«Замечания»

{Иллюстрация: ПРАВИЛЬНЫЙ ТИП ПОДПИСЧИКА.}

Я хочу сказать, что эта страна покоится на великом, прочном фундаменте старых, оплативших подписку подписчиков. Они — невидимое, скалистое место отдыха для ослепительной надстройки и тонкого, остроконечного шпиля. Получим ли мы новый пресс или новое платье, нового автора или новое полотенце для печатников, мы должны рассчитывать на старого подписчика; ибо новый — непостоянен, и когда какая-нибудь другая газета даст ему книгу большего размера или в более красной обложке, он может покинуть наш стандарт. Он жаждет мясных горшков и новых лобзиков других газет. Он быстро устает от неизменно хорошей газеты, где нет шанса выиграть городской участок или оловянный рудник в Монтане.

Давайте же, братья по перу, держаться за старого подписчика, как он держался за нас. Давайте скажем ему в этот приближающийся сочельник: «Сын мой, ты всегда со мной, и все мое — твое. Было справедливо, что мы должны веселиться, что этот, твой брат, который много лет был подписчиком нашего подлого современника, снова жив и в период просветления подписался на нашу газету; но, в конце концов, мы бы не пошли к нему, если бы хотели занять доллар. Помни, что ты по-прежнему пользуешься нашим доверием, и когда нам понадобится хороший человек, чтобы подтвердить наш вексель в банке, ты обнаружишь, что твое имя в нашей памяти всегда свежо и зелено».

Оглядываясь назад, я поражен количеством материала, который успешно изложил, и все же ощущается нехватка идей. Некоторые писатели не использовали бы слово «нехватка» в этом месте, не зная предварительно его значения, но я не такой. Есть тысячи слов, которые я сейчас использую свободно, но не смог бы, если бы отложил это до тех пор, пока не выучу их значение. Думаю, робость сдерживает многих наших авторов. Многие более робки в использовании больших слов, чем в использовании чужих идей.

Один мой друг хотел написать книгу, но у него не было времени. Поэтому он спросил меня, не сделаю ли я это за него. Он был очень литературным, сказал он, но бизнес отнимал у него все время, поэтому я спросил, какую книгу он хочет. Он сказал, что хочет смешную книгу, с картинками и в синей обложке. Я сразу увидел, что у него прекрасный литературный вкус и тонкая проницательность, но, вероятно, нет времени дать им полный ход. Я спросил его, сколько, по его мнению, стоит написать такую книгу. «Ну», — сказал он, он всегда полагал, что я сам получаю от этого удовольствие, но если я думаю, что должен получить оплату, он готов платить столько же, сколько платил за другие свои тексты — десять центов за фолио.

Его состояние составляет 50 000 долларов, потому что у него есть документальное подтверждение того, что человек, заработавший такую сумму на дохлых свиньях, имел несчастье быть его отцом, а затем умереть.

Было великим триумфом родиться при таких обстоятельствах, и все же молодому человеку не хватает умственной выносливости, необходимой для того, чтобы знать, как успешно есть обычную кашу с молоком в таком низком ключе, чтобы не встревожить полицию.

Я использую этот инцидент скорее как иллюстрацию, чем что-либо еще. Он иллюстрирует, как что угодно может быть успешно введено в статью такого рода, не имея к ней никакого отношения.

Мне нравится заканчивать серьезное эссе или трактат каким-нибудь юмористическим инцидентом, как тот клоун в цирке на Западе прошлым летом, который шутил на протяжении всего представления весь день, пока двое или трое детей не впали в конвульсии, а ипохондрия, казалось, воцарилась в палатке. Вдруг его осенила блестящая идея. Он залез на трапецию, упал и сломал шею. Он был полон решимости заставить эту аудиторию смеяться, и в конце концов сделал это. Каждый почувствовал, что был вознагражден за хлопоты похода в цирк.

Моя собака.

У меня в жизни было довольно много собак, но все они теперь мертвы. Вчера вечером я посетил свое собачье кладбище — как раз между сумерками и началом вечера. На крышке коробки из-под печенья, которая стоит в изголовье маленького холмика, окаймленного золотарником и бутылками из-под солений, праздный человек все еще может прочитать эти строки, выведенные красным мелом дрожащей рукой:

МАЛЕНЬКИЙ КОСЦЮШКО, — НЕ МЕРТВ, — А ДЕРНУТ ОТСЮДА по требованию. S.Y.L. (Увидимся позже.)

Я не знаю, почему его назвали Косцюшко. Мне все равно. Я знаю только, что его маленькая могила стоит там, пока сумерки сгущаются, а шумные ветры шумят.

Вы спрашиваете, почему я здесь один и без собаки в этом утомительном мире?

Я расскажу вам, в любом случае. Это не займет много времени, и, возможно, мне станет легче:

Косцюшко пришел ко мне однажды зимней ночью, без багажа и неопознанный. Когда я открыл дверь, он вошел так, будто оставил что-то внутри по ошибке и вернулся за этим.

