«Политические и литературные эссе, 1908–1913»

План, который всегда привлекал тех, кто ясно видит зло партийной системы, но не осознает еще больших зол, к которым открыло бы дверь ее отсутствие, состоял в том, чтобы объединить в одной администрации ряд людей, обладающих достаточным патриотизмом и бескорыстием, чтобы работать вместе на общее благо, несмотря на то, что они сильно расходятся, если не в целях, которые должны быть достигнуты, то, во всяком случае, в методах их достижения. Опыт показал, что этот план совершенно невыполним. Он не принимает в достаточной мере во внимание тот факт, что, как сказал бессмертный мистер Сквирс или кто-то другой из персонажей Диккенса, в человеке много человеческой природы, и что одна из самых заветных черт человека — особенно если он англичанин — это воинственность. В ранние дни партийной системы даже такой закаленный и позитивный парламентарий, как Уолпол, думал, что можно осуществить нечто подобное, но когда дело дошло до фактического формирования гибридного министерства, мистер Грант Робертсон, историк ганноверского периода, говорит, что оно «растворилось в воздухе», и что, как заметил Пултени по поводу знаменитого плана Амортизационного фонда, «предложение сделать Англию патриотичной, чистой и независимой от короны и министерской коррупции закончилось чем-то вроде средства от чесотки». Подобные попытки, предпринимавшиеся со времен Уолпола, также не смогли уменьшить ожесточенность партийной борьбы. Более того, нельзя сказать, что попытка рассматривать женское избирательное право как внепартийный вопрос до сих пор принесла какие-либо очень удовлетворительные или обнадеживающие результаты.

Лорд Милнер, однако, не живет в утопии. Он не ожидает возможности отмены партийной системы. «Нам нужна не новая партия», — говорит он. Но он считает — и он, несомненно, прав, — «что число людей, глубоко заинтересованных в общественных делах и стремящихся выполнить свой полный гражданский долг, которые восстают против жесткости и неискренности нашей нынешней партийной системы, весьма значительно и постоянно растет». Он хочет, чтобы люди этой категории были организованы с целью поощрения национального духа в противовес партийному, и он считает, что «при небольшой организации они могли бы играть роль арбитра между двумя партиями и сделать беспринципную погоню за чисто партийной выгодой невыгодной игрой».

Идея не нова, но она, безусловно, государственная. Общий принцип, который отстаивает лорд Милнер, вероятно, найдет отклик у тысяч его соотечественников, и прежде всего у тех, чье образование и опыт являются гарантией ценности их политических мнений. Но насколько осуществима эта схема? Ответ на этот вопрос заключается в том, что существует одно необходимое предварительное условие для того, чтобы перевести ее в область практической политики; это условие состоит в том, что достаточное количество ведущих политиков должно быть глубоко проникнуто добродетелью компромисса. Они должны вычеркнуть слово «полностью» из своего политического словаря. Каждый должен признать, что, хотя, пользуясь выражением лорда Милнера, он сам твердо придерживается «кредо» по какому-то особому вопросу, ему придется сотрудничать с другими, которые с не менее искренним убеждением придерживаются более или менее антагонистического кредо, и что это сотрудничество не может быть обеспечено одними лишь утверждениями и тем более бранью, а только спокойным обсуждением и взаимными уступками. Мария-Антуанетта, которая была очень смелой и очень неразумной, сказала во время самого острого кризиса революции: «Лучше умереть, чем позволить спасти себя Лафайету и конституционалистам». Это пример партийного духа in extremis (в крайнем проявлении), и когда он принимается, именно этот дух становится причиной крушения многих планов, которые при большей умеренности и примирительности могли бы быть благополучно доставлены в порт. Чтобы осуществить план лорда Милнера, любой подобный дух должен быть полностью отброшен. Политики — и никто в большей степени, чем многие из тех, с кем связан лорд Милнер, — должны действовать на основе принципа, который Шекспир вкладывает в уста Генриха V:

There is some soul of goodness in things evil

Would men observingly distil it out.

Они должны быть готовы признать, что, каковы бы ни были их личные убеждения, может существовать некое «зерно добра» во взглядах, диаметрально противоположных их собственным, и, более того, они не должны пугаться того, что Эмерсон называл «страшилищем для ограниченных умов» — обвинения в непоследовательности.

Нельзя сказать, что в данный момент приметы очень благоприятны в том смысле, что они указывают на широкое распространение духа компромисса среди активных политиков. Прием, оказанный весьма разумному предложению лорда Керзона о том, чтобы армейские дела рассматривались как внепартийный вопрос, по-видимому, отвергается радикальными политиками. Также не наблюдается ни малейшей склонности принять государственное предложение о том, чтобы во избежание риска гражданской войны в Ольстере с ее почти неизбежным последствием, а именно тем, что лояльность армии будет подвергнута максимальному испытанию, законопроект о гомруле не представлялся королю для его согласия до следующих всеобщих выборов. С другой стороны, дух «непримиримых», который привел к катастрофическому отклонению бюджета 1909 года и с трудом был удержан от отклонения парламентского билля, все еще преобладает среди многих юнионистов, в то время как, хотя и преобладает несколько более широкий дух терпимости, чем прежде, влияние крайне правых юнионистских политиков все еще достаточно сильно, чтобы предотвратить полное признание того факта, что единственный здравый и мудрый консервативный принцип — это пренебречь второстепенными разногласиями и сплотить всех, кто в целом благоприятствует консервативному делу.

Более того, следует признать, что лорд Милнер требует очень многого от партийных политиков. Он указывает в связи со своим особым «кредо», что цель первоначального предложения мистера Чемберлена была «несомненно похвальной. Она была продиктована мотивами имперского патриотизма». Вероятно, найдется немного людей, склонных оспаривать точность этого утверждения. Он ссылается на несомненный факт, что для каждого сообщества полезно время от времени пересматривать традиционные основы своей политики, и он считает, что если бы полемика, которую вызвал мистер Чемберлен, «велась на сколько-нибудь рациональных началах, результат, благоприятный или неблагоприятный для самих предложений, мог бы принести большую общественную пользу». Все эти светлые надежды, считает лорд Милнер, были разрушены партийным духом. «Новый вопрос, поднятый мистером Чемберленом, был затянут в водоворот нашей местной партийной борьбы». Поэтому лорд Милнер хочет вытащить империализм из партийного болота и рассматривать этот предмет на широких национальных началах.

