых мышей, кротов, крыс и других мелких четвероногих, и где в утренних и вечерних сумерках летают крупные жуки и летучие мыши. Она редко встречается на большом расстоянии от моря. Я не знаю, чтобы она когда-либо издавала какой-либо крик или звук, как это делают другие совы; но она производит глухое шипение, длящееся по нескольку минут, которое всегда напоминало мне звук, издаваемый опоссумом, когда он вот-вот погибнет от удушения.

На земле эта сова передвигается боковыми прыжками, сильно наклонив тело вниз. Если она ранена в крыло, то все равно часто спасается благодаря быстроте своих движений. Слух у нее чрезвычайно острый, и, заметив ваше приближение, вместо того чтобы принять оборонительную позу, как это делают ястребы, она мгновенно распушает оперение, расправляет крылья и хвост, шипит и с силой и быстротой щелкает клювом. Если ее схватить рукой, она кусается и царапается, нанося глубокие раны клювом и когтями.

Совершенно неверно утверждать, что эта сова, как и любая другая, всегда заглатывает добычу целиком: некоторых особей, которых я держал в неволе, я видел разрывающими молодого зайца на части клювами, подобно ястребам; а мыши, мелкие крысы или летучие мыши — это самые крупные объекты, которые я видел, как они заглатывали целиком, и не всегда без труда. Часто наблюдая их лапы и ноги, покрытые свежей землей, я склонен думать, что они могут использовать их, чтобы выкапывать мышей или кротов из их неглубоких нор, что сближает их с кроличьими совами наших западных равнин, которые, подобно им, имеют очень длинные ноги. В комнате их полет настолько бесшумен, что удивляешься, обнаружив их переместившимися с одного места на другое, не услышав ни малейшего звука. Они с трудом отрыгивают погадки, хотя обычно делают это за один раз, но я не заметил, чтобы это происходило в какое-то определенное время. Я упомянул об этих обстоятельствах, чтобы побудить вас более внимательно изучить повадки сипух Европы и южных штатов Америки, дабы можно было решить вопрос об их идентичности.

Пара, которую я изобразил, была подарена мне моим другом, доктором медицины Ричардом Харланом из Филадельфии. Они были привезены с юга и представляли собой прекрасных взрослых птиц в отличном оперении. Я поместил бурундука под лапы одной из них, поскольку это животное, которым данный вид, вероятно, питается.

Strix flammea, Linn. Syst. Nat. том i, стр. 133. — Lath. Index Ornith. том i, стр. 60. — Ch. Bonaparte, Synops. of Birds of the United States, стр. 38.

Белая сова или сипуха, Strix flammea, Wils. Amer. Ornith. том vi, стр. 57, табл. 50, рис. 2. — Nuttall, Manual, часть ii, стр. 139.

Взрослый самец. Таблица CLXXI. Рис. 1.

Клюв короткий, сжатый, глубокий и сильный, с короткой восковицей у основания; верхнее надклювье с прямой линией спинки до конца восковицы, затем изогнутое, бока почти плоские и перпендикулярные, края острые, кончик отогнут вниз, с закругленным, но острым острием; нижнее надклювье с выпуклой линией спинки, бока выпуклые, края дугообразные и острые, конец косо срезан. Ноздри крупные, овальные, в передней части восковицы. Голова непропорционально большая, как и глаза и наружные уши. Шея также очень короткая, тело довольно стройное. Ноги довольно длинные; цевка длинная, оперенная, в нижней части чешуйчатая; пальцы крупные, задний короткий, внутренний почти такой же длины, как средний; наружный соединен короткой перепонкой у основания; все покрыты сверху рядами мелких бугорчатых продолговатых чешуек, перемешанных с несколькими щетинками, и тремя широкими щитками на конце; когти дугообразные, длинные, округлые сверху, чрезвычайно острые, коготь среднего пальца с ребром на внутренней стороне, которое у старых птиц имеет поперечные трещины.