Он прожил с нами два года в качестве сторожевой собаки. В некотором смысле он был хорошей сторожевой собакой. Если бы он следил за другими людьми с той же неумолимой тщательностью, с какой следил за мной, я мог бы чувствовать его смерть острее, чем сейчас.

На второй год, когда маленький Косцюшко был с нами, я однажды сбрил бороду в городе, надел чистый воротничок и всячески замаскировался, намереваясь удивить жену.

Косцюшко сидел на крыльце, когда я вернулся. Он посмотрел на меня так, как смотрит кассир банка, когда газетчик заходит обналичить подозрительно большой чек. Он не узнал меня. Я сказал: «Косцюшко, ты забыл голос своего хозяина?»

Он саркастически улыбнулся, демонстрируя свое великолепное богатство пасти, но все еще сидел там, как будто приклеил свой хвост к ступенькам и не мог его оторвать.

Поэтому я отказался от формальности входа через парадную дверь и пошел к решетке с другой стороны дома, но Косцюшко был там, когда я прибыл. Кухарка, увидев незнакомца, крадущегося вокруг усадьбы, подбодрила Косцюшко, чтобы он подошел и полакомился частью моей ноги, что он и сделал. Действуя по этой подсказке, я пошел в сарай. Я не знаю, почему я пошел в сарай, но почему-то в доме не было ничего, что я хотел бы. Когда человек хочет побыть один, нет места лучше хорошего, тихого сарая для размышлений. Поэтому я вошел в сарай, примерно за три фута до Косцюшко.

{Иллюстрация: БОЙ.}

Заметив лестницу, я поднялся по ней бесцельно, примерно по четыре ступеньки за раз. Что произошло, когда мы попали на сеновал, я сейчас не помню, только то, что мы с Косцюшко некоторое время резвились там в сене. Иногда я оказывался сверху, а потом он забирал всех делегатов, пока, наконец, я не схватил вилы, и свобода закричала, когда Косцюшко упал. Я завернулся в старую конскую сетку и вошел в дом. Часть моей одежды была позже найдена в сене, а врач выковырял часть моей персоны из челюстей Косцюшко, но не настолько, чтобы мне это помогло.

Всего у меня было одиннадцать собак, и все они умерли насильственной смертью, уйдя из мира совершенно не готовыми к смерти.

Живописный пикник.

Железные дороги сделали страну Скалистых гор знакомой и прилегающей, я могу сказать, ко всему миру; но мрачный каньон, голая и почерневшая скала, бархатный парк и снежная, безмолвная вершина, которая вечно покоится на мягком синем небе, всегда новы. Пенистая зелень потока кружилась мимо гигантских стен могучей крепости природы, возможно, мириады лет, и звезды веками смотрели в великое сердце земли, где серебряная нить ручьев, тысячи футов внизу, терпеливо вырезала темный каньон, где обитают орел и торжественное эхо.

Я сказал это джентльмену из Ледвилла некоторое время назад, когда мы карабкались на холм Кеноска, между каньоном Платт и Южным парком, по железной дороге Южного парка и Тихого океана. Он сказал, что это может быть правдой в некоторых случаях и даже более того, возможно, полностью завися от того, будет ли это так или нет.

Я не верю в этот момент, что он полностью понял меня. Он был всего лишь миллионером, и его душа, весьма вероятно, никогда не трепетала и не волновалась от таинственной музыки, которую природа дарит своему ребенку-поэту.

Он мог говорить часами о порфировых стенах и контактных жилах, серой меди и рубиновом серебре, сульфидах и железном колчедане, но когда мой глаз загорался величественной красотой этих вечных бастионов, а голос немного дрожал от благоговения и удивления; в то время как мое сердце трепетало и волновалось посреди красноречивого золотого безмолвия природы, этот человек сидел там, как этрусская ветчина, и отказывался трепетать или волноваться. Он был самым неудовлетворительным трепетным и волнующим существом, которое я встречал за последние годы.

На высоте более 10 000 футов над уровнем моря, по Фаренгейту, Южный парк, длиной в сто миль, окруженный крутыми горами или зелеными и пологими предгорьями, предстал перед нами. В чистом, неподвижном воздухе, за сто миль, в Пуэбло, я мог слышать вексель и грабительскую ипотеку, приносящую три процента в месяц. Воздух был настолько спокойным и невозмутимым, что мне показалось, будто я слышу, как тринадцатый взнос по акции в Ледвилле трудится на дне двухсотпятидесятифутовой шахты.

Воздух Колорадо настолько чист, что люди в Нью-Йорке в нескольких случаях слышали глухой гул работы по оценке так далеко, как в стране Сан-Хуан.

В Комо, в парке, я встретил полковника Веллингтона Уэйда, герцога ранчо «Грязная женщина» и парикмахера экстра-класса для старого Стэнд-ап-энд-Яула, вождя Пьебитеров.