И здесь предложение, несомненно, государственное, но осуществимо ли оно? Можно опасаться, что на этот вопрос может быть только один ответ. По крайней мере, на данный момент предложение лорда Милнера совершенно невыполнимо. Каковы бы ни были достоинства или недостатки предложений, инициированных мистером Чемберленом, одно кажется довольно определенным, а именно то, что до тех пор, пока тарифная реформа и имперская политика тесно связаны друг с другом, нет, насколько можно судить в настоящее время, ни малейшего шанса на то, что империализм выйдет из арены партийной борьбы. Это правда, и, более того, это предмет для национальной гордости, что в последние годы наблюдается устойчивый рост империалистических идей. Вероятно, навсегда прошли те времена, когда министры, будь то либералы или консерваторы, могли говорить о колониях как о бремени и с невозмутимостью, если не с явным удовольствием, ожидать их полного отделения от метрополии. Существует мало, если вообще существуют, ярко выраженных антиимпериалистов, но преобладает широкое расхождение во мнениях относительно метода осуществления имперской политики. Эти различия зависят не только, как часто ошибочно полагают, от жесткого приверженности сторонников свободной торговли тому, что сейчас называют принципами Кобдена. Есть много сторонников свободной торговли, которые были бы склонны пожертвовать значительной частью своих мнений по экономическим принципам, если бы они думали, что политика, предложенная мистером Чемберленом, действительно достигнет цели, которую он, несомненно, имел в виду, а именно укрепления связей между метрополией и колониями. Но именно это они и отрицают. Они полагаются главным образом на общее происхождение, общие традиции, общий язык и общую религию для укрепления этих связей; и, более того, они придерживаются, цитируя слова из статьи, опубликованной два года назад в «Round Table»: «Главная причина чувства имперского единства — это сознательная или бессознательная вера народов Империи в свою собственную политическую систему... В Британской империи существует единство, которое часто трудно разглядеть среди конфликта расовых национальностей, провинциальной политики и географических различий. Это единство, основанное на убеждении среди самоуправляющихся британских сообществ, что политическая система Империи незаменима для их собственного прогресса и что позволить ей рухнуть было бы фатально как для их счастья, так и для их самоуважения». Поэтому они возражают против предоставления особых экономических уступок, которые — если, конечно, не может быть принята политика полной свободной торговли во всей Империи — по их мнению, каким бы ни был непосредственный результат, в конечном итоге вызовут бесконечные трения и будут способствовать ослаблению, а не укреплению имперской связи.

Далее следует отметить, что, какое бы обострение ни было вызвано партийным преувеличением и искажением фактов, более чем сомнительно, можно ли обосновать особое обвинение лорда Милнера против партийной системы, ибо следует помнить, что первоначальная программа мистера Чемберлена встретила решительный отпор со стороны многих, кто по чисто партийным соображениям искренне желал оказать ей радушный прием. Скорее было бы правдой сказать, что, оглядываясь на прошлые события, удивительно, что кто-либо с политическим опытом мог хоть на мгновение вообразить, что предложение, которое затронуло мнения и интересы почти каждого человека в Соединенном Королевстве и которое полностью противоречило взглядам, ранее высказывавшимся самим мистером Чемберленом, могло быть удержано вне водоворота партийной политики. «Великий государственный деятель, — справедливо было сказано, — должен обладать двумя качествами: первое — это благоразумие, второе — неблагоразумие». Кавура часто приводили в пример как выдающегося человека, который сочетал в себе эти, казалось бы, парадоксальные качества. Принимая афоризм как истинный, его нужно применять с оговоркой, что главное — знать, когда позволить неблагоразумию преобладать над благоразумием. Трудно удержаться от вывода, что, когда мистер Чемберлен выдвинул свою программу, которая, как признает лорд Милнер, «разорвалась как бомба в лагере его друзей», он перевесил чашу весов в сторону неблагоразумия. Накал, с которым велась полемика и который лорд Милнер совершенно справедливо осуждает, должен быть отнесен главным образом к этой причине, а не к каким-либо внутренним и в значительной степени неизбежным дефектам партийной системы.

Но, несмотря на все эти трудности и возражения, лорд Милнер и те, кто разделяет его взгляды, могут набраться мужества, поскольку речь идет об их кампании против крайностей партийной системы. Вполне возможно, что никакая специальная организация не позволит внепартийным сторонникам занять позицию арбитров, но постоянное давление общественного мнения и суровое разоблачение злоупотреблений партийной системы, вероятно, со временем смягчат существующие пороки и, возможно, в некоторой степени очистят другие вопросы, помимо тех, что связаны с иностранными делами, от ожесточенности партийного духа. Как вклад в эту цель, высказывания лорда Милнера следует сердечно приветствовать.

XIII

ФРАНЦУЗЫ В АЛЖИРЕ

"The Spectator," May 31, 1913

В очень интересном отчете, который миссис Деверо Рой представила о нынешнем состоянии Алжира, она говорит, что Франция «сейчас собирается приступить к радикальному изменению политики в отношении своих африканских колоний». Если покажется самонадеянным для иностранца, не имеющего местных знаний об алжирских делах, делать определенные предложения относительно направления, которое эти изменения могли бы с пользой принять, то извинение следует искать в очень верном замечании миссис Рой о том, что Англия «не может позволить себе быть безразличной к отношениям Франции с ее мусульманскими подданными, так же как она не может игнорировать тенденцию нашей политики в Египте и Индии». Действительно, очевидно, что в Алжире придется провести довольно решительные реформы либерального характера. Французское правительство приняло единственную политику, достойную цивилизованной нации. Они дали образование алжирцам, хотя миссис Рой говорит нам, что гранты на образовательные цели выдавались «очень скупо». Они должны нести последствия той щедрой политики, которую проводили. Они должны признать, как сказал Маколей много лет назад, что невозможно передать знания, не стимулируя амбиции. Поэтому реформы продиктованы необходимостью ситуации.

Эти реформы можно классифицировать по трем направлениям: фискальные, судебные и политические. Порядок, в котором следует проводить изменения по каждому направлению, представляется делом жизненной важности. Если ответственные французские государственные деятели совершат ошибку в этом вопросе — если, говоря языком пословиц, они поставят телегу впереди лошади, — они могут, весьма вероятно, посеять семена очень больших неприятностей для своих соотечественников в будущем. Князь Бисмарк однажды сказал: «Ошибки, совершенные в государственном управлении, не всегда наказываются сразу, но в конечном итоге они всегда приносят вред. Логика истории — более точный и более требовательный бухгалтер, чем самый строгий национальный департамент аудита».

Никогда не следует забывать, что, как бы ни различались местные обстоятельства, существуют определенные общие черты, которые всегда присутствуют там, где европеец — будь то француз, англичанин, немец или любой другой национальности — вступает в контакт с восточным человеком — будь то алжирец, индиец или египтянин. Когда первый выходит за пределы влияния, приобретенного силой меча, и ищет какую-либо общую почву для понимания с подчиненным народом, он обнаруживает, что в силу элементарных фактов дела он лишен возможности использовать все те моральные влияния, которые в более однородных странах связывают общество воедино. Это общая религия, общий язык, общие традиции и — за очень редкими исключениями — межрасовые браки и по-настоящему близкие социальные отношения. Что же тогда остается? Практически ничего, кроме связи материальных интересов, смягченной такой симпатией, которую возможно проявить в сложных обстоятельствах дела. Но на этом скудном материале — ибо следует признать, что это скудный материал — опыт показал, что мудрое государственное управление может построить политическое здание, пусть и не на таких надежных основаниях, как в более однородных обществах, но тем не менее такого характера, который даст некоторые твердые гарантии стабильности и который, во всяком случае, сведет к минимуму риск того, что меч, который европеец охотно оставил бы в ножнах, будет постоянно выставляться напоказ перед глазами как подчиненных, так и правящих народов, последние из которых, исходя из соображений политики и гуманности, не одобряют его использование, за исключением случаев крайней необходимости.

