«Читатели и писатели (1917–1921)»

ЧИТАТЕЛИ И ПИСАТЕЛИ

Читатели и писатели (1917–1921)

Р. Х. К. (А. Р. Орейдж)

LONDON: GEORGE ALLEN & UNWIN LTD.

RUSKIN HOUSE, 40 MUSEUM STREET, W.C. 1

Впервые опубликовано в 1922 году

Все права защищены

Предисловие

Под заголовком «Читатели и писатели» и под инициалами «Р. Х. К.» я в течение семи или восьми лет вел в журнале New Age еженедельное литературное обозрение, частичным переизданием которого является настоящий том, охватывающий 1917–1921 годы. Мой первоначальный замысел состоял в том, чтобы освещать литературные события неделя за неделей с той же последовательностью, принципиальностью и политикой, которые обычно применяются к комментариям текущих политических событий; иными словами, с той же серьезностью и с более или менее фиксированной точки зрения как в отношении средств, так и целей. Этот замысел неизбежно требовал свободы выражения, вышедшей из моды, хотя она и была общепринятой в величайший период английской литературы, а именно в XVIII веке; и следование ей, как следствие, принесло этим комментариям довольно живую дурную славу. Однако это оказалось не самой большой трудностью. В самом деле, за последние несколько лет раздались почти всеобщие требования более серьезной, более откровенной и даже более «жестокой» критики, и, возможно, они уже близки к удовлетворению, хотя литературная восприимчивость все еще далека от того, чтобы быть столь же благовоспитанной, как политическая. Самая большая трудность заключается в том, что литературные события, в отличие от политических, происходят без видимого порядка и не подчиняются никакому легко обнаружимому или доказуемому направлению. За одну неделю может быть проиллюстрирована любая литературная форма и тенденция, вследствие чего любая попытка связать события недели в некое значимое развитие неизбежно вызовет подозрение в импрессионизме или произволе. У меня нет иной защиты от этих обвинений, кроме платоновского призыва к хорошим судьям, лучший из которых, потому что последний, — это Время. Время вынесет вердикт, как это могут сделать только те живущие критики, чьи нынешние суждения являются предвосхищением суждений Времени. Время покажет, что было правильным, а что нет. Более того, определенная доля отсева и просеивания уже произошла. Некоторые литературные ценности этого момента уже не те, что были вчера или позавчера. Немногие стали значительнее; многие — меньше. Однако мое самое уверенное предсказание еще ждет подтверждения: оно состоит в том, что совершенный английский стиль еще не написан. То, что это может произойти в наше время, является одновременно целью и путеводной звездой всей литературной критики, которая не является праздной болтовней.

А. Р. Орейдж.

The New Age, 38 Cursitor Street, E.C. 4.

Декабрь 1921 г.

Contents

PAGE

PREFACE 5

Fontenelle 15

Biography 16

The Responsibility of the Press 17

Critics Beware 20

Henry James 22

Turgenev 27

Plotinus 29

The New Europe 31

The Fashion of Anti-Puritanism 32

Popular Philosophy 34

Was Carlyle Prussian? 36

Is Nietzsche for Germany? 37

Nietzsche in Fragments 38

The End of Fiction 41

The Criteria of Culture 42

The Fate of Sculpture 45

The Too Clever 46

Homage to Propertius 49

Mr. Pound and Mr. Wyndham Lewis in Public 52

Mr. Ezra Pound as Metricist 57

Mr. Ezra Pound on Religion 60

Mr. Pound, Caricaturist 62

The Admirable Victorians 63

French Clarté 65

When Shall We Translate? 66

Nature in Mind 68

Mr. Clive Bell’s Pot 70

The Criticism of Poets 73

“John Eglinton” 74

Irish Humour 75

The Literary Drama of Ireland 76

Mr. Standish O’Grady 79

Mr. Standish O’Grady, Enchanter 80

Les Sentiments de Julien Benda 81

Convalescence after Newspaper 82

Nature in English Literature 88

S.S.S. 90

Sterne Criticism 92

Sterne on Love in France 94

English Style 95

Literary Culs-de-sac 98

The Decline of Free Intelligence 98

Literary Copyright in America 103

Right Criticism 109

Man’s Survival of Bodily Death 111

Beardsley and Arthur Symons 115

“Æ’s” “Candle of Vision” 117

How to Read 134

The Old Country 135

Looking for the Dawn 136

Fielding for America 139

Poor Authors! 140

On Guard 143

The Coming Renaissance 145

Leonardo da Vinci as Pioneer 147

“Shakespeare” Simplified 151

The “London Mercury” and English 152

Mr. G. K. Chesterton on Rome and Germany 155

The Origins of Marx 161

Marx as Politician 163

John Mitchel as the Same 166

Norse in English 167

The Comedy of It 168

The Epic Serbs 171

Ernest Dowson 173

A Sentimental Excursion 175

The Newest Testament 178

Nothing Foreign 182

Psycho-Analysis 184

Psycho-Analysis and the Mysteries 185

Gently with Psycho-Analysis 188

A Cambridge “Cocoon” 190

An Oxford Miscellany 195

The Impotence of Satire 196

The “Dial” of America 199

America Regressing 206

The Best is Yet to Be 209

INDEX 215

Читатели и писатели

Фонтенель. — Есть причина, по которой Фонтенель никогда прежде не переводился на английский язык. Дело не в том, что мистер Эзра Паунд, который теперь перевел дюжину диалогов Фонтенеля, был первым, кому это пришло в голову. Многие читатели оригинала пробовали свои силы в переводе, только чтобы обнаружить, что Фонтенель почему-то не «звучит» по-английски так, как он звучит по-французски. Причину найти несложно. Фонтенель писал на французском, который был по-особому французским, хорошим, но непереводимым французским. Поэтому его следует оставить в покое и читать в оригинале, если мы хотим оценить его истинную ценность. Мистер Паунд предпринял опрометчивую попытку невозможного в этих диалогах и добился нечитаемости не по своей вине. Результат был предрешен. Сами диалоги в их английской форме немного скучнее, чем «Разговоры» Лэндора, что означает, что они очень скучны. На первый взгляд ничто не может быть привлекательнее, чем диалоги между великими мертвецами мира. К каждому новичку эта мысль неизбежно приходит рано или поздно, как будто это идея, которую ждал весь мир. Тем не менее, при попытке осуществить ее оказывается, что задача выше большинства человеческих сил. Никто еще не написал в этом жанре шедевра. Фонтенель в любом случае не был тем человеком, который мог бы преуспеть в этом с английской точки зрения. Мы, англичане, относимся к великим мертвецам серьезно. Мы ожидаем, что они будут беседовать по-райски в раю и будут настолько же выше своего собственного земного уровня, насколько их земной уровень был выше уровня обычных людей. Однако это прекрасная задача для писателя, сочиняющего диалоги мертвецов, ибо он должен не только имитировать стиль, но и прославлять как содержание, так и стиль величайших людей прошлых эпох. Неудивительно, что он терпит неудачу; неудивительно, что в подавляющем большинстве случаев он производит такое же впечатление от своих героев, какое производят они на спиритических сеансах. Попытки, однако, будут предприниматься и впредь. Это литературный кактус, который цветет примерно каждые пятьдесят лет. По моим расчетам, кто-то вскоре должен выпустить новую серию.