Полковник Уэйд — реформированный лектор по трезвости. Я зашел в его лавку, чтобы побриться, но его не было. Я чувствовал запах масла для волос через замочную скважину, но полковника не было в его обитом плитами эмпориуме. Он готовил очередную лекцию о трезвости и в тот момент изучал привычки своего противника в соседнем джинном дворце. Я сел на ступеньки и пожирал глазами прекрасный пейзаж, пока он не пришел. Затем я сел в кресло, и он завис надо мной, рассказывая об эссе, которое написал о чаше с вином. Его аргументы были не такими сильными, как его дыхание. Я попросил его не дышать в другую сторону некоторое время и дать мне протрезветь. Позже я узнал, что, хотя его нос был красным, его эссе — нет.

Он брил меня несколько минут, а потом правил бритву на своем дыхании и начинал снова. Думаю, он, должно быть, мариновал свои легкие в алкоголе. Я никогда в жизни не встречал более выраженной симфонии джин-коктейля и исследования колбасы болонья.

Думаю, сэр Вальтер Скотт имел в виду полковника Уэйда, когда сказал: «Дышит ли человек с душой столь мертвой?» Душа полковника Уэйда, возможно, и не была мертва, но она определенно не обладала идеальным здоровьем.

На следующий день я перебрался через горы в Брекенридж, поднялся на две мили перпендикулярно в небо, ехал один день на специальном поезде, на следующий день на дрезине, а на следующий — на узкоколейном паровозе. Увидел всю красоту страны под присмотром суперинтенданта Смита, перебрался в Буэна-Виста, получил застой в позвоночнике и хорошо провел время в целом. Вы можете уехать из Денвера утренним поездом и увидеть достаточно дикой, грандиозной, живописной прелести до ужина, чтобы сохранить ее в своем сердце и повесить на стены памяти, чтобы хватило на всю вашу занятую, монотонную жизнь, и это тоже хорошее вложение.

Таксидермия.

Это название происходит от двух греческих слов, которые означают «устройство» и «кожа», так что древние греки, несомненно, рассматривали таксидермию как оригинальную игру с кожей того периода. Таксидермия не процветала в Америке до 1828 года. В то время англичанин по имени Скаддер основал музей и общее хранилище для обитых мебелью зверей.

С тех пор искусство продвинулось довольно быстро. Чтобы правильно заниматься таксидермией, требуется тонкий вкус и близкое изучение самого предмета при жизни, сродни требованиям, необходимым для успеха в качестве скульптора. Я видел таксидермированных животных, которые никого бы не обманули. Я вспоминаю сейчас, особенно, горного льва, набитого после смерти человеком, который не сделал это предметом тщательного изучения. Лев был представлен в приседающей позе, с открытыми челюстями и красными деснами. Шло время, год сменял год, а лев продолжал приседать. Его хвост стал менее буйным и обвис, как наемный рабочий в жаркий день. Его десны стали менее огненно-красными, а рыжеватая кожа висела на костях в свободном и расстроенном виде, как старая буйволиная шкура, брошенная на колени сварливой старой девы. Пауки плели паутину через его тусклые белые клыки. Мыши устраивали гнезда в его брюшной полости. Его стеклянный глаз безнадежно косил, а моль оставила его лысым на животе. Он был печальным комментарием к чрезвычайно преходящей природе всех земных вещей и пустоте набитого зверя.

У меня долгое время была чучело птицы, которое в большой степени показывало хитрость набивальщика. Оно доставляло мне много чистого удовольствия, потому что мне нравилось заставлять старых охотников смотреть на него и говорить мне, что это за птица. Они обычно не соглашались. Горькая и язвительная драка выросла из дискуссии по поводу этой птицы. Человек из Винегар-Хилл по имени Лайонс и некий субъект по имени Грязный Мерфи (ныне покойный) были в моем офисе однажды утром — мистер Лайонс в качестве свидетеля, а мистер Мерфи в своей великой специальности пьяного и дебошира. Мы только что закончили дело и только что сошли со скамьи, намереваясь снять судейскую мантию и подбросить угля в печь, когда внимание Грязного Мерфи привлекла птица. Он заявил, что это обычный «нырок с ненормальной головой», в то время как Лайонс утверждал, что это зимородок.

У птицы было тело утки, голова обычного орла и ноги шалфейной курицы. Эти части были подогнаны с большой осторожностью, а хвост каким-то образом нагружен свинцом, чтобы мощная голова не перевешивала птицу сзади. С этой «rara avis», говоря иностранным термином, я любил развлекать и поучать старых охотников, которые всю жизнь охотились за бесплатной выпивкой, и слушать, как они рассказывали, как убили сотни таких птиц на Падре в ранние времена или около горы Элк, когда страна была новой.

Так что Лайонс утверждал, что убил миллионы этих птиц, а Грязный Мерфи, который был известен как знаток томатных консервов и остатков пива в той стране, сказал, что до того, как железная дорога Юнион Пасифик попала в тот район, эти птицы кишели вокруг озер Хаттона и жили на рогатых жабах.