За долгий ход нашей истории было совершено много ошибок в обращении с подчиненными народами, и линия поведения, проводимая в разное время, часто была очень беспорядочной. Тем не менее, было бы справедливо сказать, что, в широком смысле, британская политика была настойчиво направлена на попытку укрепить политические связи посредством внимания к материальным интересам. Недавняя история Египта — тому пример.

Никто, кто был хорошо знаком с фактами, не мог в любое время подумать, что возможно создать в умах египтян чувство преданности Англии, которое могло бы в некоторой степени заменить патриотизм. Также, несмотря на относительно более высокую степень социальной гибкости, которой обладают французы, вовсе не вероятно, что какое-либо подобное чувство по отношению к Франции будет создано в Алжире. Но считалось, что путем тщательного внимания к материальным интересам народа можно в конечном итоге создать консервативный класс, который, хотя и не питая большой любви к своим иностранным правителям, будет достаточно доволен, чтобы не стать легко добычей либо националистического демагога, который рано или поздно обязательно должен был появиться, либо какого-нибудь варварского религиозного фанатика, такого как Махди, или, наконец, какого-нибудь хитрого политика, такого как султан Абдул-Хамид, который в своих целях раздувал бы пламя религиозной и расовой ненависти. В течение многих лет после начала британской оккупации Египта усилия британских администраторов в этой стране были непрерывно направлены на достижение этой цели. Принятые методы, которые, следует заметить, в основном осуществлялись до того, как были потрачены большие суммы на образование, заключались в облегчении налогообложения, отмене фискального неравенства и барщины, улучшении ирригации и, что не менее важно, в ряде мер, направленных на поддержание класса крестьян-собственников. Достигнутые результаты полностью оправдывают принятие этой политики, которая, вероятно, никогда не была полностью понята на континенте Европы, даже если — в чем есть большие сомнения — она была понята в Англии. Что же, по сути, произошло в Египте? Националисты пользовались избытком свободы в свободной прессе. Султан проповедовал панисламизм. Обычные восточные интриги процветали. Британские политики и часть британской прессы, будучи очень плохо информированными о ситуации, иногда имели дело с египетскими делами таким образом, что это было, мягко говоря, нескромно. Но все было тщетно. Несмотря на некоторые внешние признаки обратного, все националистическое движение в Египте было лишь брызгами на поверхности. Оно никогда не проникало глубоко в социальные слои. Более того. Когда была предпринята очень благонамеренная, но довольно опрометчивая попытка продвинуться слишком быстро в либеральном направлении, произошла неизбежная реакция, которую следовало предвидеть. Не только европейцы, но и египтяне громко призывали к остановке, и с назначением лорда Китченера они получили то, что хотели. Ситуация была бы совсем иной, если бы националист, религиозный фанатик или интригующий политик, имея дело с каким-то спорным моментом или инцидентом эфемерного интереса, смог бы апеллировать к массе глубоко укоренившегося недовольства, вызванного общими причинами и наличием существенных обид. В этом случае националистическое движение было бы менее искусственным. Оно распространилось бы не только на поверхность, но и в самую сердцевину общества. Оно обладало бы реальной, а не, как было показано, ложной жизнеспособностью. Таким образом, недавняя история Египта — это лишь иллюстрация общего урока, преподанного всемирной историей. Этот урок заключается в том, что лучший, и, по сути, единственный способ успешно бороться с действиями демагога или агитатора — это ограничить поле его деятельности путем устранения любых реальных обид, которые, если бы они все еще существовали, он мог бы использовать как рычаг, чтобы пробудить слепой гнев демоса.

Насколько принципы, в некоторой степени аналогичные этим, могут быть применены в Алжире?

Во-первых, совершенно ясно, что со многих точек зрения французское правительство успешно проводило политику удовлетворения материальных потребностей коренного населения. Были построены общественные работы большой полезности. Улучшены средства передвижения. Внедрены современные методы ведения сельского хозяйства. Голод стал невозможен. Созданы общества взаимного страхования. Поощрялось формирование экономических привычек. Во всех этих вопросах французам, безусловно, нечему у нас учиться. Возможно, действительно, нам есть чему поучиться у них. Тем не менее, когда задаются вопросом, получит ли французское правительство политические плоды, которые, как можно было надеяться, станут результатом их усилий, находится ли оно на верном пути к созданию консервативного духа, который был бы противником любых радикальных перемен, и находится ли оно, полагаясь на этот дух, в положении, позволяющем смело двигаться вперед в направлении той либеральной реформы, спрос на которую естественно возник из их образовательной политики, становится сразу ясно, что их сильно тяготит политика, начатая около семидесяти лет назад маршалом Бюжо, при которой интересы коренного населения были подчинены интересам колонистов, насчитывающих около трех четвертей миллиона человек, из которых, как говорит нам миссис Рой, менее половины имеют французское происхождение. Возможно, было мудро и необходимо инициировать эту политику. Возможно, мудро и необходимо продолжать ее с определенными модификациями. Но очевидно, что принятие плана маршала Бюжо неизбежно привело к созданию существенных обид, которые важны как с точки зрения чувств, так и с точки зрения материальных интересов. Сейчас кажется, что есть некоторая вероятность того, что эта политика будет изменена по крайней мере в одном очень важном отношении, а именно путем устранения фискального неравенства, которое в настоящее время существует между туземцами и колонистами. Первые в настоящее время сильно облагаются налогами; вторые платят относительно очень мало. Можно предположить, что французскому правительству стоило бы подумать, не должно ли это изменение занять первое место в программе реформ. Нынешняя система очевидно не поддается защите по общим основаниям, в то время как ее сохранение до тех пор, пока ее отмена не станет результатом сильного давления со стороны туземцев, которое, безусловно, последует после принятия любой решительной меры политической реформы, представляется нежелательным. Вероятно, было бы мудро и по-государственному не дожидаться этого давления, а позволить уступке быть спонтанным актом французского правительства и нации, а не создавать видимость того, что она была неохотно вырвана у Франции настойчивостью коренного населения и его представителей.

Далее идет вопрос о судебной реформе. Миссис Рой говорит нам, что согласно так называемому Code de l'Indigénat (Кодексу о туземцах), «туземец может быть арестован и заключен в тюрьму практически без суда по воле администратора своего округа». Потребовалось бы полное знание местных условий, чтобы адекватно рассмотреть этот вопрос, но было бы очевидно желательно, чтобы французское правительство пошло как можно дальше в направлении обеспечения того, чтобы все судебные дела решались судебными чиновниками, которые были бы независимы от исполнительной власти и, по большей части, несменяемы. Вероятно, следует ожидать некоторых местных трений между исполнительной и судебной властями. С этим ничего не поделаешь. Возможно, их можно было бы смягчить очень тщательным выбором чиновников в каждом конкретном случае.