Биография. — Очень немногие биографы были хоть сколько-нибудь близки к уровню ума своих героев, и еще меньше тех, кто был способен описать даже то, что они поняли. Характер великого человека настолько сложен, что от его идеального биографа требуется гений постижения сути: в то же время он настолько утомителен в анализе, что повествование должно быть сжато, чтобы его представить. Между тонкостью, которую нужно описать, и простотой, с которой это должно быть сделано, характер человека в портрете рискует либо исказиться из-за чрезмерной проработанности, либо превратиться в набросок. Однако, несмотря на трудности, искусство это часто оказывалось не невозможным. Мы не могли бы просить лучшего портрета Джонсона, чем у Босуэлла. «Жизнь Скотта» Локхарта настолько хороша, насколько мы можем желать. «Сократ» Платона правдивее самой жизни; и есть другие. В целом, современный метод сплетен вряд ли станет популярным в культурной стране.

Ответственность прессы. — Из своей небольшой стычки с прессой доктор Литтелтон вышел потрепанным. Не потому, что его дело было плохим, а потому, что у него не хватило морального мужества стоять на своем. Его аргумент заключался в том, что парламент практически перестал быть лидером нации и что его место заняла пресса. К сожалению, однако, пресса стала зависеть от сенсационности, вследствие чего ее тенденция заключалась в том, чтобы предпочитать вымысел фактам. Совершенно верный аргумент, говорю я, зная Флит-стрит лучше, чем когда-либо узнает доктор Литтелтон. Каждое слово этого обвинения — чистая правда. Но когда пресса бросила ему вызов обосновать свои обвинения, доктор Литтелтон, вместо того чтобы просто предложить миру посмотреть на прессу и сравнить ее сообщения с фактами, принялся оправдывать редакторов и возлагать всю вину на публику. Это публика, сказал он, несет ответственность, и нет смысла ругать редакторов, которые просто поставляли то, что хотела публика. Но пока общественные деятели занимают эту трусливую позицию, ничего нельзя сделать, ибо у «публики», как у корпорации, нет ни тела, которое можно пнуть, ни души, которую можно проклясть. По отношению к владельцам и редакторам прессы публика состоит из безответственных индивидов, которые просто выбирают из того, что им предложено. Они по большей части так же невинны, как дети, которые заходят в лавку сладостей и, возможно, покупают конфеты и пирожные, которые вредны для них, так же охотно, как и те, что полезны. Ответственные стороны — это владельцы и редакторы, а над ними — закон. Не является преступлением покупка товаров в магазине, которые незаконно выставлены на продажу. Общественное предположение состоит в том, что если они продаются, их можно купить. И, по сути, государственный обвинитель, в отличие от доктора Литтелтона, не преследует покупателей незаконных товаров, он преследует продавцов. В случае с нашими газетными владельцами и редакторами условия торговли аналогичны; они выставляют на продажу якобы новости и мнения с подразумеваемой гарантией того, что их товары хороши и пригодны для потребления человеком. От публики нельзя ожидать, что она будет знать, что есть что, ни в случае с новостями и мнениями, ни в случае с чаем и картофелем. Даже меньше, поскольку вредные последствия ложных новостей и нездоровых мнений, как правило, слишком отсрочены и слишком тонки, чтобы их можно было приписать их истинным причинам. Но владельцы и редакторы прессы знают это очень хорошо. Они знают, правдивы ли новости, которые они выставляют, или здравы ли мнения, которые они продают. Они также знают, что в значительной степени они не являются ни тем, ни другим. Тем не менее они продолжают их продавать и даже ожидают общественных почестей за свои мошеннические сделки. Оправдания, которые им придумывают, — это те же оправдания, что можно было бы привести для любой другой мошеннической индустрии: что это приносит прибыль, что публика это проглатывает, что честность не окупится, что публика не хочет правды и искренности, что публика должна научиться различать сама. Сведенные к простому утверждению, все они означают, по сути, что пресса готова торговать на невежестве и глупости публики. До тех пор, пока редакторам и владельцам позволяют уходить от ответственности под предлогом того, что они лишь удовлетворяют общественный спрос, до тех пор поставщики других форм непристойной литературы и продавцы других товаров, вредных для общества, смогут жаловаться на то, что с ними обращаются несправедливо. Всегда будет спрос на вымысел против факта, на правдоподобную ложь против честной правды, на сфабрикованные новости против простого изложения и на приятное поверхностное против напряженного глубокого. Изменение вкусов в этих отношениях могло бы быть достигнуто только решительными усилиями в области образования, охватывающими поколение и применяемыми не только к школам, но и к прессе, церковной кафедре и книгоизданию. Но поскольку предпочтение существует сейчас и является прибыльным вкусом, которому стоит потакать, неправильно оправдывать прессу, которая на этом процветает.

Критики, берегитесь. — Мистер Крис, автор нового исследования о Джордже Мередите, сначала указал на одну из опасностей при написании работ о Мередите, а затем сам в нее попал. Все знают, что это такое: это письмо эпиграммами или, как называет это мистер Крис, «неудачные роды абортивной эпиграммы». Одна эта фраза должна была предупредить мистера Криса о том, как близко он подошел к игнорированию собственного совета; но, по-видимому, он увидел только идею, а не факт, ибо вскоре встречается отрывок, в котором он прекрасно иллюстрирует эту опасность. Он пишет о трудности, с которой сталкивается определенный тип интеллектуала — например, Мередит — в завоевании общественного признания; и вот как он выражается:

Идол будущего — это «тетя Салли» настоящего. Пионер интеллекта пашет свою борозду в одиночестве. Он подвергается нападкам, окружен презрением, он мишень для насмешек, святой Себастьян, пронзенный стрелами возмутительной критики. Он подавлен пренебрежением, остужен ледяными водами презрения, преследуем страхом нищеты, наградой за твердость убеждений... И когда хула читает свою палинодию, его единственная компенсация — ответить (из Елисейских полей): «Я же говорил».

В этом отрывке содержится много неправды, отчасти лестной, отчасти нет, по отношению к «интеллектуалу», и они должным образом выражены — если неправда вообще может быть выражена — в самом стиле. Это стиль, в котором нельзя сказать правду; и он прекрасно иллюстрирует аксиому, что критическая статья не может быть слишком простой и непринужденной. Для критика обычная практика — приближать свой стиль к стилю своего предмета; например, писать о поэзии поэтично, о «великом страстном писателе» в великой и страстной манере. Считается, что таким образом критик показывает свое сочувствие и понимание предмета. Но этот метод ошибочен. Критика — не изящное искусство. Разговорный тон — ее надлежащая среда, и должно быть абсолютным правилом никогда не писать в критике того, что нельзя представить легко произнесенным.