Чувства становились все более партийными, пока мистер Лайонс не сделал выпад в сторону Грязного Мерфи большой красной плевательницей, которую мне подарил Валентайн Бейкер, торговец заброшенной мебелью и шахтами. Мистер Мерфи затем огрел Лайонса по голове судейскими весами. Затем он ловко поймал кусок битуминозного угля лицом и упал на пол с тихим криком боли.

Я вызвал постороннего в качестве свидетеля, и после обеда оба мужчины были осуждены за нападение и нанесение побоев. Грязный Мерфи попросил о смене места рассмотрения дела на том основании, что я предвзят. Я сказал ему, что не позволяю ничему предвзято относиться ко мне, и продолжил дело.

Этот великий таксидермический шедевр привел к другим нападениям впоследствии, все из которых оказались прибыльными в небольшом масштабе. Мой преемник заявил, что птица была частью привилегий офиса, поэтому мне пришлось передать ее вместе с реестром.

У меня также была чучело ласки из Камминс-Сити, которое привлекало много внимания как в этой стране, так и в Европе. Она выглядела немного как ласка и немного как конная колбаса с волосами на ней.

Пути врачей.

«Врачи очень разные, я тебе скажу», — сказал мне на днях один старожил. — «Ты думаешь, что что-то знаешь о них, но ты все еще в пуху и цвете, и в детском саду жизни. Подожди, пока не пройдешь через то, через что прошел я».

«Где, например?» — спросил я его.

«Ну, не говоря уже о чем-то другом, просто посмотри на врачей, которые у нас были на войне. У нас в полку был врач, который выглядел так, будто знал так много, что это делало его несчастным. Позже я узнал, что до войны он держал своего рода приют для коров-подкидышей в Юте, и когда ему приходилось прописывать лекарство человеку, это, казалось, немного сбивало его с толку».

«Я упал с лошади в начале кампании и сломал ногу, помню, и он вправил кость. Он думал, что кость нужно вправлять как у курицы. Он сделал то, что называл хорошим сращиванием, но перелом был выше колена, и у него в голове засела коровья идея, которая поставила колено назад. Это было плохо».

{Иллюстрация: ОН ДАЛ МНЕ СИГАРУ.}

«Однажды я сказал ему, что он проклятый дурак. Он дал мне сигару и сказал, что я, должно быть, читаю мысли».

«Несколько недель наш полковник не мог ничего есть и, казалось, чувствовал себя желчным. Он не знал, в чем проблема, пока не пошел к врачу. Тот посмотрел на полковника несколько минут, осмотрел его язык и сразу сказал, что он потерял свою жвачку».

«Он много хвастался своей диагностикой. Он говорил, что хотел бы увидеть болезнь, которую не смог бы диагностировать одной рукой, связанной за спиной».

«Он всегда рассказывал мне, как реанимировал человека, которого повесили в городе Т—— в ранние времена. Его повесили по ошибке, казалось. Была темная ночь, и комитет бдительности очень спешил, имея еще одного человека, которого нужно было повесить на ранчо Грязной Женщины в ту ночь, и поэтому они ошибочно повесили тихого молодого парня из Иллинойса, которого отправили на Запад лечить случай бронхита. Он был в самом разгаре объяснений, когда главный вигилант выбил доску из-под него и сломал ему шею».

{Иллюстрация: ПОХОРОНЕН С ВОИНСКИМИ ПОЧЕСТЯМИ.}

«Вдруг кто-то сказал: "Боже мой, мы совершили нелепую ошибку. Парни, мы не можем быть слишком осторожными с повешением совершенно незнакомых людей. Еще несколько таких проколов, и люди из Штатов будут колебаться, приезжать ли сюда, чтобы обосноваться. Мы всегда утверждали, что это хорошая страна для бронхита, но если мы напишем в Иллинойс и расскажем родителям этого молодого парня факты, нам не стоит ждать большого исхода из Иллинойса в следующем сезоне. Док, ты не можешь ничего сделать для молодого человека?"»

«Тогда этот молодой врач шагнул вперед, говорит он, и положил колено на затылок мальчика, немного надавил, в то же время потянул голову назад с щелчком, который выпрямил шею, и молодой парень, который был в середине большого слова, что-то вроде "пренебрежения", когда бочка опрокинулась, закончил слово и продолжил объяснение. Врач сказал, что он прожил много лет и был любим и уважаем всеми, кто его знал».

«Врач всегда рассказывал о своих триумфах в хирургии. Он действительно спас много жизней, тоже, ближе к концу войны. Он делал это странным способом, тоже».

«Ему оставалось служить около одного года, и, с его лечением с одной стороны и враждебностью врага с другой, наш полк был истощен до пятисот человек. Все говорили, что мы не выдержим больше года. Однажды, однако, врач только что измерил человека для пластыря и осторожно положил окурок своей сигары на вершину красного порохового бочонка, когда произошло небольшое атмосферное возмущение, запах горелой одежды, и нашему полку пришлось подать заявку на нового хирурга».

