«Хватит беспокоиться!»

В январском номере «Ladies' Home Journal» за 1916 год есть отличная редакционная статья на эту тему, следующего содержания:

Мать начала беспокоиться о девушке, с которой обручился ее сын. Она была милой девушкой, но мать чувствовала, что, возможно, она не того типа, чтобы достаточно стимулировать сына в его карьере. Мать, однако, мудро ничего не говорила, пока до нее не дошли два важных факта:

Во-первых, что, возможно, ее сын был того порядка, который не нуждался в стимуляции. Размышляя о его натуре, его темпераменте, она пришла к выводу, что тем, что ему требовалось в спутнике жизни, могло быть кто-то, кто оказался бы припаркой, а не горчичником или нарывным пластырем.

Это было ее первое открытие.

Второе было не совсем похоже на него, но было даже более важным — что сын, а не мать, женился на девушке. Вопрос о том, подойдет ли девушка матери в качестве постоянного компаньона, был второстепенным соображением, о котором ей не нужно было терзать свою душу. Точку, которую он установил для себя, было то, что здесь, по Божьей милости, была единственная девушка для него; и поскольку это было определено, мудрым курсом для матери было не тратить время и энергию, сбивая себя с толку (беспокоясь) из-за ситуации, тем более что девушка не предлагала никаких фундаментальных возражений.

Таким образом, мать сама извлекла урок, который многие другие матери могли бы с пользой усвоить.

Как чудесно в своем «Сауле» Роберт Браунинг излагает противоположный курс тому, что у беспокоящегося. Здесь активные принципы любви и доверия призываются так, что они возвышают и благословляют свой объект. Давид представлен как наполненный великой любовью к Саулу, которая принесла бы ему счастье. Он стремится всеми способами сделать Саула счастливым, но царь остается грустным, подавленным и несчастным. Наконец, сердце и разум Давида постигают один великий факт превосходящей Божьей любви, и поэма заканчивается всплеском восторга. Его открытие заключается в том, что если его сердце так полно любви к Саулу, что в своем стремлении к его благу он отдал бы ему все, какова же должна быть Божья любовь к нему? О своей собственной любви он восклицает:

Мог бы я помочь тебе, мой отец, изобретая блаженство, я бы добавил к той жизни прошлого как будущее, так и это;

Я дал бы тебе новую жизнь в целом, такую же хорошую, века спустя, в этот момент — если бы у любви была гарантия, чтобы распределять сердце любви.

Затем, когда Божья великолепная любовь прорывается на него, он поет в радости:

— Что, душа моя? видеть так далеко и не дальше? Когда двери большие и малые

Девяносто девять распахнулись от нашего прикосновения, должна ли сотая ужасать?

Как совершенно абсурдно, на первый взгляд, такое предположение. Бог, дав так много, наверняка продолжит давать. Его любовь, доказанная до сих пор такой великой, она никогда не прекратится.

О, сомневающееся сердце человека — отца, матери, — скорбящее о ментальных и духовных заблуждениях любимого существа, уясни этот славный факт: Божья любовь бесконечно превосходит твою собственную. То, что ты сделал бы для своего близкого, — лишь ничтожная доля того, что может сделать, сделает и делает Он. Покойся в Его любви. Он не подведет тебя и не оставит тебя; и в Его руках все, кого ты любишь, находятся в безопасности.

ГЛАВА XI

СЕМЕЙНЫЕ БЕСПОКОЙСТВА Теперь я перехожу к сложной части своей темы, однако делаю это без трепета, страха или беспокойства о результатах. На мой взгляд, существует несколько фундаментальных принципов, которые следует учитывать и соблюдать, и каждая супружеская пара должна научиться вести эту битву самостоятельно.

Несомненно, для большинства супругов идеальные отношения — это когда они настолько идеально согласуются друг с другом, что мыслят одинаково, соглашаются, ментально едины, и поэтому между ними нет раздражения, разногласий или серьезных вопросов для обсуждения.

У других иной идеал. Они не возражают против разногласий, даже серьезных и глубоких. Они настолько твердо верят в святость индивидуальности каждого человека — в то, что каждый должен прожить свою собственную жизнь и тем самым извлечь свои собственные уроки, — что просят лишь о любви, достаточно большой, достаточно глубокой и сочувствующей, чтобы охватить все различия, и в уверенности, что процесс «проработки» будет столь же надежным для одного, как и для другого, пребывать в довольстве и безмятежности в любви друг к другу, несмотря на то, что в противном случае могло бы их разделить.

Такое ментальное отношение, однако, требует большой веры в Бога, удивительной веры в добро, которое есть в каждом человеке, и снисходительной мудрости, которой обладают немногие. Тем не менее, к этому стоит стремиться, и обладание этим более желательно, чем многие богатства. И как же отличается взгляд на жизнь от взгляда того, кто беспокоится о браке. Когда пара начинает жить вместе, они несут в себе возможности рая или ада. Баланс между ними, однако, очень хрупок. На континентальном водоразделе между Западом и Востоком всего фут или меньше разницы. Я стоял, поставив одну ногу в ручей, воды которого достигали Тихого океана, а другую — в тот, что достигал Атлантики. Семейный водораздел еще тоньше. Все дело в привычке ума. Если кто-то решает, что он или она будет направлять, командовать, контролировать другого, то обязательно произойдет одно из двух или трех событий.

I. Один разум будет контролировать другой, и человек будет жить чужой жизнью вместо своей собственной. Это популярное американское представление о жизни английской жены. Ее веками приучали признавать мужа господином и хозяином, и она беспрекословно и без колебаний подчиняется каждому его слову. Не считая это популярное представление точным в национальном масштабе, оно послужит для иллюстрации.

II. Вторая альтернатива — это угрюмая покорность. Если человек ненавидит «скандалить», подвергаться «придиркам», он или она подчиняется, но с плохим настроением, постоянно снедаемый внутренним бунтом, который разрушает любовь, ведет к трусливым уловкам, обману и расставаниям.

III. Третий исход — открытый бунт, и результаты этого слишком хорошо известны, чтобы нуждаться в разъяснении, — каковы бы они ни были, они губительны для мира, счастья и довольства в семейных отношениях.