Генри Джеймс. — «Номер Генри Джеймса» в Little Review посвящен эссе различных авторов о работах и характеристиках покойного романиста. Самое интересное эссе в томе — это эссе мисс Этель Коберн Мейн, рассказывающее о первом появлении и последующем развитии Генри Джеймса, как это наблюдали авторы знаменитой Yellow Book, среди которых мисс Мейн была не самой нехарактерной фигурой. Какая это была комедия недоразумений, и как, должно быть, улыбался по этому поводу Генри Джеймс! Вначале авторы Yellow Book имели отчетливое впечатление, что Генри Джеймс — один из них; и они с нетерпением ждали возможности освоить новые миры, которые он открыл для них. Но позже, к их разочарованию, он отпал, удалился из их поля зрения и стал, как выразилась мисс Мейн, озабочен не столько «миром», сколько «гостиной». Однако вина была не на Джеймсе, и перемена произошла не в нем. Yellow Book слишком поспешно предположила, что, раз Джеймс пишет в ней, он готов отождествлять себя с тенденцией школы; и они сочли его лишенным лояльности, когда впоследствии оказалось, что он был решительно враждебен. Но как они могли обмануть себя, полагая, что прогресс в сторону призрачного всегда может идти в ногу с прогрессом в сторону плотского? Эти два мира были бесконечно далеки друг от друга, и если на одно мгновение они совпали в выпуске-другом Yellow Book, то их последующее расхождение стало лишь более очевидным. Я, даже я, который был еще молод, когда начала выходить Yellow Book, мог бы сказать ее редакторам, что Генри Джеймс недолго пробудет в их мире. Между методом, использованным, скажем, в «Смерти льва», и методом Генри Харланда, Макса Бирбома, самой мисс Мейн и, впоследствии, мистера Д. Г. Лоуренса, существовала и могла существовать только случайная и мгновенная симпатия. Джеймс был влюблен в потусторонний мир или в следующее состояние сознания; он всегда исследовал пограничье между сознательным и сверхсознательным. Авторы Yellow Book были для него откровенно реакционными, ибо их пограничье было не между людьми и ангелами, а между людьми и зверями. «Презрительное» слово Джеймса о мистере Д. Г. Лоуренсе — о котором мисс Мейн до сих пор вспоминает со стоном — было самым естественным и неизбежным при данных обстоятельствах. Это можно было предвидеть с того самого момента, как Генри Джеймс опустил свое перо в Yellow Book. Если остались еще критики, которые воображают, что Yellow Book была чем-то иным, кроме литературного тупика, я рекомендую им это эссе мисс Мейн. Под маской критики Генри Джеймса это исповедь.

«Средние годы» Генри Джеймса — это фрагмент автобиографии, начатой за несколько лет до смерти автора. Нам говорят, что этот фрагмент был «продиктован» Генри Джеймсом и никогда не пересматривался им самим, оба этих факта немного объясняют своеобразие его стиля. Если стиль ранних книг был запутанным, то стиль «Средних лет» еще запутаннее. Если ранний стиль состоял из страстно переданных впечатлений, то нынешний еще более неуловим. Генри Джеймса всегда было трудно уловить; в «Средних годах» его порхание среди слов не дает покоя ни одному предложению. Никто, я убежден, кто не является либо подлинным поклонником Генри Джеймса, либо одним из той бумажной аудитории, которую его друзья культивировали для него, не сможет дочитать эту работу до конца. Бесконечно неспешный ум или бесконечный интерес именно к манере Генри Джеймса смотреть на вещи необходимы, чтобы выдержать это. Но при наличии одного из этих качеств, и в особенности последнего, чтение «Средних лет» становится бодрящим упражнением в ощущении призраков.

Да, это та фраза, которая описывает то, к чему всегда стремился Генри Джеймс. Он всегда стремился ощущать призраков. Его средой обитания называли пространство между реальным и идеальным; но точнее его можно определить как пространство между мертвыми и живыми. Вы видите его видение — почти ясновидение — активно занятое этим восстановлением его переживаний многолетней давности, когда он был молодым человеком в Лондоне. Посмотрите, как он упивался ими, катая их на языке в длинных кружащихся фразах. Разве не очевидно, что он чувствует себя как дома в воспоминаниях, в мире памяти, в межмирье, опять же, мертвых и живых? Заметьте также, насколько более преувеличенно извилистым и вихревым становится его стиль — но не, в каком-либо реальном смысле, другим — под влиянием памяти, чем когда он претендует на описание настоящего. Ясно, что память отличается для него от нынешнего видения только тем, что она немного ярче, немного реальнее. Чтобы увидеть вещь ясно, он, по сути, должен был превратить ее в воспоминание, а настоящее время памяти — это впечатление. Я пытаюсь сказать, что Генри Джеймс ментализировал феномены; следовательно, он видел наиболее ясно в мире памяти, где этот процесс был выполнен для него временем; и что он видел менее ясно в нашем актуальном мире, потому что феномены в нем сопротивлялись немедленной ментализации. Разница для него заключалась между пережеванным и тем, что еще предстоит пережевать; первое — это люди и события памяти, а второе — события и люди его текущего опыта.

Генри Джеймс будет чувствовать себя очень комфортно среди бестелесных умов, которые, как предполагается, теперь являются его спутниками. Воплощение, инкарнация была для него экраном, сквозь который нужно смотреть, который нужно как-то преодолеть, в который нужно проникнуть, который нужно разгадать. Он рассматривал его как своего рода волшебную завесу, которая скрывала, но при тщательном наблюдении своими тенями и движениями раскрывала ум, стоящий за ней. И мне кажется, я вижу его сидящим перед актуальным чувственным миром вещей и людей с бесконечным терпением, наблюдающим за значимым жестом или раскрывающей тенью. И такие движения и тени он записывал как впечатления, которые становились материалом его анализа и синтеза душ, породивших их. Но если таково было его отношение к материальному миру — а это дополнительно подтверждается его случайными экскурсами в полностью призрачное, — не можем ли мы с уверенностью заключить, что в мире, который он теперь населяет, его чувство впечатлений чувствует себя еще более как дома? Ибо там, как я полагаю, завеса приподнята, и умы и души на одну степень более открыты для прямого видения. С его поразительной проницательностью в отношении актуального, чего бы Генри Джеймс не сделал из ментального и психического, когда они больше не скрыты материальным? В целом, никто вряд ли будет счастливее «мертвым», чем Генри Джеймс.