Оперение очень мягкое и пушистое, сверху слитное, снизу рыхлое. Длинные щетинистые перья у основания клюва направлены вперед. Глаза окружены кругами из рыхлых тонких перьев; ушные перья узкие, загнутые назад и плотные на конце, образующие лицевой диск. Крылья широкие, длинные; второе маховое перо самое длинное, третье немного короче, первое следующее по длине; первостепенные маховые перья изогнуты к концу, широкие и закругленные, первое, как обычно в этом роде, зазубренное. Хвост довольно короткий, ровный, из двенадцати широких закругленных перьев.

Клюв бледно-серовато-желтый или светло-рогового цвета. Радужина синевато-черная. Чешуйки на лапах и когти коричневато-желтые. Общий цвет сверху серовато-коричневый с вкраплениями светло-желтовато-красного, что создается очень мелкой рябью, при этом каждое перо имеет ближе к концу центральную полоску темно-коричневого цвета, заканчивающуюся небольшим продолговатым серовато-белым пятном. Крылья окрашены сходным образом; второстепенные кроющие перья и наружные края первостепенных кроющих перьев имеют большую долю светло-коричневато-красного цвета; маховые и рулевые перья поперечно исчерчены коричневым. Лицевой диск белый, с красноватым оттенком, особенно у внутреннего угла глаза; лицевой диск из плотных перьев светло-коричневато-красный. Нижние части тела бледно-коричневато-красные, спереди переходящие в белый цвет, каждое перо имеет небольшое темно-коричневое пятно на кончике.

Длина 17 дюймов, размах крыльев 3 фута 6 дюймов; клюв по спинке 1 8/12; цевка 3 2/12, средний палец с когтем 2 7/12.

Взрослая самка. Таблица CLXXI. Рис. 2.

Самка похожа на самца, но значительно крупнее.

Длина 18 дюймов, размах крыльев 3 фута 8 дюймов.

Эта птица настолько близка к европейской сипухе, что очень трудно охарактеризовать их какими-либо сравнительными признаками. Основные различия заключаются в размере и окраске. Американская птица намного крупнее европейской, что видно из следующих измерений, взятых у взрослого самца.

Длина 14 дюймов, размах крыльев 3 фута; клюв по спинке 1 6/12; цевка 2 3/8, средний палец с когтем 2 1/12.

Окраска американской птицы намного темнее, чем у европейской, и у первой лицевой диск рыжий, тогда как у последней он обычно белый; но поскольку обе птицы демонстрируют вариации цвета, придавать этому обстоятельству большого значения нельзя. Различие, которое больше всего бросается в глаза при сравнении этих двух птиц, — это больший размер американской птицы, и особенно ее цевки и пальцев.

В целом, хотя я подозреваю, что в конечном итоге они окажутся разными видами, я не могу указать на какие-либо удовлетворительные различия.

Бурундук.

За исключением летяги, у нас нет более интересного мелкого четвероногого, чем это. Он встречается во всех частях Соединенных Штатов и, будучи так красиво окрашен, известен каждому. Мне кажется, что по живости своих движений он среди четвероногих — то же, что крапивник среди птиц; ибо, подобно ему, бурундук, полный энергии, играет с величайшим изяществом и ловкостью среди каменных осыпей или выкорчеванных пней деревьев; и его стрекотание, хотя и менее музыкальное, чем у маленького зимнего крапивника, доставляет особое удовольствие, когда доносится до слуха. Мне кажется, я вижу его, как он бежит передо мной со скоростью мысли, хвост поднят вверх, щеки раздуты от лесных запасов, пока он не достигает входа в свое убежище. Теперь он стоит прямо, щелкает своими маленькими челюстями, и, стоит мне сделать шаг вперед, он исчезает в одно мгновение. Камень за камнем я убирал из ограды, но тщетно, ибо под всей этой грудой хитрое создание устроило свою глубокую и извилистую нору. Своим топориком я перерубаю переплетенные корни, и, следуя за животным в самые его глубины, слышу его сердитый голос. Я действительно нахожусь в нескольких дюймах от его последнего убежища, и теперь вижу его большой темный выпуклый глаз; но в этот момент он выскакивает с такой скоростью, что преследовать его было бы бесполезно. У него наготове двадцать нор, и, восхищенный его предусмотрительностью и проницательностью, я охотно оставляю его в покое в той, в которую он сейчас укрылся.