В-третьих, существует вопрос о политической реформе. М. Филипп Милле, опубликовавший интересную статью на эту тему в апрельском номере «The Nineteenth Century», конечно, совершенно прав, говоря, что политическая реформа — это «ключ к любому другому изменению». Как только туземцы Алжира получат эффективную политическую силу, реформы будут навязаны правительству. Но, как уже было сказано, возможно, было бы мудрее и более по-государственному, если бы эти изменения были спонтанно уступлены французским правительством, а затем, после разумного интервала, последовали бы основные политические реформы.

Однако необходимо провести различие между различными представительными учреждениями, которые уже существуют. Conseil Supérieur (Высший совет) и Délégations Financières (Финансовые делегации) имеют очень широкие полномочия, включая право отклонять или изменять бюджет. В настоящее время эти органы, можно сказать, для всех практических целей являются лишь представителями колонистов. Безусловно, казалось бы мудрым в конечном итоге предоставить туземцам как большую численную силу в Совете и в Делегациях, так и, путем пересмотра избирательного права, попытаться обеспечить более реальное представительство интересов туземцев. Однако необходимо иметь в виду, что трудности обеспечения какого-либо реального представительства лучших интересов в стране почти наверняка будут очень велики, если не совсем непреодолимы. По всей вероятности, болтливый, полуобразованный туземец, в котором есть задатки агитатора, при любой системе будет естественно всплывать наверх, в то время как по-настоящему представительный человек будет опускаться на дно. Поэтому, возможно, было бы лучше не слишком торопиться в этом вопросе, и, когда делается какой-либо шаг, продвижение должно быть очень осторожным и предварительным.

Conseils Généraux (Генеральные советы), которые являются провинциальными и муниципальными органами, находятся в совершенно ином положении. Здесь, возможно, безопасно двигаться вперед по пути реформ с большей смелостью и меньшим промедлением. Но что бы ни делалось, вероятно, будет обнаружено, что реальный прогресс в направлении самоуправления будет зависеть больше от отношения французских чиновников, которые связаны с советами, чем от любой системы, которую можно разработать на бумаге. Можно предположить, что французские чиновники в Алжире обладают обычными характеристиками своего класса, то есть они смелы, умны, усердны и совершенно честны. Также можно предположить, что они несколько негибки, несколько чрезмерно привержены бюрократическим идеям и, в особенности, одержимы вполне естественной идеей о том, что главная цель и объект их жизни — обеспечить эффективность администрации. Теперь, если самоуправление должно стать успешным, им придется в некоторой степени изменить свои идеи относительно высшей необходимости эффективности. То есть им придется признать, что политически мудрее смириться с несовершенной реформой, проведенной с согласия туземцев, чем настаивать на какой-то более совершенной мере, выполненной вопреки сильному — хотя часто и необоснованному — сопротивлению туземцев. Английский опыт показал, что это очень трудный урок для чиновников. Тем не менее, задача внушения общих принципов такого рода не совсем невозможна. Она зависит главным образом от импульса, который дается сверху. Поручить выполнение политики реформ в Алжире человеку с ультрабюрократическими наклонностями, который враждебен реформам любого рода, было бы, конечно, обречено на провал. С другой стороны, выбрать крайнего радикального мечтателя, который, вероятно, не признает разницы между Востоком и Западом, было бы едва ли менее катастрофично. Что, по сути, требуется, так это человек несколько исключительных качеств. Он должен быть сильным — то есть он должен внушить туземцам убеждение, что, будучи сторонником либеральных идей, он твердо решил не соглашаться ни на что, что может быть вредным для истинных интересов Франции. Он также должен быть достаточно сильным, чтобы держать своих чиновников в руках и заставлять их соответствовать своей политике, в то же время он должен быть достаточно тактичным, чтобы завоевать их доверие и предотвратить их объединение против него. Последнее является моментом особой важности, ибо в такой стране, как Алжир, никакое правительство, какой бы властью оно ни обладало, не сможет осуществить по-настоящему полезную программу реформ, если организованная сила бюрократии — поддержанная, как это, вероятно, было бы, всем европейским неофициальным сообществом — будет брошена в ожесточенную и непримиримую оппозицию. Задача, можно повторить, трудная. Тем не менее, среди многих людей очень высоких способностей на французской службе, безусловно, должны быть те, кто смог бы взяться за нее с хорошими шансами на успех.

Можно сделать еще одно замечание по этому очень интересному предмету. М. Милле в статье, о которой уже упоминалось, говорит: «Алжирские туземцы будут все больше и больше смотреть на Францию как на своего естественного защитника против колонистов». Будем надеяться, не сочтут слишком самонадеянным подать ноту предостережения против слишком большого доверия к этому аргументу. То, что в настоящее время туземцы должны смотреть на Францию, а не на колонистов, вполне естественно. Очевидно, в их интересах так поступать. Но можно сомневаться, будут ли они «все больше и больше» вдохновляться такими чувствами с течением времени. Существует арабская пословица о том, что «все христиане — одного племени». Это дух, который в действительности вдохновляет весь мусульманский мир. Он проиллюстрирован автором того очень замечательного труда «Турция в Европе» в забавном апологе. Пусть однажды появится какой-нибудь полурелигиозный, полупатриотический лидер, который будет умело играть на страстях масс, и будет несколько удивительно, если различие, которое существует сейчас, долго продержится. Все французы, те, кто во Франции, так же как и те, кто в Алжире, тогда, можно с уверенностью ожидать, будут быстро объединены одной общей анафемой.

XIV

ОСМАНСКАЯ ИМПЕРИЯ

"The Spectator," June 14, 1913

Хотя пословица предупреждает нас никогда не пророчествовать, если мы не знаем, опыт показал, что политические пророки часто делали удивительно точные прогнозы будущего. Лорд Честерфилд, а в гораздо более ранний период маршал Вобан, предсказали Французскую революцию, в то время как надвигающаяся гибель Османской империи была темой многочисленных пророчеств, сделанных внимательными наблюдателями современных событий со времен Горация Уолпола. «Нет смысла, — писал Наполеон Директории, — пытаться поддерживать Турецкую империю; мы станем свидетелями ее падения в наше время». Во время войны за независимость Греции герцог Веллингтон считал, что конец Турции близок. В чем пророки по большей части ошибались, так это не столько в ошибочной оценке последствий, которые, как они видели, будут произведены причинами, действующими на политическое тело, сколько в том, что они не давали достаточно времени для действия этих причин. Политическая эволюция на ранних стадиях обычно очень медленна. Только после долгих внутренних мук она движется с головокружительной быстротой. Де Токвиль составил удивительно точный гороскоп курса, который будет пройден Второй империей, но потребовалось около семнадцати лет, чтобы достичь результатов, которые, как он думал, будут достигнуты в гораздо более короткий период. Нынешнему поколению выпало стать свидетелем исполнения пророчества в случае с европейской Турцией. Слепота, проявленная турецкими государственными деятелями к урокам истории, их полная стерильность в области политической мысли и их неспособность адаптировать себя и институты своей страны к растущим требованиям века могли бы почти заставить историка предположить, что они были полны решимости совершить политическое самоубийство. Объединенные дипломаты Европы, с печалью заметил лорд Солсбери в 1877 году, «все пытались спасти Турцию», но она презирала спасение и упорствовала в курсе действий, который мог привести только к одному результату. Этот результат теперь достигнут. Расчленение европейской Турции, начатое еще в 1699 году с Карловицкого мира, теперь почти завершено. «Современная история, — сказал лорд Актон, — начинается под давлением османского завоевания». Какие бы неприятности ни готовило будущее, Европа наконец сбросила османский инкуб. Таким образом, открылась новая глава в современной истории. Отныне, если османская власть вообще должна выжить, это должно быть в Азии, хотя противоречивые ревности европейских держав позволяют на время поддерживать азиатский форпост на европейской земле.