Тургенев. — И во введении мистера Конрада, и в критическом исследовании Тургенева мистером Эдвардом Гарнеттом я наблюдаю оборонительную позицию. Они скорее защищают, чем хвалят Тургенева. Но Тургенев так долго был жертвой полемики, что пора бы какому-нибудь судье подвести итоги споров и вынести решение. Однако ни мистер Конрад, ни мистер Гарнетт не обладают квалификацией для этой задачи ни по темпераменту, ни по силе суждения. Мистер Конрад — великий писатель, но он не великий критик, а что касается мистера Гарнетта, то он даже не великий писатель; и темперамент обоих проявляется в их общей склонности оскорблять не только адвоката истца, но и присяжных. Но нет смысла оскорблять присяжных — иными словами, читающую публику всего мира, — даже если какая-то выгода может быть получена от полемики с тем или иным критиком. Я готов слышать, как мистеру Морису Бэрингу и М. Омону говорят, что они лишь эхо русского партийного пристрастия и неспособны почувствовать тонкие оттенки «правды» у Тургенева; ибо оба эти писателя вполне способны дать сдачи. Но когда мистер Конрад сатирически замечает, что Тургенев обладал качествами, достаточными, чтобы разрушить перспективы любого писателя, а мистер Гарнетт вторит ему в том смысле, что Тургенев обязан своей «непопулярностью» «изысканному чувству равновесия», которое в наши дни «все меньше и меньше ценится современным мнением», я чувствую, что защита Тургенева выходит за пределы благоразумия. Ибо отнюдь не является фактом, что «непопулярность» Тургенева ограничивается толпой, у которой нет чувства равновесия или которая ревнует к его обладанию слишком многими качествами. Критики столь же хорошие, как мистер Гарнетт, и не имеющие русских политических предубеждений против Тургенева, могут прийти к тому же выводу, что и бесчисленные анонимные джентльмены из числа присяжных, а именно: Тургенев был великим художником в малом масштабе, чьи недостатки были велики. Это, безусловно, мой случай. Хотя я согласен (или утверждаю, ибо я вполне готов проявить инициативу), что искусство Тургенева более изысканно, более гуманно, более европейское, чем у любого другого русского писателя, я также должен настаивать на том, что в робости мысли, в сентиментальности, в случайной мелочности ума он не более великий писатель, чем, скажем, мистер Холл Кейн. Сравнить его целиком с Достоевским — значит в одно мгновение осознать разницу между писателем, великим в частях, и писателем, великим даже в своих недостатках. Тургенев в своих лучших проявлениях — европеец, я бы скорее сказал, европеизированный русский; но Достоевский, будучи целиком русским, принадлежит миру. Почти точная параллель представлена случаем Ибсена и Бьёрнсона, о чьих соответствующих ценностях Норвегия спорила так же, как теперь мистер Гарнетт хотел бы, чтобы мы спорили о соответствующих ценностях Достоевского и Тургенева. Мир решил первый вопрос в пользу Ибсена — при несогласии Норвегии; мир аналогичным образом решит второй в пользу Достоевского, при несогласии мистера Гарнетта.

Плотин. — Плотин, о котором Кольридж сказал, что «ни один писатель не нуждается больше, не заслуживает лучше и вряд ли получит новый и более правильный перевод», недавно был переведен на отличный английский язык мистером Стивеном Маккенной (кстати, не автором «Сони»). Несмотря на все требования Кольриджа и предложение мистера Маккенны, Плотина вряд ли будут читать так много, как он того заслуживает. Абстрактная мысль, или мышление идеями без образов, — это болезненное удовольствие, сравнимое с упражнениями, разработанными и действительно эффективными для физического здоровья. Нет никаких сомнений в том, что умственная сила увеличивается благодаря абстрактному мышлению. Абстрактное мышление — это почти рецепт развития таланта. Но оно настолько противно умственной инерции и привычке, что даже люди, испытавшие его огромную пользу, не склонны упорствовать в нем. Именно благодаря своей настойчивости в упражнении, особенно тягостном для западного ума, Плотин приблизился к Востоку в тонкости и чистоте мысли больше, чем все, за редким исключением, западные мыслители до или после него. Читая его, трудно сказать, что не читаешь проясненного Шанкару или Вьясу из трактатов Бхишмы в «Махабхарате». Восток и Запад встретились в его уме.

Цель Плотина, как и всех мыслителей по мере их концепции, — это, словами Кольриджа, «совершенная спиритуализация всех законов Природы в законы интуиции и интеллекта». Это подведение феноменов под понятие личности, сведение Природы к человеческому уму. И наоборот, будет видно, что процесс можно назвать персонализацией Природы; иными словами, допущением присутствия в природных феноменах своего рода личного разума. Если это анимизм, я отказываюсь быть шокированным этим; ибо в таком случае высочайшая философия и одна из низших форм религии совпадают, и больше об этом сказать нечего. Опасность этого рассуждения от ума к Природе и от Природы к уму — антропоморфизм. Мы склонны создавать Природу по своему образу и подобию или, наоборот, à la Ницше, создавать себя по образу Природы. Но чем больше истина, тем больше опасность ее; и мыслители должны быть начеку, чтобы избежать опасностей, продолжая при этом использовать метод. Плотину, безусловно, удалось избежать антропоморфных, как и грубо анимистических опасностей своих методов; но ценой того, что он остался непонятным для большинства читателей.

Новая Европа. — Вскоре должно стать возможным начать различать некоторые очертания нового континента, который возникнет из потока нынешней войны. То, что это будет новый континент, несомненно, и то, что он будет содержать в качестве существенных черт некоторые аспекты славянской души, вероятно. Ибо то, что было духовно наиболее очевидным во время войны, — это борьба славянской души за выражение в западной среде. Россия, можно сказать, стремилась европеизироваться; или, скорее, Россия стремилась внушить Европе русские идеи; с тем дальнейшим сходством в ее судьбе с судьбой пионеров каждого великого нового духовного импульса, что она была распята в своей миссии. Распятие славянства, однако, — это знак, в котором русские идеалы — или, скажем, славянские идеалы — в конечном итоге победят. Они не поглотят наши западные идеи; новый континент будет старым континентом снова; но они глубоко изменят наши прежние конфигурации и заставят нас заново нарисовать наши культурные карты. В каком отношении, можно спросить, наши концепции радикально изменятся? Ответ можно найти в смятении событий русской революции; в замене национального идеала общечеловеческим и в попытке, на этот раз предпринятой со всей силой, имеющейся в распоряжении интеллекта, создать единую мировую культуру — вселенскую Церковь людей здравого смысла и доброй воли. Это представляется мне отличительной чертой нового континента, который вот-вот сформируется; и мы будем обязаны этим славянам.

Мода на антипуританизм. — Антипуританизм профессиональных антипуритан немногим, если вообще чем-то, лучше пуританизма, которому они противостоят. Обе стороны делят почести нашей неприязни довольно поровну между собой. Пуританизм — это фанатичная преданность одному аспекту добродетели, а именно морали. Он предполагает, что Жизнь моральна и больше ничего; что Сила, Мудрость, Истина, Красота и Любовь не имеют никакого значения по сравнению с Добротой; и, делая это, он оскорбляет наше суждение о природе Добродетели, которая заключается в том, что Добродетель — это целостность или баланс всех аспектов Бога. Антипуританизм, с другой стороны, отрицает все утверждения пуританизма, но не утверждает ничего от себя. Он отрицает, что Жизнь исключительно моральна, но не утверждает, что Жизнь — это что-то еще; он разрушает ложный абсолют пуританизма, но молчит до такой степени, что молчаливо отрицает существование какого-либо абсолюта вообще. Поскольку это так, наш выбор между пуританизмом и антипуританизмом — это выбор между ложным абсолютом и отсутствием абсолюта, между односторонней истиной и отсутствием истины вообще. Мы неизбежно будем нерешительны на любой из сторон, поскольку сама вещь — лишь половина вещи.