Бурундук сильно варьируется по своему внешнему виду в разных частях Соединенных Штатов. В южных округах он мельче, чем на востоке, и чем дальше на север вы продвигаетесь, тем светлее его оттенки, причем различия по меньшей мере столь же велики, как между сипухой Америки и Европы. Но вариации ограничиваются размером и интенсивностью окраски, и я не могу усмотреть никаких различий, указывающих на видовое различие. Я не склонен считать вариации цвета достаточными для выделения видов, например, в случае с европейской городской ласточкой и американской деревенской ласточкой; нет также оснований полагать, что весьма значительные различия в размерах не могут существовать в пределах одного вида; действительно, этот факт весьма очевиден, особенно среди водоплавающих птиц.

ГОЛУБОГОЛОВЫЙ ГОЛУБЬ.

Columba cyanocephala, Linn. ТАБЛИЦА CLXXII. Самец и самка.

Несколько таких птиц мигрируют каждую весну с острова Куба на острова Флорида-Кис, но их редко можно увидеть из-за густых запутанных лесов, в которых они живут. В начале мая 1832 года, во время охотничьей вылазки с командиром таможенного судна Соединенных Штатов «Мэрион», я видел пару таких птиц на западной стороне Ки-Уэста. Они были недалеко от воды, клевали гравий, но при нашем приближении побежали обратно в заросли, которые находились всего в нескольких ярдах. Несколько рыбаков и сборщиков обломков кораблекрушений сообщили нам, что их больше на островах «Мьюл-Кис»; но хотя я и большая группа людей искали их на этих островах целый день, мы не обнаружили там ни одной. Я видел пару, о которой мне сказали, что их поймали птенцами на последних островах, но я не смог получить никакой другой информации о них, кроме того, что их кормили дробленой кукурузой и рисом, что вполне подходило.

Я изобразил трех таких голубей на земле вместе с некоторыми ползучими растениями, которые росли в том месте, где я видел пару, упомянутую выше.

Columba cyanocephala, Linn. Syst. Nat. том i, стр. 282. — Lath. Ind. Ornith. том ii, стр. 698.

Blue-headed Turtle, Lath. Synops. том iv, стр. 651.

Взрослый самец. Таблица CLXXII.

Клюв прямой и короткий, довольно тонкий, сжатый; верхнее надклювье с вздутым мясистым покрытием у основания, выпуклым, опущенным, тупым кончиком, края которого острые и перекрывающиеся; нижнее надклювье с углом возле конечности, которая сжата и закруглена. Ноздри медиальные, косые, линейные. Голова маленькая и сжатая; общее телосложение крепкое, напоминающее многих куропаток. Ноги короткие и умеренной длины; цевка покрыта спереди и с боков ромбовидными субоктагональными чешуйками, сзади округлая и чешуйчатая; пальцы щитковидные, свободные, окаймленные; когти довольно маленькие, дугообразные, сжатые, плоские снизу, тупые.

Оперение повсюду плотное. Крылья короткие, закругленные, третье, четвертое и пятое маховые перья самые длинные и почти равные; второе, третье, четвертое, пятое и шестое слегка вырезаны на наружном опахале. Хвост умеренной длины, слегка закругленный, из двенадцати широких закругленных перьев.

Клюв ярко-синий сверху, мясистые части у основания ярко-карминовые. Радужина очень темно-коричневая. Чешуйки на лапах карминовые, промежутки между ними белые; когти синевато-серые. Общий цвет оперения сверху — насыщенный глубокий шоколадный, слегка отливающий оливковым, снизу коричневато-красный, светлее на середине груди, бока и нижние кроющие перья хвоста приближаются к оттенку спины. Верхняя часть головы ярко-синяя, окруженная полосой глубокого черного цвета, более широкой на затылке и очень узкой спереди; белая полоса под глазом, сходящаяся с такой же на подбородке, широкое черное пятно на передней части шеи, окаймленное снизу белым, а по бокам испещренное ярко-синим.