Еще слишком рано ожидать какого-либо полного или философского отчета об этом грандиозном событии, которое будущий историк поставит в один ряд с объединением сначала Италии, а затем Германии, как одно из самых эпохальных событий конца деניятнадцатого и начала двадцатого веков. В частности, есть два предмета, которые требуют гораздо большего разъяснения, прежде чем окончательный вердикт современников или потомков может быть вынесен по ним. Во-первых, причины, которые привели к военному унижению расы, которая, каковы бы ни были ее недостатки, была отмечена в истории своей воинской вирильностью, требуют дифференциации. Был ли крах турецкой армии вызван только неспособностью и бесхозяйственностью со стороны командиров, подкрепленной коррупцией, которая разъедала, как рак, всю османскую систему правления и администрации? Или причины должны быть исканы глубже, и, если так, был ли это паралич необузданного и злонамеренного деспотизма, который сам по себе произвел результат, или внезапное падение деспота, путем удаления освященного временем, если и недостойного, символа правления, извлекло краеугольный камень из шаткого политического здания и, таким образом, расстроив весь административный механизм Империи в критический момент, сделало катастрофу неизбежной? Требуется дополнительная информация, прежде чем можно будет сформировать зрелое мнение по этому вопросу, который обладает более чем академической важностью.

Есть еще один предмет, который, хотя бы с биографической точки зрения, представляет большой интерес. Два неблагоприятных обстоятельства заставили турецкое господство в Европе выжить и сопротивляться давлению цивилизации, которой оно было окружено, но которая в одно время казалась обреченной тщетно греметь у его ворот. Одно из них — чрезмерная ревность — по словам Соломона, «жестокая, как могила» — среди европейских государств, которые не позволяли получить какое-либо политическое преимущество конкурирующей нации. Другим, и, как показали последующие события, более мощным соображением, была братоубийственная ревность, которую народы Балканского полуострова взаимно питали друг к другу. Поддержание и поощрение взаимных подозрений усердно культивировалось турецкими султанами, последний из которых, в особенности, действовал на протяжении всей своей бесславной карьеры в твердой уверенности, что простая средневековая дипломатическая хитрость может заменить государственное управление. Он, должно быть, усмехнулся, когда радостно приложил руку к фирману о создании Болгарского экзархата, который был немедленно отлучен греческим патриархом, с результатом, как говорит нам мистер Миллер, что «крестьяне убивали друг друга во имя враждующих церковных учреждений».

В ранние дни прошлого века поэт Ригас, который был для Греции тем же, чем Арндт для Германии и Руже де Лиль для революционной Франции, призвал всех балканских христиан восстать во имя свобод Греции. Но час еще не пробил для того, чтобы такое единство было скреплено. В то время и много лет спустя Европа едва осознавала тот факт, что существует «давно забытая, молчаливая национальность», которая спустя почти пять столетий снова возникнет и сыграет ведущую роль в освобождении балканских народов. Но подъем Болгарии, далеко не принеся с собой единства, поначалу, казалось, только обострил не только ртутного грека, гордящегося интеллектуальным и политическим первенством, которым он до сих пор пользовался, но и брата-славянина, с которым возникли разногласия, потребовавшие обращения к арбитражу оружия.

Хотя гром пушек Кирк-Килиссе и Люле-Бургаса провозгласил Европе, по словам английского премьер-министра, что «карту Восточной Европы нужно перекраивать», не менее верно и то, что дело турка было обречено с того момента, когда балканские раздоры прекратились и когда грек, болгарин, серб и черногорец согласились забыть свои разногласия и действовать вместе против общего врага. Кто совершил это чудо? Мистер Миллер говорит: «авторство этой чудесной работы, до сих пор вызывавшей отчаяние у государственных деятелей, неопределенно, но оно приписывается главным образом М. Венизелосу». Все, следовательно, что теперь можно сказать, это то, что именно мозг, или, возможно, мозги, каких-то мастеров дали свободу балканским народам так же верно, как именно мозг Кавура объединил Италию.

Хотя эти и, возможно, другие моменты, без сомнения, в конечном итоге получат более полное рассмотрение со стороны какого-нибудь будущего историка, мистер Миллер оказал самую полезную услугу, предоставив руководство, с помощью которого историк может найти свой путь через лабиринт балканской политики. Он начинает свой рассказ примерно с того времени, когда Наполеон появился как комета на политическом небосклоне и своими беспорядочными движениями заставил всех государственных деятелей Европы временно отклониться от своих нормальных и обычных орбит, одним из результатов чего стало то, что британский адмирал Дакворт блуждал несколько бесцельно через Дарданеллы к Константинополю и имел очень слабое представление о том, что делать, когда он туда попал. Мистер Миллер напоминает нам о событиях, имевших большое значение в свое время, но теперь почти полностью забытых: о том, как древняя Республика Рагуза, существовавшая одиннадцать столетий и заслужившая титул «Южнославянских Афин», была раздавлена под железной пятой Мармона, который немедленно приступил к строительству хороших дорог и вакцинации далматинцев; о том, как Наполеон пытался разделить Балканы, но обнаружил, при всем своем политическом и административном гении, что он столкнулся с «неразрешимой проблемой»; о том, как этот грубый человек гения, Махмуд II, повесил греческого патриарха у ворот своего дворца, но между интерлюдиями массовых убийств и казней направил свою «энергию и непреклонную силу воли» на введение реформ; о том, как венецианский граф Капо д'Истрия, который в конечном итоге был убит, вызвал местное восстание благонамеренной попыткой исправить примитивную этику маниотских греков — история, которая не лишена предупреждения, если когда-нибудь придет время иметь дело с родственным вопросом среди диких племен Албании; и о том, как среди постоянно меняющихся превратностей восточной политики царь России, который до сих пор выдавал себя за «защитника» румын и сербов против их суверена, отправил свой флот к Босфору в 1833 году, чтобы «защитить» суверена против его мятежного вассала Мехмета Али, и потребовал награду за свои услуги в виде львиного соглашения, подписанного в Ункяр-Искелеси. И так мистер Миллер ведет нас от резни к резне, от убийства к убийству и от одного ошеломляющего договора к другому, все из которых, однако, представляют эту черту единообразия, что турок, подписывая по своей собственной воле, но с нежелающим умом — ἑκὼν ἀέκοντί γε θυμῷ — делал каждый раз либо новую уступку постоянно растущему потоку христианских требований, либо ратифицировал потерю провинции, которая была насильственно вырвана из его бока. Наконец, мы доходим до периода, когда трагедия, связанная с именем королевы Драги, подействовала как электрический шок на Европу, и когда воцарение короля Петра, «который перевел Милля «О свободе», на окровавленный сербский трон открыло изумленному миру, что процессы византинизма сохранились до наших дней. Пять лет спустя последовало принятие принцем Фердинандом титула «Царь болгар», и тогда потребовалось лишь возникновение какой-то возможности и появление на сцене какого-то балканского Кавура, чтобы довести борьбу столетий до окончательного исхода смертельной схватки между последователями агрессивного христианства и последователями стагнирующего исламизма.