«Жена нашего покойного хирурга написала, чтобы останки ее мужа были пересланы ей, но я сказал ей, что это будет очень трудно сделать, из-за характера несчастного случая. Я сказал, однако, что мы нашли верхний набор вставных зубов, застрявших в пальметто неподалеку, и похоронили их с воинскими почестями, установив над могилой большую доску, на которой были начертаны имя и возраст покойного и эта надпись:»

«Не мертв, но спонтанно распределен. Ушел встречать свою прославленную толпу пациентов. Пока, пока, суетный мир».

Рассеянный.

Я помню адвоката, который практиковал право на Западе много лет назад, который имел привычку набивать свою трубку латунными бумажными зажимами и пытался зажечь ее линейкой примерно дважды в день. Это было его обычное среднее значение.

Он говорил на неизвестных языках и считался полной и пересмотренной энциклопедией по всему, от тарифа на пенковую трубку до широты развилки Сумасшедшей Женщины к западу от Гринвича, и все же, если он шел на почту, он, вероятно, отправлял свой кошелек и осторожно приносил свое письмо обратно в офис.

Однажды он начал думать о доктрине Монро или внезапной и ужасной смерти Иуды Искариота и фактически потерял свой офис. Он ходил взад-вперед в течение часа, прочесывая город в поисках эфемерного офиса, который ускользнул от его внимания, пока он скорбел о шокирующей смерти Иуды или борьбе Ноя против малярии и влажной, поздней весны.

Мартин Лютер Брандт было имя этого эксцентричного юриста. Он встал ночью однажды, оделся и, сев на ночной поезд в той своей мечтательной манере, поехал в Денвер, сел на поезд Рио-Гранде утром и уплыл куда-то в старую Мексику. Он, должно быть, был в том же старом полукоматозном состоянии, когда уезжал, ибо совершил самую нелепую ошибку, посадив жену в поезд. Когда он прибыл в старую Мексику, он обнаружил, что привез чужую жену, а по какому-то странному недосмотру оставил свою дома с пятью детьми. Едва ли кажется возможным, что человек может быть настолько полностью поглощен глубокой задумчивостью, что ошибется в вопросе жены и пяти детей, но так было с Мартином Лютером. Мартин Лютер не мог назвать вам свое собственное имя, если вы спросили бы его внезапно, чтобы вызвать у него нервный шок.

Эта мечтательная, рассеянная, витающая в облаках болезнь порой бывает заразительна. Вскоре после того, как Мартин Лютер нагрянул в Мексику, среди местных жителей вспыхнула злокачественная форма глубокой задумчивости, за которой, по-видимому, последовала пугающая мания сомнамбулического толка. Однажды ночью группа мексиканских сомнамбул собралась вместе, и пока болезнь была в самом разгаре, они привязали Мартина Лютера к фронтону саманного курятника. Его душа, вероятно, в этот самый момент мечется где-то в пространстве, пытаясь отыскать вечнозеленый берег.

Один старый охотник, мой приятель, имел странную привычку бесцельно бродить повсюду, погрузившись в мысли о каком-то ином мире.

Я часто говорил ему, что однажды он об этом пожалеет, но он лишь смеялся и продолжал заниматься этой глупостью.

Прошлой осенью он увидел, как гризли зашла в пещеру в верховьях реки Платт, и отправился туда, чтобы убить её. Поскольку до сих пор он не вернулся, я уверен, что он по ошибке позволил себе запутаться в сторонах света и стал жертвой этой роковой глубокой задумчивости. Некоторые полагают, что та задумчивость была волосатой.

Удивительное влияние женщины.

«Женщина оказывает удивительное влияние на судьбы мужчин», — сказал на днях Вудтик Уильям, нежно подув на кусок золотоносной породы, а затем тщательно протерев его полой своего пиджака.

«Женщина в большинстве случаев кротка и терпелива, но если вы понаблюдаете внимательно в течение нескольких недель подряд, то заметите, что она, как правило, добивается своего обеими ногами».

«Я и сам немало изучал женскую натуру. Поэтому у меня было много возможностей сравнить обычного мужчину с обычной женщиной в плане того, как они цепляются за жизнь в нашем великом общем путешествии к могиле».

{Иллюстрация: «ПРОДОЛЖАЙ СВОЮ МОЛИТВУ»}

«Женщина сыграла немалую роль в моей собственной судьбе. Моя первая жена была крупной, сильной женщиной, которая вышла за меня замуж раньше, чем я успел это осознать. Она вышла за меня недалеко от Провоста, в былые времена. Её звали Лорена. Имя, казалось, не очень подходило к её цвету лица и фигуре в целом. Это было всё равно что назвать толстую женщину из музея Лилией. Лорена была женщиной с огромной силой воли. А ещё у неё были сильные запястья. Лорена была иностранного происхождения, с отрешенным взглядом и большими, мозолистыми красными руками. Вам следовало бы видеть, как она поддерживала порядок во время утренних молитв. У меня тогда в Юте был наемный работник, который имел склонность посмеиваться над нашим простым, доморощенным стилем религии. Поэтому я сказал Лорене, что немного боюсь, как бы Орландо Вупенко не вскочил внезапно, пока я молюсь, и не размазал мои мозги по кухонной плите или не устроил какую-нибудь другую заваруху, которая омрачила бы наши богослужения».