Длина 12 1/4 дюйма, размах крыльев 17 1/2; клюв по коньку 1/2, по краю 1; цевка 1 1/4, средний палец 1 1/4; вес 10 1/4 унции.

Взрослая самка. Таблица CLXXII. Рис. 2.

Самка немного меньше, но по внешнему виду напоминает самца.

Красивая сыть, изображенная на этой таблице, весьма распространена на всех сухих островах Флориды, а также встречается во многих частях внутренних районов полуострова.

ДЕРЕВЕНСКАЯ ЛАСТОЧКА.

Hirundo rustica, Linn. ТАБЛИЦА CLXXIII. Самец, самка и гнездо.

Существует удовольствие, известное лишь немногим, удовольствие, которым я часто наслаждался и наслаждаюсь до сих пор, всякий раз, когда представляется возможность. Это когда летний зной уже наливает плоды наших полей, наших садов и наших фруктовых рощ; когда сама Природа благосклонно улыбается богатому пейзажу, который она так украсила; когда земледелец направляет здоровый труд своих сыновей и орудует инструментами своего скромного, но важного призвания с раннего рассвета до полуденного часа отдыха; когда сама пчела на время удаляется от медоносного цветка, который теперь томно склонился на своем нежном стебле; когда скот отдыхает под широкой тенью какого-нибудь величественного дерева, а работники удаляются к берегу любимого ручья, чтобы насладиться своей скудной трапезой и утолить жажду прозрачными водами. Теперь все тихо, сладкий сон смыкает их глаза, и природа, кажется, приостанавливает свои труды. Но как только проходят полуденные часы, все возвращаются к своим занятиям, и снова все полно жизни и деятельности.

Посмотрите на эту пролетающую ласточку, как быстро она скользит вокруг нас, как часто она прилетает и улетает, как грациозен ее полет, как приятно ее музыкальное щебетание, как счастлива она, кажется! Теперь она снова вошла в амбар. Я последую за ней в ее летнее жилище и, прилечь на ароматное свежескошенное сено, буду молча наблюдать за ее движениями. Ах! у меня над головой к каждой стропиле прочно прикреплено гнездо; более того, на этой и той размещено несколько, и амбар полон ласточек и их мелодий. Счастливые и очаровательные маленькие создания! Там самка сидит на своих яйцах и получает запас насекомых из клюва своего супруга. Накормив ее, он утешает ее нежным щебечущим голосом и улетает на поиски новой пищи. Вот другое гнездо, наполненное до краев молодыми птицами, которые чистят свое новое оперение и трясут своими маленькими крылышками, в то время как их родители приближаются с запасом еды. Посмотрите, как они открывают свои желтые горлышки! Там, как заняты эти две птицы, приклеивая слой за слоем влажную песчаную землю, смешанную с кусочками травы, к балке! Милые создания! их старое жилище рассыпалось и упало, или они необычно запоздали; но, летая туда и обратно так часто, они, несомненно, смогут завершить свое начинание. Оставив их на мгновение, я вижу, как некоторые старые птицы встречают своих молодых на лету. Как ловко малыши приняли предложенную муху! и теперь счастливый родитель спешит за новой порцией. Хотел бы я сосчитать их количество сейчас в амбаре; но я не могу, если сначала не выясню, сколько там птенцов, а затем не удвою количество гнезд, чтобы получить число их родителей. Я сделал это: — их там больше сотни.

Приближается ночь, солнце за горизонтом; фермер закрыл дверь амбара, ласточки входят через вентиляционные отверстия; света еще достаточно, чтобы они могли найти свои гнезда, и теперь каждая опустилась на край и готовится ко сну. Здесь нет никаких раздоров, никаких ссор; все — мир и гармония, и теперь, когда труды дня окончены, как тих их покой! Я тоже могу вздремнуть среди ароматного сена и помечтать о радостях моего далекого дома.