Я вряд ли пересмотрю свои взгляды на добродетель в школе Маркса и его ученика Каутского. Маркс был еще одним фламеном, то есть жрецом только одного аспекта реальности — в данном случае экономического. То, что моральное ханжество определенной эпохи имеет тенденцию представлять экономический интерес господствующего класса, конечно, трюизм; но есть огромная разница между моральным ханжеством и моралью — и последняя так же единообразна на протяжении всей истории, как первая изменчива. Более того, отнюдь не всегда интересы господствующего класса капитализма идентичны пуританизму. Интересы капитализма сегодня решительно на стороне антипуританизма, поскольку последствия антипуританизма заключаются в разрушении семейной жизни, ограничении рождаемости и культивировании евгеники. Что могло бы лучше подойти капитализму, чем атомизировать последнюю выжившую естественную группировку индивидов и разводить людей для раболепного государства? Антипуританская пропаганда мальтузианства и евгеники также ведется не марксистами, а богатыми классами. Будучи лавочником, англосакс сегодня является антипуританином в этих вопросах.

Популярная философия. — Трудность популярной философской дискуссии не является непреодолимой. Все дело в стиле. Мистер Бертран Рассел, например, умудряется с помощью отличного стиля сделать философию такой же легкой для понимания и такой же увлекательной для следования, как некоторые писатели сделали столь же трудный предмет экономики. На самом деле, дело профессиональных мыслителей — популяризировать свой предмет и привлечь к своей Музе как можно больше преданных последователей. В случае с мистером Бертраном Расселом его восхитительный стиль был поставлен на службу самой отвратительной философии, когда-либо сформулированной. Он — акциденталист самого радикального толка, который отрицает, что жизнь имеет какой-либо смысл или цель. Жизнь появилась, говорит он, случайно и исчезнет, вероятно, навсегда с остыванием солнца; и он поет, как обреченный сверчок на тающем айсберге. Но тем более странно, на мой взгляд, что человек, который так думает, может писать так, как пишет мистер Рассел. Где-то существует противоречие между простой насыщенностью его стиля и спартанской бедностью его идей. Он мыслит ледяно, но его стиль теплый. Я подозреваю, что если бы его подвергли психоанализу, мистер Бертран Рассел оказался бы ходячим противоречием. Одним словом, я не верю, что он верит хоть в одно слово из того, что говорит! Этот тон, этот стиль, эти жесты — они выдают лицедея духа.

Философия, написанная в популярном стиле, — это, конечно, не то же самое, что популярная философия. «От популярной философии и философствующей толпы, избави нас здравый смысл», — сказал Кольридж, имея в виду, что философия, чья сущность, а не только выражение, была адаптирована к толпе, по всей вероятности, ложна и, безусловно, поверхностна. Ибо в своих «Светских проповедях», опубликованных сто лет назад, Кольридж дополнил вышеупомянутое замечание, сетуя на «долгое и зловещее затмение философии, узурпацию этого почтенного имени физическим и психологическим эмпиризмом и отсутствие ученой и философской публики». Между философской публикой и философствующей толпой существует такое же различие, как между «публикой», которая читает, скажем, Седлака, и «толпой», которая читает, скажем, мистера Г. Уэллса. Мистер Уэллс — популярный философ; но это явно не то же самое, что писатель, который пытается сделать философию популярной.

Был ли Карлейль пруссаком? — В International Journal of Ethics мистер Герберт Стюарт делает рыцарскую попытку избавить Карлейля от недавно предъявленного ему обвинения в том, что он был пруссаком. Милитаристский пруссачество, говорит он, покоится на постулате, который наполнил бы Карлейля ужасом, а именно на постулате, что автократия должна быть организована для войны. Я не удовлетворен, однако, тем, что Карлейль был бы наполнен чем-то иным, кроме восхищения. Правда, он не принял прусскую ошибку отождествления Силы с Правом. «Является ли арифметика, — спрашивал он, — вещью, более установленной Вечностью, чем законы справедливости?» Могла ли Справедливость или Право, следовательно, варьироваться в зависимости от количества Силы, находящейся в их распоряжении, — дедукция, неизбежная из прусской гипотезы? С другой стороны, нельзя сказать, что Карлейль был в равной степени свободен от более тонкой ошибки пруссачества — предположения, что Сила может быть накоплена только Правыми средствами. Сила, говорил он по сути, будучи атрибутом Бога, может быть получена человеком только в результате какой-то добродетели. Следовательно, ее обладание предполагает обладание соразмерной добродетелью, и человек Силы в этой мере является также человеком Права. Эта тонкость привела Карлейля в странную компанию для морального фанатика, которым он был. Она привела его к прославлению Фридриха Великого и к оправданию преступления Фридриха против Силезии. Она привела его к презрению к Франции и к защите рабства в Вест-Индии. Мистер Стюарт должен сделать выбор между Карлейлем как запутанным этическим философом и Карлейлем как пруссаком. Если он не был последним, он был первым.

Ницше для Германии? — Ницше, как нам говорят, читают в Германии как никогда раньше. Несомненно, что Ницше в Германии до войны воспринимался, если вообще воспринимался, в неправильном смысле. Немцы сделали с ним в точности то, что толпа везде делает с сатириком; они проглотили его похвалу и проигнорировали его предупреждения. Он все еще, однако, скорее опасность, чем спаситель для послевоенной Германии, хотя бы по той причине, что его словарный запас по большей части милитаристский. Культура обычно представляется Ницше в терминах борьбы, и тихий голос совершенства слышен только в тишине его воинственных предложений. Теперь, когда Германия начала перечитывать Ницше, будет ли она читать его более разумно, чем раньше? Не является ли критика Ницше необходимым условием безопасного чтения его — в Германии? Существуют, несомненно, авторы, которые наиболее опасны для нации, в которой они появляются. Руссо был особенно опасен для Франции. Уитмен враждебен американской культуре. Доктор Джонсон был бичом для английской мысли. И Ницше, вполне возможно, является благословением только вне Германии. Искусство и мысль, принято говорить, выше национальности и выше расы; и из этого следует, что это лишь счастливая случайность, когда великий писатель или мыслитель особенно подходит нации, в которой ему довелось родиться. Он обращен к миру — почему его послание должно быть специально адаптировано к языку и людям его происхождения? Нация идет на риск, акцентируя как свое собственное доктрины великих людей, которые случайно появляются среди нее. В равной степени нация рискует упустить своего настоящего избранника, если она не изучает всех великих людей мира. Шовинизм, будь то по выбору или по исключению, всегда опасен. Мы должны брать хорошее там, где находим его.