«Лорена сказала: "Не беспокойся, Уильям. Ты более успешен в молитве, а я более успешна в пресечении беспорядков. Ты продолжай свою молитву, а я буду поддерживать порядок"».

«Лорена однажды спасла мне жизнь весьма необычным способом. Будучи крупной, сильной женщиной, она, конечно, без сомнения, не раз оберегала меня от бед; но в тот раз это был совершенно очевидный случай».

«Я тогда работал на прииске Купон, прошел разведочную шахту на пару сотен футов и с переменным успехом вел штрек к боковой жиле. У нас работала дневная смена из шести человек: взрывали, поднимали породу и немного крепили. Я был старшим над бригадой, а восточный капитал предоставлял наличные, если позволите мне этот вульгарный термин».

{Иллюстрация: ЛОРЕНА ПОДСКАКИВАЕТ НА ДЕВЯТЬ ФУТОВ ВВЕРХ}

«Мы с Лореной были немного в ссоре несколько дней из-за её колкого замечания и моего ответа, в котором я бездумно упомянул её брата, отбывавшего в то время небольшой срок в Каньон-Сити, и который, если его жизнь будет пощажена, отбывает его до сих пор. Если я хотел заставить Лорену подскочить на девять футов вверх и заорать, мне достаточно было лишь насмешливо упомянуть историю её семьи, так что она злилась всё больше и больше, пока это не переросло в открытую вражду, и около полудня 13 сентября Лорена напала на меня с большим мясницким ножом и загнала в соседний округ. Она также сказала мне, что если я когда-нибудь вернусь в Провост, она разрубит меня пополам прямо между поджелудочной железой и карманом для часов и скормит курам».

«Я подумал, что если она так настроена, то я не вернусь. Мне было так больно и обидно, что я не останавливался, пока не добрался до Омахи. Там я узнал, как Лорена, став орудием в руках Провидения, спасла мою никчемную жизнь».

«Когда она вернулась домой и убрала свой мясницкий нож, прибежал человек и сообщил ей, что рабочие наткнулись на мощный приток воды и вся бригада на Купоне утонула, включая её мужа».

«Тогда до Лорены дошло, как она спасла меня, и впервые в жизни она разрыдалась. Люди, видевшие её, говорили, что её горе было ужасным. Слезы достаточно печальны, когда их проливает мужчина, но когда мы видим сильную женщину, согбенную горем, мы содрогаемся».

«Никто, кто никогда не бросал свою жену по её настоятельной просьбе, не может в полной мере осознать, какую боль и муку это причиняет. С тех пор я был женат много раз, но ощущения сегодня точно такие же, как в первый раз, когда я бросил свою жену».

«Как я уже сказал, женщина оказывает удивительное влияние на всю жизнь мужчины. Если бы у меня была возможность хоть немного изменить великое социальное устройство, я бы попросил женщин быть более внимательными к своим мужьям и, по возможности, менее суровыми. Я бы сказал женщине: будь человеком. Поднимись над этими мелкими тираническими замашками. Вместо того чтобы спрашивать мужа, куда он дел каждый цент, который вы ему дали, научитесь доверять ему. Внушите ему, что вы уверены в нем. Заставьте его думать, что вы уверены, есть у вас эта уверенность или нет. Не пытайтесь каждые десять минут принюхиваться к его дыханию, чтобы проверить, пил он или нет. Если вы будете продолжать это делать, вы точно загоните его в могилу пьяницы. Сначала он будет лгать, потом начнет использовать средства для освежения дыхания, а затем будет оставаться вне дома, пока не протрезвеет. Робкий молодой человек говорит: "Передайте, пожалуйста, гвоздику. Мне скоро пора домой". Мужчина, чья жена действительно с ним забавляется, говорит: "Ну, парни, спокойной ночи. Мне вас жаль". И уходит домой».

«Очень немногие мужчины имели такие возможности для наблюдений в брачных делах, как я, Уильям. Видишь ли, один мужчина судит обо всех женах в христианском мире по своей. Другой делает то же самое, и так далее. Но я сделал брак предметом изучения. Это стало делом всей моей жизни. Другие просто баловались им. Я изучил все его фазы и являюсь экспертом. Поэтому я говорю тебе, что женщина, так или иначе, либо хитростью и обаянием, либо грубой силой и неуклюжестью, совершенно точно будет оказывать чертовское влияние на бедного, слабого мужчину, и пока растет трава и течет вода, партнер, ты всегда будешь находить её распоряжающейся судьбами мужчины и его деньгами».

Поводы для благодарения.

Мы стремительно приближаемся к дате нашего великого национального дня благодарения. Еще один год почти пролетел на крыльях неутомимого времени.