С востока приближается рассвет. Все спокойно, чисто и восхитительно. Маленькие птички вылетают из своих убежищ и с песнями радости начинают свои приятные труды. В каком счастливом мире они живут! Вот бойкий малый задорно бросает вызов своему соседу во всей гордости своей полной песни или некоторое время прислушивается к более нежным нотам своей возлюбленной подруги, пока она сидит на своих жемчужных яичках. Другие уже отправились на поля, луга или к берегу реки; и туда я последую за ними. Роса блестит на каждом листе и травинке, и яркое солнце бросает свою славу на лик природы, которая радостно расстилает перед ним все свои сокровища. Земледелец, которого видно приближающимся к месту своих трудов, наблюдает за полетом ласточек и заверяет себя, что хорошая погода продлится. Бесчисленные насекомые уже покинули свои места отдыха и, подобно птицам, видны в поисках пищи, быстро перемещаясь в спокойном и благоухающем воздухе. Та, что с вильчатым хвостом, следует за ними скользящим движением и с безошибочной ловкостью хватает одну за другой. Кажется, она едва напрягается в этом случае; ибо все ее движения — вверх, вниз или в стороны — выполняются с совершенной легкостью, и теперь она проносится, как метеор. Сколько кругов она делает за час — больше, чем я могу сказать, но их должно быть действительно много, когда каждый знает, что при своей обычной скорости она может пролететь милю за минуту.

Теперь она направляется к песчаным берегам озера или реки. Она опускается и деликатными шажками, помогая себе легкими взмахами крыльев, продвигается к кромке, делает несколько глотков, чистит перья и возвращается к своему гнезду, наполняя на лету свой широкий рот насекомыми. Если ее гнездо не закончено или нуждается в ремонте, она несет в клюве комочек размягченной земли или подбирает перо, оброненное гусем или курицей, или уносит из сена стебель длинной травы, чтобы смешать его с раствором. Когда жара становится невыносимой для всех животных, кроме нее, она пролетает взад и вперед вокруг скота под тенистыми деревьями и щелкает каждого докучливого насекомого. Теперь она опускается на ограду рядом со своим потомством или учит их садиться на тонкую сухую веточку какого-нибудь удобного дерева. Там они чистят перья, щебечут и отдыхают некоторое время, пока, сожалея о том, что потеряли так много времени, не взмывают в воздух, чтобы продолжить свою игру.

Лето теперь закончилось, и ласточки, молодые и старые, собираются на крыше амбара, и через несколько дней к ним присоединяются многие другие, выросшие в более скромных условиях. Каждая птица-родитель, возможно, говорит своим птенцам, что, прежде чем мрачная зима сковывает насекомых, они должны улететь в какую-нибудь далекую страну, где благодатное тепло продолжается без убавления. Разговор становится общим и с каждым днем усиливается. Путь путешествия указывается каждому неопытному страннику посредством коротких экскурсий по воздуху. Наконец наступает холодная ночь, следующая приносит легкий мороз, время пришло, и на следующее ясное утро стаи поднимаются высоко над деревьями и начинают свое путешествие.

Деревенская ласточка впервые появляется в Новом Орлеане с середины февраля по первое марта. Они прибывают не стаями, а, по-видимому, парами или по несколько особей вместе, и немедленно направляются к местам, где они гнездились раньше или где они выросли. Их продвижение по Союзу во многом зависит от состояния погоды; и я наблюдал разницу в целый месяц из-за меняющейся температуры в их прибытии в разные места. Так, в Кентукки, Вирджинии или Пенсильвании они иногда не прибывают до середины апреля или начала мая. В более мягкие сезоны они достигают Массачусетса и восточных частей штата Мэн к 10-му числу последнего месяца, когда вы можете быть уверены, что они распределены по всем промежуточным округам. Этот вид кажется настолько выносливым, что я наблюдал его возле Истпорта в штате Мэн 7 мая 1833 года вместе с американской городской ласточкой, занимающейся своими делами, в то время как глыбы льда свисали с каждой скалы, а погода казалась мне холодной. Я видел их в проливе Кансо 10 июня и на островах Мадлен 13-го числа того же месяца. Они были заняты строительством своих гнезд в открытом куполе церкви. Однако ни одной не было замечено на Лабрадоре, хотя там видели много береговых ласточек. На обратном пути я обнаружил на Ньюфаундленде несколько особей этого вида и американской городской ласточки, и все они мигрировали на юг 14 августа, когда термометр Фаренгейта показывал 41°.