Ницше во фрагментах. — Английский ум легко «отвратить» от предмета, и особенно легко от такого неприятного предмета, как Ницше; и известно, что он может оставаться в этом состоянии столетие или дольше. Некоторым из наших величайших мыслителей и писателей приходилось ждать долгое время своих читателей, и к тому времени, когда английский ум приходил в себя, они часто были уже совсем мертвы. Вероятно, то же самое будет и с Ницше. Имея правдоподобное оправдание для того, чтобы быть «отвращенными» от Ницше, которое предоставила война, английские интеллектуальные классы — заметьте, я не говорю интеллектуальные английские классы, ибо таких нет — будут продолжать игнорировать Ницше, пока он не будет вытеснен, как я полагаю, он будет вытеснен в скором времени. Психоанализ взял на себя изрядную долю Ницше, и вполне возможно, что перечитывание индийской философии в свете психоанализа соберет большую часть остального.

Тем не менее, оставшиеся фрагменты будут стоить того, чтобы их сохранить, поскольку, несомненно, это будут фрагменты гиганта мысли. Как Гераклит представлен небольшой коллекцией афоризмов, каждый из которых настолько сконцентрирован, что одного хватило бы для оснащения обычного человека для интеллектуальной жизни, Ницше будущего может быть заключен в очень небольшой том, главным образом афоризмов. Он стремился, говорил он, сказать в одном предложении то, что другие писатели говорят в книге, и он характерно добавил, что стремился сказать в предложении то, что другие писатели не говорили в книге. И он очень часто преуспевал. Эти успехи — его реальный вклад в собственное бессмертие, и они, я думаю, обеспечат его. Я бы посоветовал доктору Оскару Леви подготовить такой том без промедления. Может случиться так, что Ницше снова будут читать целиком, хотя я сомневаюсь в этом; но, в любом случае, такой том, какой я имею в виду, послужил бы либо для того, чтобы заново представить его, либо для того, чтобы достойно похоронить его смертную часть.

Я не могу, однако, по-настоящему поверить, что Ницше вот-вот начнут читать, как никогда прежде, в Германии. Доктор Леви заверил нас, по сообщению берлинского книготорговца, что это было указано в продажах Ницше в Германии; но желаемое выдавалось за действительное из очень малого факта. Ницше был, прежде всего, великим героем культуры; как критик искусства он не был превзойден никем. Но есть ли какой-то призыв к культуре в Германии, находящейся в таком положении, в каком Германия находится сегодня? Я здесь только литературный обозреватель. С динозаврами и другими монстрами международной политики я не могу быть в близких отношениях. Мое мнение, тем не менее, основанное на моем собственном материале, заключается в том, что Германия вряд ли возобновит погоню за культурой там, где она прервала ее после 1870 года, или, по сути, вообще будет преследовать культуру. И причина моего мнения в том, что Россия слишком близка, слишком доступна и, прежде всего, слишком заманчива для немецкой алчности. Подумайте, что близость к Германии — к Германии, отрезанной от западного мира — коммерчески сочной страны, такой как Россия, действительно означает. Немцы — люди, даже если они не недочеловеки, и искушение Эльдорадо у их дверей окажется более соблазнительным, чем призыв муэдзина прийти к культуре, прийти к культуре. Ницше на одной стороне, призывающий их к духовным завоеваниям, будет встречен большими барышниками, призывающими их, с другой стороны, к коммерческим завоеваниям. Кто может сомневаться, какой призыв будет сильнее? Германия отказалась слушать Ницше после 1870 года, когда он говорил с ними как живой; они тем более вряд ли будут слушать голос из мертвых после 1918 года. Поразмыслив, я бы посоветовал доктору Оскару Леви опубликовать свой том сначала в Германии. Ибо там он показал бы одним сатирическим штрихом, что ни одна страна не нуждалась в этом так сильно.

Конец художественной литературы. — Художественная литература в наши дни, как нам говорят, уже не та, что была раньше. Нам говорят, что это современный университет. Это, безусловно, очень услужливая среда. Но именно по этой причине она так же обманчива, как и услужлива. Она легко воспринимает впечатления, легко адаптируется к любому виду материала и принимает по команде любое настроение. Но именно потому, что она делает эти вещи, эффекты, которые она производит, преходящи. Легко пришло, легко ушло; и если, как было сказано, художественная литература — это университет современного читателя, то это школа, в которой он учится всему и забывает все. Будучи современным, каким я являюсь, и будучи полным надежд на современность, я не могу думать, что преобладание художественной литературы, даже такой, какая пишется сегодня, — хороший знак; и когда мы видим, что она никуда не ведет, что люди, которые читают ее много, никогда не читают ничего другого, и что это интеллектуальный тупик, наша тревога по поводу этого феномена становится еще больше. Какие умы мы ожидаем развить на диете из сорока частей художественной литературы на две части всех остальных форм литературы? Предполагая, что бесплатные библиотеки являются продолжением школьного образования для публики, какова их ценность, если единственные уроки, которые в них усваиваются, — это уроки художественной литературы? Я не буду останавливаться на очевидном разочаровании, которое эти цифры представляют для каждого серьезного писателя, ибо влияние на читателей должно быть хуже.

Критерии культуры. — Подавление проявления чувств, или, лучше, контроль над проявлением чувств, — это первое условие мысли, и только те, кто стремился писать с изученной простотой, изученной ясностью и изученной отстраненностью, осознают то количество чувств, которое должно быть приучено спокойно бежать в упряжке. Современная неспособность (по сравнению с успехом греков) признать чувство существенным элементом ясности и остальных достоинств литературной формы обусловлена избытком художественной литературы. Просто потому, что художественная литература выражает все, она на самом деле не впечатляет ничем. Ее чувство испаряется так же быстро, как и просачивается. Ощущение, тем не менее, приятно, ибо читатель, кажется, становится свидетелем подлинного чувства, подлинно выражающего себя; и он забывает, что то, что верно для человека, вероятно, верно и для книги, что чем более явны, очевидны и продемонстрированы чувства, тем более поверхностными, нереальными и преходящими они, вероятно, являются. Как холодный факт, во время войны было ясно показано, что именно наши самые «страстные» романисты были нашими наименее патриотичными гражданами. Я не называю имен, поскольку они известны всем.

Культуру я определяю как, среди прочего, способность к тонкому различению слов и идей. Эпиктет сделал различение слов основой морального воспитания, и вполне верно, что каждая стадия морального прогресса обозначается степенью нашего восприятия значения слов. Скажите мне, какие слова представляют для вас особый интерес, и я скажу вам, в каком классе мировой школы вы находитесь. Скажите мне, что для вас значат определенные слова, и я скажу вам, что вы значите для мира мысли. Одно из самых тонких слов и одно из ключевых слов культуры — простота. Можете ли вы различить естественную простоту и изученную простоту, между Природой и Искусством? На вид они неразличимы, но в действительности они разделены эонами; и всякий, кто научился различать их, имеет право считать себя на пути к культуре. Оригинальность — еще одно ключевое слово, и его тонкость может быть подсказана парадоксом, который был общим местом среди греков; а именно, что самые оригинальные умы стремятся скрыть свою оригинальность, и что мастер-умы преуспевают. Сравните этот совет совершенной оригинальности с советами, даваемыми в наши дни, в которых цель оригинальности направлена на то, чтобы казаться оригинальным, — вы будете приведены тем самым лицом к лицу с еще одной ключевой идеей Культуры, отношением Внешнего вида к Реальности. Все эти упражнения в культуре элементарны, однако, по сравнению с мастер-проблемой «бескорыстия». Ни одно слово в английском языке не является более трудным для определения или более стоящим того, чтобы попытаться его определить. Где-то в своих вместительных складках оно содержит все идеи этики и даже, я бы сказал, религии. «Бхагавадгиту» (чтобы назвать только одну классику) можно суммировать этим словом. Долг — лишь бледный эквивалент его. Я осмелюсь сказать, что всякий, кто понял значение «бескорыстия», недалеко ушел от понимания цели человеческой культуры.