Весь рассказ одновременно драматичен и утомителен, драматичен, потому что он временами освещается актами настоящего героизма, такими как доблестная оборона Плевны Гази Османом, графический отчет о которой был написан предприимчивым молодым англичанином (мистером У.В. Гербертом), служившим в турецкой армии, или, опять же, как поведение критского аббата Манесеса, который в 1866 году, вместо того чтобы сдаться туркам, «поднес спичку к пороховому погребу, объединив таким образом защитников и нападавших в одной общей гекатомбе». Он утомителен, потому что ум с ужасом и отвращением отворачивается от бесконечной записи правления через массовые убийства, в которых, следует заметить, преступление кровопролития никоим образом не может быть возложено исключительно на порог доминирующей расы, в то время как мрачное, но совершенно верное замечание мистера Миллера о том, что «убийство или отречение, казнь или изгнание были нормальной судьбой балканских правителей», проливает зловещий свет на все состояние балканского общества.

Но как выглядит работа дипломатии, и особенно британской дипломатии, в свете истории прошлого века? Этот момент важен, тем более что среди некоторых британских политиков существует тенденция не доверять дипломатам, думать, что либо из-за неспособности, либо по замыслу они служат агентами для стимулирования войны, а не миротворцами, и считать, что более детальное вмешательство Палаты общин в детали дипломатических переговоров было бы полезным и благотворным. Было бы невозможно в рамках обычной газетной статьи адекватно рассмотреть этот вопрос. Однако можно сказать следующее — что, даже принимая самый неблагоприятный взгляд на результаты, достигнутые дипломатией, в истории мистера Миллера нет ничего, что породило бы веру в то, что лучшие результаты были бы получены путем переноса ответственности в большей степени с плеч исполнительной власти на плечи парламента. Фактически, доказательства скорее указывают на противоположный вывод. Например, мистер Миллер сообщает нам, что несвоевременные действия, предпринятые в Англии, были одной из причин, способствовавших началу военных действий между Грецией и Турцией в 1897 году. «Обращение от ста британских членов парламента побудило массы, не знающие истинного состояния британской политики, рассчитывать на помощь Великобритании».

Впрочем, совершенно верно, что моралист, если бы он того пожелал, мог бы найти на страницах книги г-на Миллера богатый материал для целого ряда проповедей о суетности человеческих желаний, и особенно дипломатических человеческих желаний. Но был бы он вправе на этом основании выносить огульное осуждение дипломатии? Безусловно, нет. Скорее, вывод, который следует сделать из обзора прошлой истории, заключается в том, что небольшое число весьма осведомленных и опытных дипломатов проявили замечательную дальновидность, предвидя будущее развитие событий. Еще в 1837 году лорд Пальмерстон поддержал Милоша Обреновича II, правителя Сербии, против Турции, поскольку он «пришел к выводу, что укрепление малых христианских государств Ближнего Востока является истинной политикой как Турции, так и Великобритании». Схожих взглядов в более поздний период придерживался сэр Уильям Уайт, и в конечном итоге они были приняты правительством лорда Биконсфилда. Столь же значительная дальновидность была проявлена некоторыми российскими дипломатами. В «Жизни Гладстона» лорда Морли (том I, стр. 479) приведено весьма примечательное письмо, адресованное императору Николаю бароном Брунновым как раз перед началом Крымской войны, в котором он выступал за мир на том основании, что «война не принесет выгоды России... Османская империя может превратиться в независимые государства, которые для нас станут лишь либо обременительными клиентами, либо враждебными соседями». Возможно, как сейчас принято считать, Крымская война была ошибкой, и мы, по классическому выражению лорда Солсбери, «поставили не на ту лошадь». Но тем не менее верно и то, что если бы не Крымская война и политика, впоследствии принятая правительством лорда Биконсфилда, независимость балканских государств никогда не была бы достигнута, а русские сейчас владели бы Константинополем. Вполне допустимо утверждать, что если бы им не противодействовали, британские интересы не пострадали бы; но даже если предположить, что это весьма спорное утверждение верно, с исторической точки зрения его следует рассматривать в лучшем случае как аргумент ex post facto. Британская дипломатия должна представлять британское общественное мнение, а на протяжении почти всего периода, который охватывает история г-на Миллера, одним из главных постулатов британской политической веры было то, что в интересах Великобритании нельзя допустить, чтобы Константинополь попал в руки русских. Оккупация Египта в 1882 году, несомненно, внесла новый и очень важный элемент в дискуссию. Самой серьезной, а также наименее оправданной ошибкой в британской политике на Ближнем Востоке последних лет была оккупация Кипра, которая обременила нас совершенно бесполезным владением и нанесла серьезный удар по нашему престижу. Недавний дипломатический успех сэра Эдварда Грея в значительной степени объясняется тем, что все заинтересованные державы были убеждены в бескорыстии Великобритании.

XV

ВЕЛЛИНГТОНИАНА

"The Spectator," June 21, 1913

Разбирая живые и пространные комментарии леди Шелли к текущим событиям ее времени, мы должны перенестись в общество, которое, хотя и не столь отдаленное по времени, теперь настолько ушло в прошлое, что трудно в полной мере осознать его чувства, мнения и стремления. Это было время, когда один ученый богослов, писавший в «Church and State Gazette», доказал к полному своему удовлетворению, а по-видимому, и к удовлетворению леди Шелли, что произошло «замечательное исполнение доселе непонятного пророчества в Откровении», поскольку Наполеон Бонапарт был, безусловно, «седьмой головой Зверя». Это было время, когда лондонцы ездили верхом в Грин-парке, а не по Роттен-Роу, и когда, несмотря на восхищение талантами того подающего надежды молодого политика, г-на Роберта Пиля, невозможно было отрицать, что «его происхождение сильно играло против него» — соображение, которое вызвало у леди Шелли глубокомысленное замечание о том, что «странно заглядывать в тайники человеческого разума».