С тех пор как мы в последний раз собирались за праздничным столом и разбрызгивали истинную сущность семейного индюка по скатерти, безжалостное время, не знающее усталости, отыскало добрых, правдивых и прекрасных, равно как старых, грешных и жестких, и возложило на них свою тяжелую руку. У нас нет более подходящей иллюстрации великой истины о том, что смерть предпочитает молодых и нежных, чем покойный индюк, с которым мы скоро будем иметь дело. Как тихо он лежит, скошенный в утренней заре жизни, чтобы устроить праздник янки.

Как он изменился! Некогда такой веселый и праздничный, теперь такой неподвижный, такой странно тихий и сдержанный. Как спокойно он лежит, с обнаженными конечностями, погруженными в зловещую атмосферу, подобно конечностям артиста хиппи-хопа с Вест-Сайда.

Скоро любитель-резчик вонзит блестящее лезвие в податливую птицу, и воздух наполнится начинкой и едва сдерживаемыми ругательствами. Индюк на День благодарения — мрачный юморист, и ничто так не радует его, как спрятать свой сустав в новом месте, а затем перевернуться и улыбнуться, когда ученик промахивается и вонзает нож в грудь близкого друга. Мало кто может сохранять хладнокровие перед гостями, когда им приходится доставать стремянку и снимать второй сустав и вилочковую косточку с люстры, пока люди смотрят на них.

И что принес нам прошедший год? Говоря с республиканской точки зрения, он принес нам огромный ком темно-синей тоски. Говоря с демократической точки зрения, он был весьма плодовит на почтовые отделения четвертого класса стоимостью от 200 долларов до 1,35 доллара в год. В политическом плане прошедший год был годом удивительных перемен. Многие за прошедший год впервые заняли государственные должности. Многие также ушли в холодный мир после прошлого Дня благодарения и серьезно задумались над великой проблемой, как вложить небольшое количество реального пота в простые продукты питания.

Многие, кто считал жизнь политика жизнью с дорогой едой и бесславным бездельем, обнаружили, теперь, когда они получили плоды, что это пепел на их губах.

Наши внешние отношения были взаимно приятными, и те, кто живет за бушующим океаном, вдали от облагораживающего влияния наших запретительных законов, все же сделали много великих шагов к улучшению нашей заблудшей и погибшей расы. Многие иностранцы, которые никогда не испытывали удовольствия от употребления таинственных напитков из газовых светильников и гробов в Мэне, или из «слепого поросенка» в Айове, или огнетушителя Бэбкока в Канзасе, все еще наслаждаются жизнью, обстреливая царя, когда он выходит за углем ночью, или подкладывая сюрприз в виде динамита на трон шатающейся династии, где упомянутая шатающаяся династия будет вынуждена сесть на него, а затем быстро перейти в другую сферу существования.

Много поразительных перемен произошло с прошлого ноября. Политическая ткань в нашей собственной стране приобрела другой оттенок, и люди, которые год назад были незаметны и неизвестны, стали еще более таковыми сейчас. Это действительно здоровый признак. Независимо от того, какая партия или фракция может нести за это ответственность, я говорю в совершенно беспартийном духе, что я рад этому.

Я рад заметить, что благодаря активному применению закона Эдмундса в Юте многоженство стало одиозным. Недалек тот день, когда Юта будет принята в качестве штата, и её девизом будет «одна страна, один флаг и одна жена за раз». Тогда мир и процветание объединятся, чтобы сделать современный Сион обителью людей. Старый стиль доморощенного «долинного загара» уступит место менее вредному напитку, и мы поприветствуем новую сестру в великом семейном кругу штатов, не одетую в неприятное одеяние для посвящения, а наряженную в халат «Матушка Хаббард» с подпругой вокруг него, какую носит богиня свободы, когда фотографируется.

Урожаи на северо-западе были довольно хорошими, хотя зерновой выход был меньше по количеству и хуже по качеству, чем в прошлом году. Демократическая администрация, безусловно, смотрела неодобрительно на профессиональных, партийных искателей должностей, но она оказалась не в силах остановить победное шествие клопа-черепашки или вызвать заметное снижение падежа среди желтоногих птиц. В то время как джефферсоновская чистота и экономия, казалось, свирепствовали в Вашингтоне, на северо-западе преобладающими жалобами были «хивз» и «ботты» у лошадей, а также обычная старомодная «полая рога» у крупного рогатого скота.

И все же есть много того, за что мы должны быть благодарны. Многие широколобые люди, которые знали, как должна вестись хорошая газета, но не имели других видимых средств к существованию, перешли на другое поле деятельности, оставив работу почти исключительно в руках огромной армии новичков, которые в настоящее время стоят во главе журналистики по всей стране и которые горько скучают по тем своевременным словам предостережения, что обычно слетали с уст тех людей, чьи духи парят в пространстве, критикуя устройство солнечной системы.

Убийца дураков тем временем не бездельничал. Со своим старым, ржавым, незаряженным мушкетом он собрал достаточно, чтобы заставить свое старое сердце раздуться от гордости, и к этому числу он добавил многих, используя «отраву для крыс» — препарат, который никогда ничего не убивал, кроме тех, кому не посчастливилось принадлежать к человеческому роду.