И все же, чтобы показать, как трудно классифицировать реальные случаи каким-либо формальным образом, позвольте мне здесь привести то, что я написал давным-давно о паре, которую я посещал много раз. Это муж и жена, оба гениальные люди — намного выше среднего уровня в нескольких областях. У них есть деньги, заработанные собственным трудом — как жены, так и мужа, ибо она архитектор и строитель прекрасных домов. Хотя они питают друг к другу большую привязанность, в их жизни постоянно присутствует подтекст беспокойства. Каждый слишком критичен к другому. Они беспокоятся по пустякам. Каждый ежедневно теряет сладость сочувственного и радостного товарищества, потому что они не смотрят на вещи одинаково. Там, где взаимная критика работы согласована и является взаимно приемлемой и нераздражающей, возражений против нее нет. Скорее, это должно быть поводом для поздравлений, что каждый настолько стремится к совершенствованию, что критика приветствуется. Но во многих случаях это позитивный и вредный раздражитель. Человек сталкивается с критикой, ни доброй, ни мягкой, в окружающем мире. Дома и мужчине, и женщине нужны нежность, сочувствие, товарищество — и если есть слабости или неудачи, которые открыто или откровенно признаются, должна быть добавлена благодать и добродетель сострадания без всякого налета снисходительного покровительства или превосходства. Во что бы то ни стало помогайте друг другу исправляться, совершенствоваться, стремиться к более высоким, благородным вещам, но не делайте этого путем личной критики, советов, увещеваний, придирок, беспокойства. Если вы это сделаете, вы принесете гораздо больше вреда, чем пользы в девяноста девяти случаях из ста. Каждый человек инстинктивно в таком положении, сознательно или бессознательно, занимает позицию, говорящую: «Я такой, какой я есть! Теперь признай это и оставь меня в покое! Моя жизнь принадлежит мне, чтобы учиться на своих уроках по-своему, точно так же, как твоя жизнь принадлежит тебе, чтобы учиться на своих уроках по-своему». Это беспокойство друг о друге и друг друга оказалось разрушительным для многих семейных радостей и разбило немало супружеских лодок, которые отправились в путь с поднятыми парусами, попутным ветром и отличными перспективами.

Не беспокойтесь друг о друге — помогайте друг другу любящим сочувствием, которое успокаивает и утешает. Пример стоит в миллион раз больше, чем наставления и критика, как бы любяще и мудро они ни применялись, и немногие мужчины и женщины достаточно мудры, чтобы критиковать и советовать постоянно, не вызывая у получателя чувства, что к нему «придираются».

Допустим, с точки зрения критика, каждое сказанное слово может быть правдивым, мудрым и справедливым. Это отнюдь не делает его мудрым для произнесения. Ментальное и духовное состояние получателя должно считаться гораздо более важным, чем состояние того, кто дает мудрые наставления. Последний в порядке, ему не нужны такие увещевания; другому — нужны. Важный вопрос, следовательно, должен звучать так: «Готов ли он их принять?» Если нет, если время неподходящее, ментальное состояние неблагоприятное, лучше сделать или сказать ничего, чем ухудшить положение. Но, к сожалению, обычно случается так, что в такие моменты критик гораздо больше озабочен тем, чтобы выплеснуть свои справедливые и мудрые наставления, чем тем, созрело ли время, являются ли условия наилучшими для того, чтобы слово было сказано. У священного писателя есть что-то очень мудрое и просвещающее по этому поводу. Соломон говорит: «Слово, сказанное вовремя, как хорошо оно!» Заметьте, однако, что оно должно быть сказано «вовремя», чтобы быть хорошим. То же самое слово, сказанное не вовремя, может быть, и часто бывает, чрезвычайно плохим. Далее он говорит: «Слово, сказанное прилично, — как золотые яблоки в серебряных изображениях». Но оно должно быть прилично сказано, чтобы быть достойным стоять в одном ряду с золотыми яблоками.

ГЛАВА XII

БЕСПОКОЙСТВО «БЕЛИЧЬЕГО КОЛЕСА» Уже упоминалась книга «Беличье колесо» Дороти Кэнфилд. Лучше, чем любая книга, которую я читал за долгое время, она раскрывает причины многих беспокойств, которые проклинают нашу современную так называемую цивилизованную жизнь. Эти причины сложны и разнообразны. Они включают тщеславие, чрезмерное внимание к тому, что думают о нас соседи, ложную оценку ценности вещей, и все их можно суммировать в то, что я предлагаю назвать — с должным признанием заслуг миссис Кэнфилд — беспокойством «беличьего колеса».

Я позволю автору самой выразить значение этого последнего термина. Если история, ведущая к нему, кажется длинной, пожалуйста, постарайтесь прочитать ее в свете этого выражения:[A]

[Сноска A: Перепечатано из книги «Беличье колесо» Дороти Кэнфилд (цена 1,35 долл. нетто); опубликовано издательством Henry Holt and Company, Нью-Йорк.]

Когда мистер и миссис Эмери сразу после свадьбы в маленькой деревне в Центральном Нью-Йорке отправились на Запад, в Огайо, они потратили свой крошечный капитал на строительство небольшого полутораэтажного коттеджа, украшенного резьбой по дереву и причудливой токарной работой, популярной в 1872 году, и это стало ядром их нынешнего разветвленного, живописного дома со множеством комнат. Каждый шаг в длинной череде изменений, которые привели его от первого состояния к последнему, имел глубокое и приятное значение для Эмери, и его окончательное состояние — процветающее, современное, утонченное, с правильным видом отделки дерева в каждой комнате, с новейшими, ненавязчиво художественными эффектами в декоре — представляло их кульминационное, заслуженное положение в узком кругу лучшего общества Эндбери.

Более того, они чувствовали, что так же, как дом был достигнут усилиями, самоотречением и тщательными расчетами, но все же без возникновения долгов, так и их социальное положение было обеспечено неустанным усердием и заботой, но без потери самоуважения или даже достоинства. Они искренне гордились как своим домом, так и списком своих знакомых и не видели причин считать их менее достойными достижениями трудолюбивой жизни, чем своих четырех достойных взрослых детей или почетную репутацию судьи Эмери в адвокатуре.

Двое старших детей, Джордж и Мариэтта, могли помнить те ранние трудные дни с таким же свежим чувством, как и их родители. Действительно, Мариэтта, ныне компетентная, зоркая матрона тридцати двух лет, не могла видеть самую безобидную цветную литографию без неконтролируемой волны горечи, настолько присутствовал в ее сознании период, когда они мучительно пробивали себе путь прочь от хромолитографий.

Та самая миссис Холлистер, которая в то время, когда Эмери начали пробиваться в высшее общество, была лидером общества Эндбери, отбросила хромолитографии еще пять лет назад. Миссис Эмери и Мариэтта, недавно удостоенные чести быть с ней знакомыми, удивлялись про себя холодной монотонности ее черно-белых гравюр. Простота этого удивления поразила их сердца стыдом, когда они случайно узнали, что дама отплатила им светски-мудрым развлечением по поводу их собственных ярко раскрашенных водопадов и заснеженных горных вершин. Мариэтта могла вспомнить так же остро, как если бы это было вчера, с каким огорчением она и ее мать смотрели на свою гостиную после этого инцидента, их разочарованные глаза впервые открылись на тщетность ее претензий на утонченность. Что касается инцидента, который привел к окончательному удалению с их стола монументальной солонки и перечницы, которые были одним из их самых ценных свадебных подарков, Эмери отказывались позволить себе вспомнить его, настолько невыносимо он означал унижение.

В этих цитатах читатель находит ключ к ситуации — беспокойство стать такими же хорошими, как соседи, если не лучше. Это и есть беспокойство «беличьего колеса».