Сама леди Шелли, по-видимому, была своего рода femme incomprise. Она много жила на континенте и ценила большее почтение, оказываемое очаровательной и образованной женщине в венском и парижском обществе, по сравнению с грубостью англичан, которые не хотели «тратить свое время» на то, чтобы говорить дамам любезности, которые «могли быть вознаграждены улыбкой». Свои впечатления она записывает по-французски, на языке, которым владела в совершенстве. «Je sais», — говорит она, — «qu'en Angleterre il ne faut pas s'attendre à cultiver son esprit; qu'il faut, pour être contente à Londres, se résoudre à se plaire avec la médiocrité; à entendre tous les jours répéter les mêmes banalités et à s'abaisser autant qu'on le peut au niveau des femmelettes avec lesquelles l'on vit, et qui, pour plaire, affectent plus de frivolité qu'elles n'ont réellement. Le plaisir de causer nous est défendu». Тем не менее, как бы она ни ценила мысленно одиночество в толпе, она решила приспособиться к своему социальному окружению. «C'est un sacrifice», — говорит она, — «que je fais à mon Dieu et à mon devoir comme Anglaise». Движимая, таким образом, одновременно благочестием и патриотизмом, она отбросила все мысли о жизни отшельницы, окунулась в водоворот светского мира и общалась со всеми великими мужчинами и женщинами того времени. Самым выдающимся из них был герцог Веллингтон.

Леди Шелли, безусловно, обладала одним качеством, которое в высшей степени подходило ей для роли Босуэлла при герцоге. Поклонение ее герою было лишено малейшей примеси. У нее был фазан, убитый герцогом, чучело которого она «добавила к другим сувенирам, украшавшим ее гардеробную»; и она с явной гордостью отмечает, что «среди других ее сокровищ» был стул, на котором он сидел во время первого обеда у нее и ее мужа в 1814 году. Хорошо, что из того фазана сделали чучело, ибо, по-видимому, герцог, подобно своему великому противнику, не стрелял много фазанов. Он был не только «очень плохим стрелком», но и стрелял очень плохо. Наполеон, как сообщает нам г-н Оман, однажды «вогнал несколько дробинок в левый глаз Массены, стреляя в фазана», а затем без малейшего колебания обвинил «верного Бертье» в том, что тот произвел выстрел, — обвинение, которое тут же подтвердил лживый, но подобострастный пострадавший. Веллингтон также, как отмечает леди Шелли, «после того, как рано утром ранил ретривера, а позже осыпал дробью гетры егеря, нечаянно обдал дробью обнаженные руки старухи, которая случайно стирала белье у окна своего коттеджа». Леди Шелли, которую «привлекли ее крики», немедленно сказала вдове, что «это должен быть самый гордый момент в ее жизни. Она удостоилась чести быть подстреленной великим герцогом Веллингтоном», но в высшей степени практичный инстинкт великого герцога сразу подсказал ему, что требуется нечто большее, чем моральное удовлетворение, которое можно извлечь из этого размышления, поэтому он очень мудро «сунул золотую монету в ее дрожащую руку».

В течение многих лет леди Шелли поддерживала очень дружеские и близкие отношения с герцогом, который, по-видимому, доверял ей многое, о чем, возможно, было бы разумнее промолчать. Когда в 1822 году он отправился с важной дипломатической миссией в Париж, она попросила его купить ей блузку — поручение, которое он добросовестно выполнил. Все шло хорошо до 1848 года. Затем произошел ужасный взрыв. Это уже не «Моя дорогая леди! Не забудьте привезти блузку! Всегда ваш, с глубочайшей привязанностью, Веллингтон», а «Моя дорогая леди Шелли», к которой обращается «покорный слуга Вашего Ледишества, Веллингтон», и сурово отчитывает за ее поведение. Причиной этой резкой и вулканической перемены стало то, что из-за неосторожности леди Шелли очень важное письмо о беззащитном состоянии страны, которое герцог адресовал сэру Джону Бергойну, тогдашнему главе инженерного департамента в Конной гвардии, попало в газеты. Гнев герцога переполнил чашу и был выражен в выражениях, которые, хотя упреки и были справедливы, не проявляли особого рыцарского внимания к провинившейся, но очень раскаявшейся женщине. Он сказал ей, что у него «есть много дел, помимо защиты себя от последствий назойливых сплетен дам современности», и возмущенно спросил: «Что сэр Джон Бергойн, его семья, Ваше Ледишество и другие — говоря о старой дружбе — могут сказать о той роли, которую каждый из вас сыграл в этой сделке, которая, на мой взгляд, позорна для времен, в которые мы живем?» То, что сэр Джон Бергойн и его семья могли бы вполне резонно ответить на этот грозный вопрос, заключается в том, что, хотя никто не может оправдать поведение Далилы, было, безусловно, крайне неразумно со стороны Самсона доверять ей свой секрет. Утешительно знать, что под влиянием такта и добродушия сэра Джона Шелли в конечном итоге был заключен мирный договор. Сэр Джон случайно встретил герцога на вечеринке. «Добрый вечер, герцог», — сказал сэр Джон в своей самой обаятельной манере. «Знаете ли, кто-то, кто, должно быть, присутствовал при этом, сказал, что гоготание гусей однажды спасло Рим. Я подумал, что, возможно, гоготание моего старого Гуся еще может спасти Англию!» Эта совершенно неожиданная выходка оказалась слишком сильной для герцога, который разразился сердечным смехом. «Клянусь Богом, Шелли!» — сказал он. — «Вы правы: дайте мне вашу честную руку». Затем герцог вернулся в Эпсли-хаус и «написал игривое письмо леди Шелли».

Не стоит ожидать, что из дневника такого рода можно извлечь много действительно исторического интереса. Можно, однако, отметить, что когда «Беллерофон» достиг английского побережья, «только силой министры помешали Георгу IV принять Бонапарта. Король хотел держать его в качестве пленника». Более того, Брум, который был в состоянии знать, сказал: «Мало сомнений в том, что если бы Бонапарт добрался до Лондона, вигская оппозиция была готова использовать его как свой козырь, чтобы свергнуть правительство».

Основной интерес книги, однако, заключается в свете, который она проливает на внутреннюю жизнь герцога, и в характерных obiter dicta, которые он иногда ронял. Из них ни одно не является более характерным, чем замечание, сделанное им при встрече со своей бывшей возлюбленной, мисс Кэтрин Пакенхэм, после восьмилетней разлуки в Индии. Он написал ей, сделав предложение руки и сердца, но мисс Пакенхэм сказала ему, «что прежде чем будет заключена какая-либо помолвка, он должен увидеть ее снова; так как она постарела, потеряла всю свою привлекательность и стала совсем другим человеком, чем та девушка, которую он любил в прежние годы». История, которая часто повторялась, о том, что мисс Пакенхэм была рябой от оспы, не соответствует действительности, но, без сомнения, за время отсутствия герцога она сильно изменилась. Сам герцог, безусловно, так и думал, ибо, впервые встретив ее снова, он прошептал своему брату: «Она стала чертовски уродливой, клянусь Юпитером!» Тем не менее он женился на ней, движимый к этому, по-видимому, не какими-то глубокими чувствами привязанности, а потому, что его главной страстью было глубокое уважение к правде и верности, что заставило его восхищаться и ценить прямоту поведения мисс Пакенхэм. Леди Шелли ликующе восклицает: «Поистине она могла гордиться и быть счастливой, и славиться таким мужем». То, что герцогиня гордилась своим мужем, несомненно. Была ли она совсем счастлива — более сомнительно.