Судьба скульптуры. — Арт-критик The Times, заметив, что «публика почти не смотрит на скульптуру в Академии или вне ее», мистер Джон Твид, сам выдающийся скульптор, теперь выразил публичное сетование, соглашаясь с ним. Скульптура сегодня, говорит он, — это искусство без аудитории; и он цитирует бельгийского художника, который сказал ему, какими героями должны быть наши современные скульпторы в этой стране, чтобы продолжать свою работу перед лицом единодушного пренебрежения. Неясно, однако, не заслуживают ли скульпторы сегодняшнего дня в полной мере той участи, к которой они теперь оказались приговорены. В экономике искусств, или, если предпочтительнее эта фраза, в стратегии эстетики, ничто не является более необходимым время от времени в каждом из искусств, чем иконоборец — под которым я подразумеваю не просто разрушителя, а творца новых форм. Такой пионер по необходимости немного груб по отношению к своим непосредственным предшественникам и к тем из своих современников, которые являются овцами. Но в конце концов, тем не менее, если они только примут и признают его, он возродит их искусство для них. Но в случае со скульптурой два таких иконоборца, как те, что недавно появились — мистер Эпштейн и покойный Годье-Бжеска, — были мгновенно атакованы не публикой, а своими современниками и замурованы в пренебрежении, гораздо более полном, чем то пренебрежение, которое получила скульптура в целом. Как раз когда казалось, что они могут вот-вот пробудить общественный интерес к резным формам, остальные скульпторы поспешили заставить их замолчать, вследствие чего в этот момент буквально нет никого, кто занимался бы скульптурой, к кому интеллигентная публика проявляла бы малейший интерес. Как скульпторы обращались со скульптурой, так публика теперь обращается со скульпторами. Это красивая штука кармы.

Слишком умные. — Пренебрежение не значит ровным счетом ничего; успех — лишь вопрос времени для всего, что является подлинной классикой. С другой стороны, намеренно навлекать на себя пренебрежение, сочиняя для немногих, означает идти на риск заслужить его еще больше. Тот, кто хвастается тем, что пишет для литературного кружка, рано или поздно обнаруживает, что пишет для кружка внутри кружка, а в конечном итоге — лишь для самого себя. Иначе и быть не может. Если путь классики идет от одного ко многим, то путь романтика — от многих к одному; и чем искреннее последний является романтиком, тем скорее он достигает конца своего пути. Свертывание целей, к которому это приводит, уже очевидно по череде произведений ведущих авторов Little Review. Они становятся все умнее и умнее и, одновременно с этим, все непонятнее. Меня поражает остроумие такого писателя, как мистер Уиндем Льюис, и еще больше — остроумие мистера Джеймса Джойса. Но в обоих случаях я чувствую, что все больше запутываюсь, прихожу в недоумение и испытываю отторжение. Неужели, спрашиваю я себя, они пишут не для таких читателей, как я? Тогда их круг должен сужаться, ведь я один из многих, кто раньше читал их с удовольствием. И кого они приобретают, теряя нас? Стали ли их новые читатели более глубокими, пусть их и меньше, и стоят ли они того больше, чем мы — в силу своей численности? Но я отказываюсь принимать благоприятные ответы. Дело в том, что авторы Little Review становятся слишком умными даже для своего кружка и скоро будут читаемы только друг другом или самими собой.

Характерный пример можно найти в первой главе нового романа мистера Джеймса Джойса «Улисс». Вот как он начинается:—

Величественный, пухлый Бак Маллиган появился с лестницы, неся чашу с мыльной пеной, на которой крест-накрест лежали зеркало и бритва. Желтый халат, не подпоясанный, мягко развевался позади него в утреннем воздухе. Он поднял чашу высоко над головой и нараспев произнес...

Очевидно, что такой отрывок был написан не без долгих раздумий, и если бы мысль была искусством, его можно было бы назвать художественным. Но мысль не только не является искусством, цель искусства — скрывать мысль. В своем совершенстве искусство неотличимо от природы. Бросающаяся в глаза продуманность процитированного отрывка, следовательно, является возражением против него; тем более что она провоцирует проверку, которую не в состоянии выдержать. Вынужденный «задуматься» над тем, что говорит автор, читатель сразу обнаруживает, что отрывок не выдерживает осмысления. Он спрашивает, например, откуда Бак Маллиган пришел с лестницы; как ему удалось сбалансировать скрещенные зеркало и бритву на краю чаши — и, в особенности, неся их высоко над головой; и что это был за мягкий воздух, который поддерживал полы мужского халата. На эти вопросы, намеренно спровоцированные показной тщательностью автора, либо нет ответа, либо его невозможно получить, не затратив больше усилий, чем стоит сама деталь. Короче говоря, отрывок страдает от того, что нацелен на сужающийся литературный кружок; и, полагаю, он удовлетворяет только самого автора, который один владеет всеми его секретами. У мистера Джеймса Джойса когда-то были задатки великого писателя — не популярного, но классического. Чтобы стать тем, кем он был, ему нужно было раскрыться, упроститься, скрыть свою изощренность, писать все больше для мира. Но сначала в Egoist, а теперь в Little Review его направляли культивировать свои недостатки, свои ограничения, свои пеленки гениальности, в результате чего он находится под непосредственной угрозой блестящего провинциализма.