Лидия — маленькая дочь миссис Эмери, ее любимица, ее страстный восторг. Она была в хорошей школе. Она ничего не знает о древней борьбе за положение и высокое место в обществе. Эта борьба практически закончилась до того, как она появилась на сцене.

По случаю ее окончательного возвращения домой мать делает большие приготовления, чтобы порадовать ее, однако беспокойство и тревога раскрываются в ее разговоре со старшей дочерью:

«О, Мариэтта, как ты думаешь, каким покажется дом Лидии после того, как она столько всего увидела? Надеюсь, она не разочаруется. Я так много сделала в нем за последний год, может быть, ей не понравится. И о, я была так устала, потому что мы не смогли поставить новый буфет в столовой вчера!»

«На самом деле, мама, ты должна провести черту в отношении Лидии. Она всего лишь человек. Думаю, если дом достаточно хорош для тебя и отца, он достаточно хорош и для нее».

«Вот именно, Мариэтта — вот именно то, что на меня нашло! То, что достаточно хорошо для нас, достаточно хорошо для Лидии? Не будет ли что угодно, даже самое лучшее в Эндбери, шагом назад для нее?»

Достижения миссис Эмери как в отношении богатства, так и социального положения, однако, не были достигнуты ее дочерью Мариэттой и ее мужем, но в решимости сделать вид, будто они были, Мариэтта таким образом раскрывает свою собственную жизнь, полную беспокойства, в разговоре с отцом:

«Содержать дом с двумя горничными и мужчиной на доход, рассчитанный на одну горничную, и в основном не иметь возможности нанять даже одну. В последнее время нет никаких девушек. Это означает, что я должна быть другой горничной и мужчиной все время, а иногда и всеми тремя сразу». Она начала спускаться по ступенькам, но остановилась, как будто не могла устоять перед облегчением, которое пришло от выражения своих чувств. «А стоимость жизни — предметы первой необходимости — это еще полбеды, но другие вещи — вещи, которые ты должен иметь, чтобы не отстать от всех! Я лежу без сна по ночам. Я думаю об этом в церкви. Я не могу думать ни о чем другом, кроме того, как растут расходы. Все становятся такими безрассудными и расточительными, а я не влезу в долги! Хотя я дойду до этого. Все остальные делают это. Мы единственные люди, у которых сейчас нет восточных ковров. Ну, Гилберты — и все знают, сколько они еще должны доктору Мелтону за аппендицит Эллен, и их бакалейщик сказал Ральфу, что они должны ему несколько сотен долларов — ну, они только что купили восточный ковер, за который заплатили сто шестьдесят долларов. Миссис Гилберт сказала, что им «просто необходимо было его иметь, а то, что необходимо, всегда можно иметь». Меня тошнит! Наша гостиная выглядит такой обыденной! А последний званый обед, который мы дали, стоил...»

Другая фаза беспокойства «беличьего колеса» выражена в этом сжатом абзаце:

«Отец все говорит о покупке одного из тех пианол, но мама говорит, что они такие новые, что нельзя сказать, во что они превратятся. Она говорит, что они могут стать слишком обычными».

Постепенно наступает очередь Лидии решать, какое место она и ее новый муж должны занять в обществе Эндбери, и вот что говорит об этом один откровенный, здравомыслящий человек:

«Может быть, это нормально для Мариэтты Мортимер убивать себя телом и душой по дюймам, чтобы сохранить то, что ей до смерти надоело иметь — социальное положение в грошовом обществе Эндбери, но, ради Господа, почему они поднимают такой вой и крик прямо у дерева, когда Лидии нужно решить трагически важный вопрос, хочет ли она этого? Это все равно что ожидать от нее решения задачи по исчислению посреди землетрясения».

И следующая глава — это наглядная демонстрация того, как Лидия сделала свой выбор «в полной свободе» — о, этот ужасный сарказм фразы — во время волнения свадебных приготовлений и под давлением дорогих подарков и идей чрезмерно восторженных «светских» друзей.

Лидия теперь начала свое собственное существование в «беличьем колесе», даже ее муж подталкивает ее к расточительству, несмотря на ее протесты, говоря: «Ничто не слишком хорошо для тебя. А кроме того, это актив. Ипотека будет не такой уж большой. И если мы в ней, нам просто придется соответствовать ей. Это будет стимулом».

Одним из здравомыслящих персонажей книги является дорогой, милый, грубоватый мистер Мелтон, который является крестным отцом Лидии, и ее окончательное пробуждение во многом обязано ему. Однажды он застает мать Лидии наверху больной в постели и таким образом разражается перед своей крестницей:

«Насчет твоей матери — я знаю, не поднимаясь наверх, что она сбита с ног тем или иным проявлением великой болезни под названием «социально-амбициозный недуг». Но успокойся. Все не так плохо, как кажется, когда у тебя есть правильный врач. Я практиковал тридцать лет среди дам Эндбери. Они не могут подкинуть мне ничего нового. Я пролечил твою мать от лихорадки салфеток, вызванной переходом от скатертей к голым столам, от воспаления портьер, от дистемпера послеобеденного чая, от прострации в стиле ар-нуво и паралича миссионерской мебели, не говоря уже об ужасном приступе острой невменяемости из-за необходимости того, чтобы ее горничные носили чепчики. Думаю, ты можешь мне доверять, какую бы уловку ни вытворяла с ней старая болезнь».

А позже, говоря о сестре Лидии, он утверждает:

«Твоя сестра Мариэтта не очень счастливая женщина. У нее слишком много мозгов твоего отца для жизни, в которую ее загнали. Она могла бы перегораживать большую реку прекрасно построенной бетонной плотиной, а то, на что она тратит все свои силы, — это попытка удержать мутный маленький ручеек голыми руками. Достижение ее жизни — давать на доход в две тысячи в год вид наличия пяти тысяч, как у твоего отца. Она делает это; она удивительно энергичная женщина, но это ее изматывает. Ей следовало бы заниматься более важным делом, и она это знает, хотя и не признается».

О, жалость этого, горе этого, ужас этого, ибо это одно из проклятий нашего современного общества и одна из причин физического и ментального краха многих мужчин и женщин. По словам нашего автора в другом месте:

Они убивают себя, чтобы получить то, чего они на самом деле не хотят и в чем не нуждаются, и голодают по вещам, которые могли бы легко иметь, просто протянув руки.

Там, где жизненная борьба сводится к такому роду вещей, мало компенсации, поэтому мы не удивлены, читая, что:

Судья Эмери был в состоянии, в котором в последнее время его заставал конец рабочего дня — ошеломляюще утомленным. У него не было ни унции лишней энергии, чтобы ответить на призыв жены, в то время как она почти плакала от нервного истощения. То, что путь Лидии прошел гладко через тысячу осложнений, было достигнуто не без неисчислимых затрат нервных сил со стороны ее матери. Доктор Мелтон несколько раз в последнее время предсказывал, что его старая пациентка снова окажется под его опекой. Судья Эмери, вспоминая это пророчество, был теперь тронут бледным волнением своей жены до душераздирающей смеси опасения за нее и воспоминания о собственном крайнем дискомфорте всякий раз, когда она болела.