Весной деревенскую ласточку приветствуют все, ибо она редко появляется до окончательного таяния снегов и начала мягкой погоды, и ее считают предвестником лета. Поскольку она никогда не совершает набегов на то, что люди считают своим, все ее любят, и, как ребенка учили его родители, так и человек учит свое потомство беречь ее. Примерно через неделю после прибытия этого вида, и когда он уже вернулся в свои привычные места, осмотрел свое прошлогоднее жилище или выбрал место, к которому может надежно прикрепить свое гнездо, он начинает либо строить, либо откладывать яйца.

Гнездо прикрепляется к боковой стороне балки или стропила в амбаре или сарае, под мостом, а иногда даже в старом колодце или в карстовой воронке, подобной тем, что встречаются в пустошах Кентукки. Всякий раз, когда место удобно и предоставляет достаточно места, вы находите несколько гнезд вместе, и в некоторых случаях я видел семь или восемь в нескольких дюймах друг от друга; более того, в некоторых больших амбарах я насчитывал сорок, пятьдесят или более. Самец и самка вместе направляются к берегам ручьев, рек, прудов или озер, где они формируют маленькие комочки грязи или влажной земли, которые несут в клюве к выбранному месту и помещают против дерева, стены или скалы, как придется. Они располагают эти комочки правильными слоями, смешивая, особенно с нижними, значительное количество длинных тонких трав, которые часто свисают на несколько дюймов ниже дна гнезда. Первые слои короткие, но остальные постепенно увеличиваются в длину, по мере того как птицы продвигаются вверх со своей работой, пока не достигают вершины, когда сооружение напоминает сечение перевернутого конуса, длина которого составляет восемь дюймов, а наибольший диаметр — шесть, в то время как расстояние от стены или другой плоской поверхности до внешней стороны оболочки составляет три с половиной, и последняя имеет толщину в целый дюйм. Я никогда не наблюдал в только что законченном гнезде расширения верхнего слоя, упомянутого Вильсоном, хотя часто видел его в том, которое было отремонтировано или увеличено. Средний вес такого гнезда, как я описал, составляет более двух фунтов, но существует значительная разница в размерах между разными гнездами, некоторые из них короче на два или три дюйма и пропорционально узкие сверху. Эти различия во многом зависят от времени, которое есть у птиц на постройку своего жилища до откладки яиц. Время от времени я видел некоторые, сформированные в поздний период, которые были совершенно лишены примеси травы с грязью, наблюдаемой в гнезде, описанном выше, которое было идеальным и на постройку которого у птиц ушло семь дней, в течение которых они работали от восхода до заката, с перерывом в несколько часов в середине дня. Внутри оболочки из грязи находится ложе толщиной в несколько дюймов из тонких трав, расположенных в круговой форме, поверх которого помещено количество крупных мягких перьев. Я никогда не видел ни одного из этих гнезд в дымоходе, и я никогда не слышал, чтобы они встречались в таких местах, так как они обычно заняты американским стрижом, который является более сильной птицей и, возможно, может препятствовать их проникновению. Яиц от четырех до шести, довольно маленьких и удлиненных, полупрозрачных, белых и скудно испещренных по всей поверхности красновато-коричневым цветом. Период инкубации составляет тринадцать дней, и оба пола сидят, хотя и не одинаковое количество времени, при этом самка выполняет большую часть задачи. Каждый обеспечивает другого пищей в этом случае, и оба отдыхают ночью рядом друг с другом в гнезде. В Южной Каролине, где гнездится несколько особей, гнездо формируется в начале апреля, а в Кентукки — около первого мая.