Дань уважения Проперцию. — «Дань уважения Проперцию» мистера Эзры Паунда привлекла внимание американского профессора латыни на страницах американского журнала Poetry. Профессор Хейлс возмущен попыткой мистера Паунда сделать Проперция понятным, а не просто доступным современному английскому читателю, и во имя учености он умоляет мистера Паунда «отбросить маску эрудиции» и признать себя не более чем поэтом. С некоторыми буквальными критическими замечаниями профессора Хейлса невозможно не согласиться. Выступая от имени академических кругов, он часто прав. Но во имя гуманизма жизни, искусства, литературы, какое, в конце концов, имеет значение, что мистер Паунд написал «Punic» с заглавной буквы, когда имел в виду строчную, или что он забыл о существовании Марциева акведука? Мистер Паунд не ставил перед собой цели сделать буквальный перевод Проперция. Он поставил перед собой цель создать на английском языке своего рода поэтическое перевоплощение Проперция, «дань уважения» Проперцию, которая приняла бы форму превращения его в нашего современника. И, во-вторых, любая критика, основанная на тексте Проперция, недействительна, если она не сопровождается восприятием психологических качеств Проперция в том виде, в каком он жил. Но профессор Хейлс, очевидно, лишен чувства этого высшего рода критики, ибо он жалуется, что в тексте Проперция «нет и намека» на «определенные декадентские смыслы», которые приписывает ему мистер Паунд. Разве нет? Принимая декаданс в его современном американском значении, можно сказать, что Проперций полон им. Ни один литературный критик, привыкший читать между строк автора, будь то латынь, греческий или английский, не может усомниться в свидетельстве своих натренированных чувств, что разум, стоящий за текстом Проперция, был разумом, который профессор латыни Чикагского университета назвал бы декадентским, если бы только он выражал себя по-английски. Тот факт, что Проперций был поэтом-современником Овидия, что он писал о жизни роскошной Римской империи как человек, который привычно жил ею, что он писал о любви и о своих собственных приключениях, вполне достаточен, чтобы доказать, что он был дитя своего века; и если его век был, а он несомненно был, декадентским в профессорском смысле, Проперций, мы можем быть уверены, разделял его декаданс. Я не говорю, как можно заметить, и, думаю, мистер Паунд не сказал бы, что разделять декаданс и сочувствовать ему — это то же самое, что быть декадентом самому. Что, по сути, отличает Проперция, так это его эстетическая реакция против декаданса, против того самого декаданса, в котором он был воспитан и которому симпатизировал. Но это не означает признания того, что в нем «нет ни намека на определенные декадентские смыслы». Напротив, он вряд ли мог бы стать эстетической реакцией на декаданс, не привнеся в свои стихи больше, чем намек на определенные декадентские смыслы. По сути, Проперций — это компендиум Римской империи на ее переломном этапе в лучших умах. Задолго до того, как история с ее медленной последовательностью событий доказала грубым чувствам человечества, что Империя была моральной и эстетической ошибкой, Проперций открыл этот факт для себя и записал свое суждение в эстетической форме своих изысканных стихов. Но он должен был пройти через декаданс, чтобы прийти к своему окончательному суждению; и, действительно, как я уже сказал, его стихи свидетельствуют об этом. Профессор Хейлс был введен в заблуждение размышлениями Проперция, его привычкой сублимировать свой опыт, его критикой декаданса. Но это размышление было лишь сопровождением, или, скорее, следствием образа жизни Проперция; оно не делало, как не делает и сегодня, невозможным или даже невероятным образ жизни, находящийся в резком контрасте с размышлениями о нем.

Мистер Паунд и мистер Уиндем Льюис на публике. — Мистер Эзра Паунд уже несколько месяцев является «иностранным» или изгнанным редактором Little Review; и я заключаю из характера материалов, что он практически захватил большую часть пространства. Серия писем и несколько рассказов мистера Уиндема Льюиса; письма, рассказы и стихи мистера Паунда; то же самое, то же самое, то же самое других — позвольте сказать, лондонских? — писателей — являются доказательством того, что должность мистера Паунда — не синекура. Он поставляет товар. Цель Little Review, как определено без малейшей попытки камуфляжа редактрисой (то есть настоящим американским директором предприятия), — публиковать статьи, рассказы, стихи и рисунки чистого искусства — что бы это ни значило. От них не требуется, чтобы они были правдивыми — или ложными; чтобы они имели смысл — одинарный или двойной; чтобы они были связаны с жизнью — или фантазией. На самом деле, от них не требуется ничего, кроме того, чтобы они были искусством, просто искусством. Менее явно, но с тем же эффектом, и мистер Паунд, и мистер Уиндем Льюис подписываются под той же формулой. Они тоже гонятся за искусством, только за искусством. Но в других отношениях они определяют себя более четко. От мистера Уиндема Льюиса, например, я узнаю, что цель художников Little Review — отделить себя от толпы. Искусство, по-видимому, действительно состоит в этой дифференциации или самообособлении. Все, что воздвигает пропасть между вами и стадом и тем самым «выделяет» вас, есть и должно быть искусством именно из-за этого эффекта. А мистер Паунд развивает доктрину дальше, настаивая на том, что единственное, что имеет значение в отношении толпы, — это избавление от нее индивидуумов. Искусство, короче говоря, — это открытие, поддержание и культивирование индивидуумов.

Мы все слышали об этой доктрине; и нет сомнений, что она очень соблазнительна. Но для кого? Ранее уже отмечалось, что Ницше часто привлекал именно тех людей, от которых меньше всего можно было ожидать отклика; или, скажем так, тех, кто меньше всего должен был на него откликаться — слабовольных, моральных имбецилов, у которых не хватало интеллекта даже на то, чтобы быть эффективными рабами. Именно они, как обнаружил Ницше, слишком часто оказывались тем типом людей, которых привлекала его мускулистая доктрина Воли к власти. То же самое происходит и с доктриной индивидуальности. Среди ее последователей есть, конечно, те немногие, кто понимает ее; но большинство из них — это как раз те люди, которые своей преданностью доказывают свою личную потребность в ней. Индивидуальность для них — такой же культ, как здоровье среди больных; и следует заметить, что им также приходится очень заботиться о себе. Они никогда не должны общаться с толпой, они должны быть осторожны в том, что они «потребляют» в плане эстетики; они должны выбирать людей, места и вещи со всей деликатностью яичной скорлупы среди черепков. Прежде всего, они должны сохранять свое искусство чистым. Ни мистер Уиндем Льюис, ни мистер Эзра Паунд не принадлежат к этому классу эстетических валетудинариев. Оба они — крепкие люди с отличным пищеварением и большим запасом здравого смысла. Тем не менее, оба они, на мой взгляд, притворяются инвалидами и имитируют все хныканье и привередливость мнимых больных. Прочтите письма мистера Льюиса, например, в рассматриваемых здесь выпусках Little Review. Автор, очевидно, очень умный человек, с хорошим опытом и суждением о жизни, обладающий мощным стилем. Но он решил выставить себя ловким гимнастом слов с бесчисленными привередливыми причудами против того или иного, чтобы его не спутали с «толпой». И мистер Паунд находится в почти таком же состоянии. Какая в их случае в этом необходимость, спрашиваю я? В отличие от большинства других писателей, ни мистеру Льюису, ни мистеру Паунду нет нужды «культивировать» индивидуальность или окружать ее стенами и рвами поз. Ни у одного из них нет никакой нужды казаться умным, чтобы быть умным. Напротив, обоим нужно делать прямо противоположное — а именно, урезать свою слишком бурную индивидуальность до предела и раскрывать свою остроту ума, скрывая ее. Простота, как сказал Оскар Уайльд — он, конечно, только сказал это, он никогда по-настоящему не думал так, — это последнее прибежище сложности. И я заявляю мистеру Льюису и мистеру Паунду, что при чуть большей индивидуальности и чуть большей остроте ума их амбицией будет стать неотличимыми от толпы — ни своей индивидуальностью, ни своим остроумием. Им это не удастся. Индивидуальность и остроумие, как и убийство, всегда выходят наружу. Цель, однако, мудрого обладателя того или другого — скрывать это в более и более тонких формах здравого смысла и простоты.