И все же, несмотря на это сильное напряжение, она была не в силах остановиться — чувствовала, что должна продолжать, пока, наконец, не случился срыв и она была вынуждена лечь.

На другой странице друг рассказывает об опыте своей двоюродной бабушки:

«Она сказала мне, что все свое детство ее семья экономила и собирала деньги, чтобы построить прекрасный большой дом. Они работали годами, пока, когда она была молодой леди, они наконец не осуществили это; построили большой трехэтажный дом, который был предметом восхищения всей округи. Затем они въехали. И у женщин уходила каждая минута их времени, и даже больше, чтобы содержать его в чистоте и порядке; стоило столько же содержать его, отапливать, обставлять, ремонтировать, красить и все остальное так, как должен содержаться прекрасный дом, сколько раньше стоила вся их жизнь. Прекрасная большая территория, которую они разбили вокруг особняка, отнимала так много времени, чтобы...»

Наконец, сама Лидия пробуждается, пораженная, когда видит, во что все пытаются превратить ее жизнь, и она разражается перед сестрой:

«Я просто боюсь — всего — того, что все ожидают от меня, что я буду делать и продолжать делать всю свою жизнь, и никогда не иметь времени, кроме как просто спешить все быстрее и быстрее, чтобы было больше вещей, из-за которых нужно спешить, и никогда не говорить ни о чем, кроме вещей!» Она начала дрожать и выглядеть бледной, и остановилась с отчаянной попыткой контролировать себя, хотя она разразилась при виде лица миссис Мортимер, полного отчаянного недоумения. «О, не говори мне, что ты совсем не понимаешь, что я имею в виду. Я не могу это сказать! Но ты должна понять. Не можем ли мы как-нибудь все остановиться — сейчас! И начать все сначала! Ты возьми муслиновые занавески, а не чини свои кружевные, а мама пусть перестанет суетиться о том, кого пригласить на ту вечеринку — которая будет стоить больше, чем он может себе позволить, говорит отец — меня тошнит от того, что я обхожусь ему так дорого. И не суетиться о том, чтобы одежда была именно такой — и Пол пусть построит наш дом маленьким и простым, чтобы не было так много работы, чтобы заботиться о нем и содержать его в чистоте. Я бы гораздо предпочла присматривать за ним сама, чем позволить ему убиваться, зарабатывая деньги, чтобы я могла нанять горничных, которых ты не можешь — ты сама говоришь, что не можешь — и никогда не иметь времени, чтобы видеть его. Может быть, если бы мы так сделали, другие люди могли бы тоже, и у нас у всех было бы больше времени, чтобы любить вещи, которые делают нас более приятными для любви».

И когда ее сестра попыталась утешить ее, она продолжила:

«Ты ведь понимаешь, что я имею в виду! Ты видишь, как ужасно с нетерпением ждать только этого — быть так отчаянно обеспокоенной вещами, которые на самом деле не имеют значения — и — и, возможно, иметь детей, и приводить их к тому же самому — когда должно быть так много вещей, которые действительно имеют значение!»

Затем, чтобы показать, как прекрасно ее сестра все поняла, автор заставляет эту мудрую и проницательную женщину воскликнуть:

«Боже мой! Доктор Мелтон прав! Она совершенно обезумела от нервов! Мы должны выдать ее замуж как можно скорее!»

Лидия дает прием. Вот часть описания:

Стоя так, как они стояли, плотно прижатые между несколькими различными группами, их уши были атакованы бессвязной массой громогласных разговоров, которые создавали странную иллюзию, будто все это исходит из одного невообразимо разговорчивого источника, причем индивидуальность голосов терялась в кричащей манере произношения, которая, как отмечала миссис Сэндворт, была необходимым условием самовыражения в данных обстоятельствах.

Они слышали: «...больше месяца, и рукава были слишком... увидеть тебя снова у миссис Эллиотт, я разливаю там с четырех... я должна уволить одну сливового цвета с бантами вдоль... пять долларов в неделю и стирка, и все равно невозможно! Я была там сама все время, и они ни тридцати пяти центов за фунт за самые обычные папоротники и красные гвоздики — это все, что у них было, и мы думали, что это довольно скудно под... собранные в одну большую косу и схваченные... у Петерсонов они были розовые и белые с...» ... «О, нет, Мадлен! это было у Берлингемов». Миссис Сэндворт совершила прыжок в шум и исчезла из поля зрения своего брата, выкрикивая: «У Петерсонов они были из старого золота, ты не помнишь, с маленькими...»

Доктор, отчаянно пробираясь сквозь массы женственности и сопротивляясь всем попыткам вовлечь его в местную перепалку, наконец выбрался в затемненный холл, где воздух был, как он сказал себе в неистовом полете воображения, менее похож на сочетание зверинца и парфюмерного магазина. Здесь, в тихом углу, сидел отец Лидии в одиночестве. Он держал в одной руке большое блюдо, наполненное доверху сэндвичами, похожими на вафли, которые он поглощал с гаргантюанской скоростью, и, пока он ел, он улыбался про себя.

«Ну, мистер Людоед», — сказал доктор, садясь рядом с ним с вздохом облегчения; «впустите измученного волнами моряка в свое логово, а?»

Получив слушателя, улыбка судьи Эмери перешла в открытый смех. Он махнул блюдом в сторону шума в соседних комнатах: «Котельный завод не сравнится с женщиной, прекрасной женщиной, не так ли?» — обратился он к своему другу.

«Боже милостивый! В этом зрелище нет ничего смешного!» — упрекнул его доктор с язвительной свирепостью. «Я не знаю, что меня больше тошнит: оставаться там и слушать их или выйти сюда и обнаружить, что ты считаешь их смешными!»

«Они смешные!» — настаивал судья спокойно. «Я стоял у двери и слушал обрывки разговоров, которые мог уловить, пока не подумал, что у меня случится припадок. Я никогда не слышал ничего смешнее на сцене».

«Послушай-ка, Нэт», — доктор сердито посмотрел на него, — «они не обезьяны в зоопарке, на которых можно смотреть только по праздникам, а потом смеяться! Они — вторая половина целого, частью которого являемся мы, и не забывай об этом! С какой стати ты считаешь смешным, что они занимаются этой дурацкой затеей всю зиму, а потом все лето расплачиваются нервным истощением? Ты бы запер человека как опасного сумасшедшего, если бы он так проводил свою жизнь. То, на что они похожи и что они делают со своим временем и силами, касается нас гораздо больше, чем то, какой тариф, позволь мне сказать тебе».

«Я признаю, что то, на что похожа твоя жена, касается тебя очень сильно!» — судья добродушно рассмеялся в лицо маленькому старому холостяку. «Не начинай нападать на американскую женщину так! Я этого не потерплю! Она самая благородная из своего пола!»

«Знаешь, почему я лысый?» — сказал доктор Мелтон, проводя рукой по своему блестящему куполу.