Когда птенцы достигают значительных размеров, родители, которые кормят их с большой заботой и привязанностью, ночуют в ближайшем удобном месте. Этот вид редко выращивает более двух выводков в южных и средних округах и никогда, я полагаю, более одного в штате Мэн и севернее. Малышей, когда они полностью оперятся, родители побуждают летать, и вскоре после их первых попыток ведут их к краям полей, дорог или рек, где вы можете увидеть, как они садятся, часто недалеко друг от друга, на низкие стены, столбы ограды и перила или на засохшие веточки или ветви какого-нибудь удобного дерева, обычно вблизи места, где старые птицы могут легко добыть для них пищу. По мере того как молодые совершенствуются в полете, их часто кормят на лету птицы-родители. В таких случаях, когда старые и молодые птицы встречаются, они оба поднимаются по косой линии в воздух и сближаются, когда пища передается в одно мгновение, и они разлетаются, чтобы продолжить свои игры. Вечером семья удаляется к месту гнездования, к которому обычно возвращается до периода миграции.

Примерно в середине августа старые и молодые птицы образуют более обширные объединения, летая свободными стаями, которые постоянно увеличиваются, и опускаются группами на высокие деревья, церкви, здания судов или амбары, где их можно видеть часами чистящими и приводящими в порядок свое оперение или удаляющими мелких насекомых, которые обычно их донимают. В такое время они почти постоянно щебечут и совершают вылазки на несколько сотен ярдов, возвращаясь на то же место. Эти встречи и прогулки часто занимают две недели, но обычно к 10 сентября большие стаи отправляются на юг, в то время как другие видны прибывающими с севера. Рассвет ясного утра — время, обычно выбираемое этими птицами для их общего отлета, который, у меня нет оснований полагать, предотвращается встречным ветром. Их видят улетающими, не поднимаясь высоко над верхушками деревьев или городов, через которые они проходят; и я придерживаюсь мнения, что большинство этих больших групп обычно мигрируют либо вдоль берегов Атлантики, либо вдоль русла крупных рек, так как такие места, скорее всего, могут предоставить им подходящие убежища на ночь, когда они направляются в тростники и другие высокие травы, всякий раз, когда это удобно, хотя я был свидетелем их миграции в прекрасный ясный и тихий вечер. Если они находят подходящее место, они опускаются близко друг к другу и некоторое время громко щебечут, как бы приглашая приближающиеся стаи или отставших присоединиться к ним. В таких местах я видел большие стаи этого вида в Восточной Флориде; — и здесь, читатель, я могу сказать вам, что туманы той широты, по-видимому, нередко сбивают с толку всю их фалангу. Однажды утром, находясь на борту шхуны Соединенных Штатов «Спарк», лейтенант-командор Пирси и офицеры обратили мое внимание на огромные стаи этих птиц, летящих всего в нескольких футах над водой почти час и кружащих вокруг судна, как будто совершенно потерявшихся. Но когда утро ясное, эти ласточки поднимаются спиралевидно из тростника на высоту тридцати или сорока ярдов, расширяют свои ряды и продолжают свой путь.

Я находил стаи деревенских ласточек возле Сент-Огастина в течение нескольких дней подряд, вплоть до начала декабря; но после первых заморозков их не было видно. Они не могли улететь на много градусов дальше на юг из-за нехватки подходящей пищи, и я подозреваю, что многие из них проводят всю зиму вдоль южного побережья Мексиканского залива.