Один из расхожих анекдотов о герцоге Веллингтоне гласит, что когда однажды кто-то спросил его, был ли он удивлен при Ватерлоо, он ответил: «Нет. Я не был удивлен тогда, но я удивлен сейчас». Мы обязаны леди Шелли тем, что она дала нам знать, что на самом деле думал герцог по этому много обсуждаемому вопросу. В письме, написанном ей 22 марта 1820 года, он с присущим ему прямолинейным здравым смыслом изложил все, что можно сказать по этому поводу. «Предположим, я был удивлен; я выиграл битву; и что бы вы могли получить большего, даже если бы я не был удивлен?»

Известно со слов его племянницы, леди Бергерш, что герцог «никогда не читал поэзии», но его «настоящая любовь к музыке», о которой упоминает леди Шелли, возможно, станет для многих сюрпризом. Г-н Фортескью, однако, рассказал нам, что в юности герцог научился играть на скрипке и что он оставил ее, когда ему было около тридцати лет, «потому что счел неприличным или, возможно, дурно звучащим для генерала быть скрипачом». Герцог — не единственный великий солдат, который был музыкальным исполнителем. Маршал Сен-Сир играл на скрипке «в тихие моменты кампании», а сэр Хоуп Грант был весьма неплохим исполнителем на виолончели.

Для герцога было характерно тщательно скрывать от всех своих друзей тот факт, что он собирается драться на дуэли с лордом Уинчилси. Когда все закончилось, он вошел в комнату леди Шелли, пока она завтракала, и сказал: «Ну, что вы думаете о джентльмене, который дрался на дуэли?»

По-видимому, в последние годы жизни великий соратник герцога, Блюхер, был подвержен странным галлюцинациям. Следующее представляет собой подходящий аналог тем «страхам храбрецов», которые Поуп приписывал умирающему Мальборо. 17 марта 1819 года леди Шелли сделала следующую запись в своем дневнике:

Мы посмеялись над странной галлюцинацией бедного Блюхера, которая, хотя и смешна, очень печальна. Ему кажется, что он беременен от француза; и он сокрушается, что такое событие должно было случиться с ним в старости! Его не так заботит то, что он беременен, но он не может примириться с мыслью, что он — из всех людей на свете — должен быть предназначен родить француза! По всем остальным вопросам Блюхер, говорят, вполне рассудителен. Эта своеобразная форма безумия показывает склад его ума; так что, пока мы смеемся, наши сердца упрекают нас. Герцог Веллингтон уверяет меня, что знает, что это факт.

Наконец, можно обратить внимание на необычное и интересное письмо сэра Вальтера Скотта Шелли, в котором он дает совет, который, как можно предположить, молодой поэт не принял близко к сердцу. Его «предостерегали от энтузиазма, который, хотя и свидетельствует о прекрасном характере и чутком сердце, требует наблюдения и сдержанности, хотя и не подавления».

XVI

БИРМА

"The Spectator," June 28, 1913

Ранняя история британских связей с Бирмой демонстрирует все черты, неизменно присущие росту британского империализма. Это, во-первых, нежелание действовать в сочетании со страхом перед результатами экспансии, заканчивающееся в конечном итоге уступкой непреодолимой тенденции к расширению; во-вторых, расплывчатость целей относительно того, что следует делать с новым и несколько нежеланным приобретением; в-третьих, запоздалое признание его ценности, в результате чего то, что сначала было склонностью извлечь лучшее из плохой ситуации, лишь постепенно превращается в чувство удовлетворения и поздравления с тем, что, в конце концов, бессознательные основатели Британской империи, здесь, как и везде, более или менее невольно совершили ошибку, приняв разумную и дальновидную имперскую политику.

В 1825 году лорд Амхерст в одном из тех «приступов рассеянности», которые сделал знаменитыми постулат сэра Джона Сили, завладел некоторыми приморскими провинциями Бирмы и при этом потерял три тысячи сто пятнадцать человек, из которых только сто пятьдесят были убиты в бою. Затем последовал обычный приступ сомнения и уныния. Только через четыре года после заключения мира к двору Авы был отправлен британский резидент в тщетной надежде, что он сможет договориться о возвращении провинции Тенассерим, поскольку «директора Ост-Индской компании считали эту территорию не имеющей для них никакой ценности». В течение четверти века мир сохранялся, ибо в Аве правил принц, «который был слишком дальновиден, чтобы снова пытаться мериться силами с британскими войсками». Вскоре его сменил новый король — принц Паган, — «который не заботился ни о чем, кроме петушиных боев, игр и других детских забав» и который, по обычаю восточных деспотов, начал свое правление с казни двух своих братьев и всех их домочадцев. «Их было несколько сотен». Неудивительно, что при правителе, склонном к таким действиям, британские моряки, посещавшие бирманские порты, подвергались дурному обращению. Их жалобы достигли ушей железного и алчного лорда Дальхузи, который сам отправился в Рангун в 1852 году и немедленно «решил немедленно атаковать Проме и Пегу». М. Дотремер лестно отзывается о «стойкости и настойчивости в достижении цели, которые составляют силу и славу британской политики». Он мог бы правдиво добавить еще одну характерную черту, которую эта политика временами проявляет, а именно — медлительность. Только через шестнадцать лет после аннексии Нижней Бирмы лордом Дальхузи англичане задумались об улучшении своей недавно приобретенной провинции путем строительства железной дороги, и только в 1877 году была открыта первая линия от Рангуна до Проме — расстояние всего в сто шестьдесят одну милю. Все это время король Миндон правил в туземной Бирме. Он «раздавал обильную милостыню монахам», и, кроме того, что было, пожалуй, более важно, он был достаточно мудр, чтобы поддерживать отношения с Великобританией, которые были «вполне сердечными». В конце концов, Немезида, которая, по-видимому, преследует все полуцивилизованные и умирающие государства, когда они вступают в контакт с энергичной и агрессивной цивилизацией, явилась в лице «Сапая-лат», «средней принцессы», которая побудила своего слабого мужа, короля Тибо, провести массовые убийства в масштабах, которые даже в Бирме были доселе беспрецедентными. Затем британцы по ту сторону границы начали роптать и «размышлять, возможно ли терпеть соседа, который был столь жесток и столь непопулярен». Все сомнения относительно того, были ли достигнуты пределы терпения, отпали, когда неимущий и расточительный король не только наложил очень несправедливый штраф в размере около 150 000 фунтов стерлингов на Бомбей-Бирманскую торговую корпорацию, но и имел крайнюю глупость «броситься в объятия Франции» — план, о котором м. Жюль Ферри немедленно сообщил лорду Лайонсу, британскому послу в Париже. Затем была объявлена война с Бирмой, и после некоторых утомительных операций, которые повлекли за собой жертвы многих ценных жизней и которые растянулись на три года, страна была «полностью пацифицирована» к 1889 году, и лорд Дафферин добавил титул «Ава» к маркизату, который был ему пожалован.