«Если бы я знал, я бы не признался», — судья выставил осторожную защиту, — «потому что я предвижу, что все, что я скажу, будет использовано как доказательство против меня».

«Я вырвал все свои волосы в отчаянии, слыша, как такие люди, как ты, претендуют на то, чтобы восхищаться, уважать и желать продвижения американской женщины. Вы не уделяете ей достаточно мыслей — настоящих мыслей — от одного конца года до другого, чтобы знать, считаете ли вы, что у нее есть бессмертная душа или нет!»

Позже муж Лидии настаивает на том, чтобы они устроили обед.

Это должен был быть большой обед — большой, то есть для Эндбери — на двадцать персон, и Лидия никогда не накрывала стол для такого количества гостей. Количество предметов, необходимых для обычной сервировки обеденного стола, ужаснуло ее. Она была так устала, и ее внимание было так сосредоточено на сложных процессах, происходящих неуверенно на кухне, что ее мозг кружился от огромного количества ножей, вилок, тарелок и стаканов, необходимых для подачи еды к двадцати ртам в праздничный случай. Они упорно ускользали от ее попыток привести их в порядок. Она обнаружила, что положила вилки для супа — что каким-то необъяснимым образом у тарелки, предназначенной для важного гостя, оказалась большая кухонная ложка из железа, дикий вид причудливого юмора поднялся в ней от брожения полной усталости и тревоги. Когда Пол вошел, выглядя очень серьезным, она сказала ему с дрожащим смехом: «Если бы я пыталась так же сильно в течение десяти минут попасть на Небеса, как я пыталась весь день сделать этот обед правильным, я бы, конечно, получила переднее место в ангельском хоре. Если кто-то здесь сегодня вечером не удовлетворен, это будет потому, что ему труднее угодить, чем самому Святому Петру».

В течение вечера:

Лидии казалось, что она находится в бесконечном дурном сне. Изматывающие усилия дня привели ее в своего рода кому усталости, через которую она лишь тупо чувствовала последовательные уколы плохо поданного, неудачного обеда. Временами стол, гости, сама комната колебались перед ней, и она хваталась за стул, чтобы сохранить равновесие. Она не знала, что смеется, разговаривает весело и ничего не ест. Она осознавала лишь сильное желание конца всего, темноты и тишины.

Когда все закончилось и ее муж был вынужден признать, что это был провал, его ментальное отношение выражается так:

Он решил сохранить любой ценой вид снисходительного, некритичного, сверхтерпеливого мужа, которым он себя интенсивно чувствовал. Никакая сила, думал он мрачно, сжимая челюсти, не должна вырвать из него ни слова о его реальных чувствах. Раздуваемые ветром этой добродетельной решимости, его чувства становились все горячее и горячее, пока он ходил, запирая двери и окна и горько пересматривая события вечера. Если он должен был сдерживаться от высказываний, он по крайней мере позволит себе привилегию чувствовать все, что возможно для человека, глубоко оскорбленного.

И в ту ночь Лидия почувствовала «впервые оживление жизни своего ребенка. И в течение всего того дня, до тех пор, она забыла, что ей предстояло познать материнство». Могут ли слова более убедительно изобразить беспокойство «беличьего колеса», чем это — что ненужный обед, данный в ненужном стиле, за ненужные деньги, посетителям, которым это было ненужно, должен был вытеснить из ее мыслей и, несомненно, серьезно повредить новую жизнь, которую она так скоро должна была дать миру?

О, мужчины и женщины божественного происхождения и божественного наследия, прекратите свое существование на стадии «беличьего колеса». Должна ли жизнь быть одним лишь кружением в колесе бесполезного труда или удовольствия, простого воображения, что вы что-то делаете? Работайте с целью. Знайте свою цель, что она достойна высших усилий человека, а затем преследуйте ее с божественным энтузиазмом, который не может устрашить никакое препятствие, с пылом, который не может погасить никакая усталость. Тогда вы начнете жить. В беспокойстве нет жизни. Беспокойство — это пустая трата жизни. Если вы беспокойный человек, это доказательство того, что вы (поскольку вы беспокоитесь) не цените ценность своей собственной жизни, ибо достойная цель, божественный энтузиазм, благородный пыл сами по себе являются лучшими возможными профилактиками против беспокойства. Они возвышают жизнь над беспокойством. Беспокойство недостойно, мелко, ничтожно. Там, где вы знаете, что у вас есть что-то стоящее, что нужно сделать, вы осознаете Божественное Благословение, и кто может беспокоиться, когда улыбка Бога покоится на нем? Это трюизм, почти до банальности, и все же как мало кто полностью осознает это. Именно недостойные копошащиеся в жизни, дилетанты в жизненном материале, те, кто ослепляет себя своим высоким положением, те, кто не уверен в своей почве, беспокоятся. Истинный аристократ никогда не беспокоится о своем положении; оратор, убежденный в истинности своего послания, не беспокоится о том, как оно будет принято; машинист, уверенный в своих планах, не колеблется в конструкции своих механизмов; архитектор, уверенный в своей точности, подгоняет своих строителей без колебаний или вопросов, страха или тревоги; инженер, знающий свой двигатель и свое назначение, не имеет трепета в сердце, когда он управляет рычагом. Именно сомневающийся, неуверенный, бесцельный, дилетант, легкомысленный, неуверенный — беспокоятся. Как благородно Браунинг изложил это в своем Эпилоге:

Что мне было делать на земле С ленивыми, с приторными, с немужественными? Подобно бесцельным, беспомощным, безнадежным, я пускал слюни — Будучи — Кем? Тем, кто никогда не поворачивался спиной, но маршировал грудью вперед, Никогда не сомневался, что облака рассеются, Никогда не мечтал, хотя правда была побеждена, что зло восторжествует, Верил, что мы падаем, чтобы подняться, сбиты с толку, чтобы сражаться лучше, Спим, чтобы проснуться. Нет, в полдень в суете рабочего времени человека Приветствуй невидимое возгласом! Призывай его вперед, грудь и спина, как и должно быть, «Стремись и процветай!» кричи «Спеши, — сражайся дальше, преуспевай всегда Там, как здесь!»

И это не «просто поэзия». Или, скорее, именно потому, что это «просто поэзия», это реальная жизнь. У Браунинга было почти семьдесят лет ее. Он знал. Там, где есть те, кому «Бог прошептал на ухо», нет никакой неопределенности, никакого беспокойства. Музыкант, который знает свой инструмент, знает свою музыку, знает свою тональность и знает свое время для игры, никогда не колеблется, никогда не запинается, никогда не беспокоится. С тоном ясным, чистым, сильным и уверенным он посылает свои мелодии или гармонии в воздух. Не можете ли вы в своей повседневной жизни быть истинным и уверенным музыкантом? Не можете ли вы быть уверенными — абсолютно, определенно уверенными — в своем праве играть мелодию жизни так, как она намечена перед вами, а затем идти вперед и играть! Играйте, во имя Бога, как создатель музыки Бога и человека.