Полет этого вида не менее интересен, чем любая другая его характеристика. Он, вероятно, превосходит по скорости полет любого другого вида пернатых, за исключением колибри. В хорошую спокойную погоду их круги совершаются на значительной высоте, с легкостью и непринужденностью, которые поистине восхитительны. Они играют над рекой, полем или городом с одинаковой грацией, и весной и летом вы могли бы подумать, что их цель — наполнить воздух вокруг себя своим веселым щебетанием. Когда погода портится, они движутся быстрее извилистыми зигзагами над лугами и по улицам городов; они пролетают взад и вперед, то близко к тротуару, то вдоль стен зданий, то здесь, то там хватая насекомое, пока скользят с такой быстрой скоростью, что вы едва можете проследить за ними глазом. Но попробуйте: — вот она несется против ветра над рябью реки; взмывает вверх, хватает насекомое и, развернувшись, несется вниз по ветру с такой быстротой, что исчезает из вашего вида почти в одно мгновение. Наступил полдень, и погода знойная, она тысячу раз пролетает вокруг лошади или коровы, хватая каждую докучливую муху. Теперь она, кажется, хочет войти в лес, так близко вдоль его края она преследует свою добычу; но, заметив ворону, ворона, ястреба или орла, она с удвоенной скоростью бросается за мародером, и в следующее мгновение ее видно, как она, так сказать, хлещет объект своего гнева с удивительной ловкостью, после чего, полная веселья и гордости, крошечное существо возвращается к земле, образуя для себя самый извилистый путь в воздухе.

На земле движения этой ласточки отнюдь не неуклюжи, хотя по сравнению с движениями других птиц они кажутся несколько стесненными. Она ходит очень короткими шажками и помогает себе крыльями. Если необходимо переместиться на расстояние нескольких ярдов, она предпочитает лететь. Когда она садится на веточку, она демонстрирует своеобразное дрожащее движение крыльев и хвоста.

Песня нашей деревенской ласточки настолько напоминает песню английской городской ласточки, что я не могу заметить ни малейшей разницы. Обе поют на лету и когда сидят, и обычное «твит», которое они издают, улетая, в точности такое же у обеих. Их пища также схожа; по крайней мере, пища нашей птицы состоит исключительно из насекомых, некоторые из которых — мелкие жесткокрылые, хитиновые части которых отрыгиваются в виде округлых погадок размером едва ли с маленькую горошину.

Я изобразил пару наших деревенских ласточек в самом совершенном весеннем оперении вместе с гнездом, взятым с одной из стропил амбара в штате Нью-Джерси, в котором их было по меньшей мере два десятка.

Hirundo rustica, Linn. Syst. Nat. том i, стр. 343.

Hirundo rufa, Ch. Bonaparte, Synops. of Birds of the United States, стр. 64. — Nuttall, Manual, часть i, стр. 601.

Barn Swallow, Hirundo Americana, Wils. Amer. Ornith. том v, стр. 34, табл. 38, рис. 1, 2. — Swains. and Richards. Fauna Bor.-Amer. часть ii, стр. 329.

Взрослый самец. Таблица CLXXIII. Рис. 1.

Клюв очень короткий, слабый, сильно сплющенный и очень широкий у основания, сжатый к кончику, верхнее надклювье с прямой и наклонной линией конька, бока к концу выпуклые, края острые и перекрывающиеся, с небольшой выемкой возле кончика, который очень маленький, довольно тупой и опущенный; нижнее надклювье плоское, края загнуты внутрь, кончик острый. Ноздри базальные, боковые, продолговатые, с мембраной сверху. Голова обычного размера, шея короткая, тело довольно стройное. Лапы очень маленькие и слабые, цевка очень короткая, спереди щитковидная, сзади острая; пальцы свободные, боковые почти равные, наружный соединен до второго сустава; когти коротковатые, дугообразные, сильно сжатые, очень острые.

Оперение сверху довольно плотное и блестящее, снизу слитное и с обычным блеском. Крылья очень длинные и узкие, первостепенные маховые перья узкие и сужающиеся к закругленному кончику, первое самое длинное, остальные постепенно уменьшаются; второстепенные маховые перья очень короткие, усеченно-выемчатые.

Клюв черный. Радужина ореховая. Лапы пурпурно-черные. Передняя часть лба ярко-каштановая; остальная часть головы, задняя часть шеи, спина, надхвостье и меньшие кроющие перья крыльев глянцево-глубокого стального синего цвета. Маховые и рулевые перья коричневато-черные, последние с белым пятном на внутреннем опахале каждого пера, за исключением двух средних. Горло ярко-каштановое; широкая полоса черного цвета с отблеском стального синего на нижней части шеи, соединяющаяся с темным цветом верхних частей. Остальные нижние части тела светло-коричневато-красные.