ГЛАВА XIII

РЕЛИГИОЗНЫЕ БЕСПОКОЙСТВА И БЕСПОКОЙНЫЕ ЛЮДИ Недопонимания, заблуждения и невежество в отношении того, что на самом деле является религией, заставили бесчисленные миллионы скорбеть — и беспокоиться; действительно, гораздо больше беспокоиться, чем скорбеть. Религия должна быть радостной вещью, приведением сына и дочери в близкие отношения с Отцом. Вместо этого на протяжении веков это была битва за вероучения, за ментальное согласие с определенными доктринами, а не рост в братстве и любящих отношениях, и те, кто не мог смотреть на вещи одинаково друг с другом, считали своим долгом сражаться и беспокоить друг друга — даже до смерти.

Это не место для какой-либо теологической дискуссии; и не в моих намерениях представлять претензии какой-либо церкви или вероучения. Каждый читатель должен сделать это сам, и чем меньше он будет беспокоиться об этом, тем лучше, я думаю, будет для него. Я читал и перечитывал замечательную «Апологию» кардинала Ньюмана — его заявление о том, почему и как он вошел в лоно Римско-католической церкви, и это взволновало меня своим пафосом и свидетельством глубокого духовного стремления. «Тревожное сердце и как оно нашло покой» Чарльза Уоррена Стоддарда — еще одна подобная история, хотя и написанная совершенно другим типом человека. Каждая из этих книг раскрывала внутренние мысли и жизнь людей, которые беспокоились о религии, и под беспокойством я подразумеваю тревогу до степени ненормальности, обеспокоенность, ненужное страдание. И все же я не хотел бы быть понятым превратно. Далеко от меня, в этот век грубого материализма и поклонения физической силе и богатству, преуменьшать хоть в малейшей степени должную степень заботы о личном спасении. Религиозная жизнь индивида — реальная, глубокая, личная, скрытая, невидимая, внутренняя жизнь человеческой души — это удивительно хрупкая вещь, к которой другой может прикоснуться только с глубочайшей любовью и глубочайшей мудростью. Поэтому мне мало что можно сказать о собственных внутренних борениях, кроме как подтвердить и вновь подтвердить, что мудрость, здравомыслие и сама религия — все против беспокойства об этом. Изучайте религию, обдумывайте ее, принимайте ее, следуйте ей, искренне, серьезно и постоянно, но делайте это рациональным образом, ища основы, принимая их, а затем покоясь в них до полного и абсолютного исключения всякого беспокойства.

Но есть другой класс религиозных беспокойных людей, а именно те, кто беспокоится о вашем спасении. Опять же, я не хотел бы быть понятым превратно или чтобы подумали, что я преуменьшаю определенную степень заботы о духовном благополучии тех, кого мы любим, но здесь опять же предостережение и предупреждение против беспокойства более чем когда-либо остаются в силе. Большинство этих беспокойных людей нашли утешение, радость и покой в определенной линии мышления, которая рекомендовала себя им как Истина — единственная, полная, законченная, неделимая Истина, и кажется самым естественным для человеческой природы стремиться к тому, чтобы другие обладали ею. Это секрет рвения уличного Армии Спасения, чей пылкий жар направлен на достижение тех, кто редко, если вообще когда-либо, ходит в церковь. Суть его крика в том, что вы должны бежать от грядущего гнева — ада — приняв искупительную жертву, принесенную «кровью Иисуса». Вовремя и не вовремя он призывает вас «прийти под кровь». Его лицо напряжено, лоб в морщинах, глаза напряжены, голос хриплый, вся его манера полна беспокойства о спасении других.

Другой друг — адвентист седьмого дня, который полон рвения к провозглашению «Вести третьего ангела», ибо он верит, что только внимая ей, соблюдая священными часы от заката в пятницу до заката в субботу, в соответствии с его прочтением четвертой заповеди, а также веря в скорое второе пришествие Христа, можно достичь спасения души.

Баптист уверен, что его способ крещения — полное погружение — единственный, который удовлетворяет требованиям небес, и наиболее строгие члены секты отказываются от общения с теми, кто не подчинился, как они видят заповедь. Члены «Христианской» церкви — как называют себя ученики Александра Кэмпбелла — хотя они соглашаются, что не связаны никаким вероучением, кроме Нового Завета, требуют погружения как необходимого условия для членства в их организации. Методисты, конгрегационалисты, пресвитериане, назаряне и многие другие являются «евангелическими» в своей вере, как и большая часть Церкви Англии и ее американского ответвления, обе из которых известны как Епископальная церковь. Другая часть, однако, этой церкви известна как «ритуалистическая», и две ветви в Англии недавно стали настолько вовлечены в жаркую дискуссию о правомерности участия некоторых их епископов в официальных обсуждениях со служителями других, но внешних, евангелических церквей, что одно время казалось, будто вся Епископальная церковь будет разрушена свирепостью и гневом, порожденными различиями во мнениях.

На мой взгляд, все это беспокойство было много шума из ничего. Мозг и совесть каждого человека должны направлять его в делах такого рода, и беспокойство, суета, варево, развивающиеся из этого дела, кажутся мне доказательством того, что настоящая религия имела к этому мало отношения.

Недавно один добрый брат пришел ко мне со слезами в голосе, если не в глазах, серьезно обеспокоенный моей собственной религиозной верой, потому что я заявил в публичном выступлении, что верю, что искренняя молитва доброй индейской женщины достигает уха Бога так же верно, как и мои собственные молитвы, или молитвы любого мужчины, женщины, служителя или священника, живущего на свете. Для него единственными эффективными молитвами были «евангелические» молитвы — что бы это ни значило — и он был глубоко расстроен и страшно обеспокоен, потому что я не мог смотреть на вещи одинаково с ним в этом вопросе. И одна дорогая, добрая женщина, которая слышала последующее обсуждение этой темы, была так обеспокоена моим отношением, что чувствовала себя вынужденной заверить меня, когда я уходил, что «она будет молиться за меня».

У меня есть друзья, которые являются ревностными католиками, и многие из них молятся, чтобы я вскоре вошел в лоно «Матери-Церкви», и все же мои друзья-унитарии и универсалисты удивляются, почему я сохраняю свое членство в какой-либо «ортодоксальной» церкви. С другой стороны, мои друзья из «Нового мышления» заявляют, что я принадлежу им по духу посланий, которые я дал миру. Затем, также, мои друзья-теософы — а у меня их много — представляют мне с силой, которую я не пытаюсь опровергнуть, доктрину Всеобщего Братства Человечества и призывают меня принять утешительную и полезную для них доктрину Реинкарнации.

Незадолго до написания этого текста один добрый искренний человек прижал меня к стенке и держал крепко более часа, пока он излагал свои собственные небольшие расхождения с учениями Методистской церкви, к которой он принадлежит, и свою интерпретацию символизма Писания, ничто из которых не вызывало у меня ни малейшего интереса. В нашем разговоре он выразил себя вполне готовым — пожалуйста, заметьте снисходительность — позволить мне привилегию предполагать, что католик был честен и искренен в своей вере и убеждениях, но он действительно не мог ни на мгновение позволить то же самое Христианскому ученому, который, с его точки зрения, отрицал искупление и Божественность Христа. Я полагаю, если он когда-нибудь возьмет этот буклет и прочитает то, что я сейчас собираюсь написать, он будет считать меня отступником и потерянным без возможности спасения. Тем не менее, я хочу зафиксировать, что я рассматриваю его отношение как проявление нетерпимости, фанатизма, фанатизма и наглости — чистой, неразбавленной дерзости. Кто сделал его судьей мыслей и действий внутренней жизни других людей? Кто дал ему мудрость и силу различения, чтобы знать, что он прав, а эти другие неправы? Бедный, высокомерный дурак. Его беспокойства были результатом не подлинной привязанности и глубокого человеческого сочувствия, не сдерживаемых и неконтролируемых желаний и стремлений его сердца привести других к полному свету Божьей любви, а его чрезмерной самоуверенности в своей собственной мудрости и суждении. И я говорю это не в личном осуждении его, ибо я уже забыл, кто это был, но в осуждении духа, в котором он и все его подобные всегда действуют.

Поэтому, мой дорогой читатель, если вы из его класса, я говорю вам искренне: не беспокойтесь о спасении других людей. Может быть, они ближе к спасению, чем вы. Никого нельзя «забеспокоить» до принятия чего-либо, даже если вы можете считать это единственной Истиной. Я знал людей, которых другие считали агностиками, которые уделили больше изучения вопросу личной религии, чем любые десять их критиков. Я могу вспомнить троих — все из которых были людьми удивительной ментальности и большой искренности цели. Первые эссе Джона Берроуза были написаны для благополучия его собственной души — результаты его длительных ментальных борений за свет по этому вопросу. Майор Дж. У. Пауэлл, организатор и директор в течение многих лет Геологической службы Соединенных Штатов и Бюро американской этнологии, был воспитан отцом и матерью, чьим сильным желанием было, чтобы их сын стал методистским проповедником. Растущий юноша хотел порадовать своих родителей, но был также вынужден удовлетворить свою собственную совесть. Чем больше он изучал вероучения и доктрины методизма, тем меньше он чувствовал, что может принять их, и к большому сожалению своих родителей, он отказался вступать в служение. И все же, рассказывая мне эту историю, он утверждал, что вся его жизнь была одной долгой агонией искреннего изучения, чтобы найти высшую истину. Взяв меня в свою библиотеку, где было несколько расширенных полок, заполненных от края до края увесистыми томами двух великих правительственных бюро, которыми он управлял, он сказал: «Большинство людей считают это моей работой всей жизни, и внешне это так. И все же я говорю вам со всей искренностью, что реальной, внутренней, тайной силой, работающей через все это, было то, что я мог удовлетворить свою собственную душу по вопросу религии». Затем, взяв два небольших тома, он сказал: «В этих двух книгах я записал результаты моих лет мучительной борьбы. Я не думаю, что десять человек когда-либо читали их до конца, или, возможно, когда-либо будут, но это реальная история главной работы моей внутренней жизни».

Я один из немногих, кто прочел обе эти книги с величайшим вниманием, и все же, если бы не слова моего друга об их глубоком значении для него, я вряд ли заинтересовался бы их содержанием настолько, чтобы прочесть их до конца. В то же время я знаю, что люди, которые с позиций своего профессионально-религиозного самодовольства осудили бы майора Пауэлла, никогда не тратили и тысячной доли того времени и не испытывали и десятитысячной доли той искренней заботы о поиске «пути, истины и жизни», какую проявлял он.

Другим моим другом в Чикаго был доктор М. Х. Лакерстин, которого некоторые ревностные сектанты открыто называли агностиком и даже неверующим. Тем не менее доктор Лакерстин лично перевел весь греческий Новый Завет, а также несколько других священных книг евреев и индусов, движимый страстным желанием удовлетворить потребность своей души в Истине. Он был воплощением чести и искренности, и в этих добродетелях он стоял настолько же выше некоторых своих критиков — которых я хорошо знал, — насколько они стояли выше отбросов общества.

Чем дольше я живу и изучаю людей, тем больше убеждаюсь, что религия — это личное дело каждого человека и Бога, и она гораздо более духовна, чем большинство людей до сих пор себе представляло. Тем, кто читал мои книги и слушал мои лекции о старых францисканских миссиях в Калифорнии, хорошо известно, что я чту память падре Хуниперо Серры, Палоу, Креспи, Катала, Пейри и других основателей этих миссий. Я с таким же почтением отношусь к доброте многих современных католических священников, монахинь и мирян. И все же я не католик, хотя ревностные протестантские сектанты — даже из той церкви, к которой я якобы принадлежу — иногда яростно нападают на меня за мою открытую похвалу этим людям другой веры. Они беспокоятся, как бы я не склонился слишком сильно к католицизму и в конечном итоге не стал одним из них. Другие, слыша мои добрые слова в пользу того, что кажется мне благородным и возвышенным в жизни людей иных вероисповеданий, которые они не одобряют, беспокоятся и осуждают мою «широту» взглядов. Действительно, у меня много друзей, которые тратят огромное количество совершенно ненужных волнений по этому поводу. Они навесили на себя какой-то конфессиональный ярлык и приняли форму веры, которая кажется им неоспоримой и удовлетворительной. Многие из них молятся за меня, и каждый — о том, чтобы я увидел ИСТИНУ с его точки зрения. Я благодарен им за их молитвы. Я не могу позволить себе утратить дух любви, стоящий за каждой из них. Но что касается беспокойства обо мне в их умах, то я не испытываю к нему ни уважения, ни внимания, ни терпимости, ни сочувствия. Мне это не нужно, я могу обойтись без этого, и я возмущен тем, что это существует. Каждому из них я твердо говорю: перестаньте беспокоиться о моей религии или ее отсутствии. Я в руках того же любящего Бога, что и вы. У меня есть обетование Божьего Духа-Наставника в той же мере, что и у вас. Я с уважением и искренним желанием увидеть и познать Истину выслушал все, что вы сказали, а теперь хочу, чтобы меня оставили в покое. Мне хочется воскликнуть вместе с Браунингом в «Раввине Бене Эзре»:

Кто рассудит нас теперь? Десять любят то, что я ненавижу, избегают того, чему следую, пренебрегают тем, что принимаю; десять, кто во всем равны мне. Мы все строим догадки: они об одном, я о другом — кому же верить моей душе?

Что касается меня, то я пришел к выводу, что никто не должен выбирать религию за меня, и никакие волнения в мире не изменят моего отношения.

И именно беспокойству моих друзей они обязаны таким состоянием моего ума. По этой причине однажды я подсчитал количество людей разных вероисповеданий, которые торжественно обещали молиться за меня. Там были методисты, кемпбеллиты, баптисты, римские католики, епископалы, адвентисты седьмого дня, пресвитериане, назаряне, «святые роллеры» и другие. Затем возник вопрос: чьи молитвы будут услышаны от моего имени? Каждый уверен, что именно его молитвы могут быть эффективными; однако их молитвы различаются; они в некоторой степени антагонистичны, и, поскольку они просят о том, чтобы я стал одним из их конкретной паствы, они сводят друг друга на нет, так как совершенно невозможно, чтобы я принял специфическую форму веры каждого из них. В результате я прихожу к выводу, что, поскольку я никак не могу стать тем, кем все эти добрые люди хотят меня видеть, так как их желания и молитвы обо мне противоречат друг другу, я должен почтительно отказаться быть связанным хоть кем-то из них. Я должен и буду делать свой собственный выбор. Следовательно, все беспокойство обо мне — это пустая трата энергии, сил и усилий.

Позвольте мне повторить тем, кто беспокоится о спасении других: вы занимаетесь неблагодарным делом. Перестаньте беспокоиться. Руки прочь! Это вас не касается. Верьте в то, во что хотите, и столько, сколько хотите, ради спасения собственной души, но не выставляйте свои концепции как единственно возможные концепции Божественной Истины перед другой душой, которая может обладать неизмеримо более широким видением, чем вы. О, жалко колоссальное самомнение человека, высокомерие его невежества. Как будто Бог Вселенной настолько мал, что один ничтожный, конечный человек может вместить в свою пинту ума весь океан Его силы, знания и любви. Отпустите свои мелкие и жалкие тревоги. Имейте чуть больше веры в Любовь Бесконечного. Нежно любите и доверяйте тем, чьего благополучия вы ищете, и в то же время доверяйте Богу, но не беспокойтесь, когда видите, что дорогие вам люди идут путем, который вы для них не выбирали. Помните о своем собственном невежестве, своих слабостях, своих ошибках, своих заблуждениях, а затем откровенно и честно, бесстрашно и прямо задайте себе вопрос: осмелитесь ли вы взять на себя, на свое невежественное «я», ответственность за попытку контролировать и направлять другую живую душу в вопросах ее вечной жизни.

Брат, сестра, эта задача вам не по плечу. Для этого нужен Бог, а вы еще даже не совершенный человек. Поэтому, хотя я жажду всякого духовного блага для своих сыновей и дочерей, и для своих друзей, и молюсь за них, я делаю это в широком смысле, не вставляя своих собственных решений и выводов о том, что будет для них хорошо. У меня нет страха, когда я оставляю их таким образом в Божьих руках, и я считаю любое беспокойство греховным с моей стороны и вредным для них. У меня нет желания, чтобы они приняли мой конкретный вид веры или убеждений. Хотя я абсолютно верю в то, что принял для руководства своей собственной жизнью, я бы не стал сковывать их души своими убеждениями, даже если бы мог. Они находятся в более мудрых, лучших, более широких, более любящих руках, чем мои. И если бы я не стал так сковывать своих детей и друзей, я не смею пытаться сковывать других. Мое дело — жить своей собственной религией в полной мере. Если я и должен беспокоиться, то буду беспокоиться об этом, хотя, как, я думаю, мои читатели уже хорошо знают, я не верю ни в какое беспокойство по любому поводу.

Поэтому, завершая эту главу, позвольте мне еще раз подтвердить: я считаю беспокойство о религии других неоправданным из-за нашего собственного невежества относительно их особых потребностей, а также методов Бога по удовлетворению этих потребностей. Это также бесполезная трата сил, энергии и привязанности, ибо если Бог ведет, ваше беспокойство никак не может повлиять на того, кого Он ведет. Это также обычно раздражает того, о ком беспокоятся. Даже если он не выражает это словами, он чувствует, что это вмешательство в его внутреннюю жизнь, придирки, которые он не приемлет, и поэтому это приносит ему гораздо больше вреда, чем пользы; и, наконец, это совершенно неоправданная попытка навязать другой душе свою собственную веру или убеждения, которые могут быть совершенно неподходящими или неадекватными потребностям этой души.

Существует еще одна форма беспокойства, связанная с темой религии. Многие добрые мужчины и женщины беспокоятся о видимом благополучии и успехе тех, кого они считают нечестивыми! Видно, что они процветают, как зеленое лавровое дерево или как хорошо политый сад, и это кажется несправедливым, неправедным и неразумным со стороны сил, управляющих вселенной. Если добро желательно, людей следует поощрять к нему материальным успехом — так рассуждают эти официально добродетельные мудрецы, которые подсознательно хотят диктовать Богу, как Ему управлять Своим миром.

Как часто мы слышим вопрос: «Почему нечестивые так процветают?» или «Он такой плохой человек, а все, что он делает, процветает». Священное Писание очень ясно говорит на эту тему. Священный автор, очевидно, был хорошо осведомлен о склонности человеческой природы беспокоиться и интересоваться делами других, отсюда и его наставление:

Не ревнуй злодеям.

Другими словами, это не ваше дело. И я склонен полагать, что внимательное изучение Библии открыло бы каждому любопытному, который беспокоится о делах других, что у него самого достаточно дел, чтобы заниматься собой, и что его беспокойство в любом случае — это нелепая, абсурдная и бессмысленная избыточность, и скорее доказательство человеческого тщеславия и гордыни, чем истинной заботы о духовном благе других.

ГЛАВА XIV

АМБИЦИИ И БЕСПОКОЙСТВО Некоторые формы амбиций являются верными и надежными источниками беспокойства и тревожного страдания, и их следует остерегаться с ревностной заботой. Мы много слышим от наших врачей о микробах болезней, которые овладевают нами и заражают все наше существо, но ни один микроб болезни, когда-либо поражавший человечество, не является столь деморализующим для нашего мира и радости, как микробы таких смертельных психических заболеваний, как зависть, злоба, алчность, амбиции и тому подобное. Амбиции, как вино, — насмешник. Это тщетный обманщик людей. Он занимает возвышенное положение и манит вас подняться, чтобы вас видели и льстили вам люди. Он не говорит: «Приобретай силу и власть, мудрость и добродетель, чтобы люди возвели тебя на пьедестал своего почитания, уважения и любви», но велит вам захватить «прожектор» и удерживать его, и как только вы там оказываетесь, он начинает донимать вас, словно сотня тысяч шершней, летая вокруг и жаля вас сомнениями и вопросами о том, видят ли вас ваши товарищи на этом возвышенном месте, действительно ли они различают вашу ценность, вашу красоту, ваши блестящие качества; и, более того, он обостряет ваш слух и велит вам напряженно прислушиваться к тому, что они говорят о вас, и, делая это, вы оказываетесь уколоты, пронзены, ранены их пренебрежительными и насмешливыми замечаниями, их презрительными комментариями о вашей дерзкой и наглой самонадеянности, осмелившейся занять такое место, и их открытым отрицанием наличия у вас каких-либо качеств, которые давали бы вам право на столь почетное положение в глазах людей.