Все же убийца дураков упустил многих из-за большой спешки в своем деле, и я полагаю, что никто не имеет больше причин быть благодарным за это упущение, чем я.

Фермерство в Мэне.

Штат Мэн — хорошее место для экспериментов с запретами, но это не лучшее место для ведения крупного фермерского хозяйства.

Во-первых, сезон здесь обычно немного неохотный. Когда я был недалеко от озера Мусхед некоторое время назад, люди ездили через этот водоем по льду с полной безнаказанностью. Это одна из вещей, которая мешает фермерскому бизнесу в Мэне. Если молодой человек катается на санях каждую ночь до полуночи, он не чувствует желания полоть кукурузу на следующий день. Любой человек, у которого когда-либо обмораживались ноги во время окучивания картофеля, согласится со мной, что это отбивает всякую охоту к пасторальным занятиям. Именно это желание объединить «собачьи дни» и Санта-Клауса повредило Мэну как сельскохозяйственному рассаднику.

{Иллюстрация: ДНЕВНАЯ ГРЕЗА.}

Другая причина, которую можно привести для воздержания от сельскохозяйственных занятий в Мэне, заключается в том, что возделыватель почвы обнаруживает, когда уже слишком поздно, что сама почва, которая необходима для успешного размножения сельскохозяйственных культур, в Мэне не использовалась годами. Хотя по всему штату есть великолепный каменный фундамент, на котором ферма могла бы безопасно покоиться, надстройка, или собственно ферма, не была обеспечена.

Если бы я знал, когда проезжал через Миннесоту и Иллинойс, какой почвенный голод в Мэне, я бы привез немного с собой. Урожай камней в этом году в Мэне будет очень большим. Если они не растрескаются в сухую погоду, их будет очень много. Каменные ушибы также выглядят необычно хорошо для этого времени года, а обморожения были в полном расцвете, когда я там был.

В окрестностях Питтсфилда страна, кажется, в значительной степени страдает от холодной воды и ипотечных кредитов на движимое имущество. Некоторые думают, что ром всегда сдерживал Мэн, но я утверждаю, что это были мокрые ноги. В другой статье я более подробно остановлюсь на вопросе о роме в Мэне.

Сельскохозяйственные ресурсы Питтсфилда и окрестностей невелики, основными статьями экспорта являются еловая смола и рождественские елки. Здесь также обитает черника. Но страна, кажется, в значительной степени специализируется на рождественских елках. Они еще не цвели, когда я посетил штат, поэтому было слишком рано собирать попкорновые шарики и рождественские подарки.

Здесь, недалеко от Питтсфилда, родина единственного оригинального пирога из сушеных яблок без червей, которым мы обычно оскорбляем нашу желудочную экономику, когда обедаем вдоль железной дороги. Эти пироги, если их правильно высушить в печи и заклепать, с монограммой из немецкого серебра сверху, если оснастить их часовым замком Йеля, становятся лучшими огне- и взломостойкими пирогами без червей в торговле. Они заменяют гражданскую войну, и как стимулятор кишечных распрей им нет равных.

Фермы в Мэне огорожены каменными стенами. Я не знаю, зачем это делается, потому что я не видел на этих фермах ничего такого, что кто-либо естественно хотел бы унести с собой.

Я видел несколько овец в одном из этих загонов. Их клювы со стальными наконечниками лежали на стене рядом с ними, и они отдыхали челюстями в свежем, морозном утреннем воздухе. В другом загоне фермер сажал семена клевера с помощью подкожного шприца и покрывал их горчичником. Он сказал, что в прошлом году его клевер был полным провалом, потому что его горчичники были никуда не годными. Он пытался сэкономить деньги, используя подержанные горчичники, и, конечно, семена клевера, не получив теплого стимула, не смогли оправиться, и урожай был неудачным.

Здесь можно заметить лося с холщовой спиной и сильную антипатию к хорошему рому. Я не удивляюсь, что жители Мэна враждебны к рому — если они судят обо всем роме по мэйнскому рому. Лось — один из самых диких представителей плавников племени. Его ловят осенью с помощью двуствольного дробовика и пары снегоступов. Он не кусается, если его не раздражать, но маленькие мальчики не должны подходить близко к самке лося, пока она в гнезде. Мужской лось носит заячью губу и вешалку для шляп на голове, к которой прикреплен плакат, на котором напечатано:

ПОЖАЛУЙСТА, НЕ ХОДИТЕ ПО ТРАВЕ.

Это показывает, что лось — юморист.

Чрезвычайно медлительный.

После расследования деятельности вашингтонских пенсионных адвокатов примечательно, как редко в газетах появляются подобные объявления.

Пенсии! Тысячи солдат последней войны все еще имеют право на пенсии с большими накоплениями с момента получения травмы. Мы оформляем пенсии, выплаты задолженностей, пособия. Выступаем в судах для иногородних клиентов по земельным делам США и т. д. Адрес: Скиннем и Ко., Вашингтон, округ Колумбия.

Я не участвовал в последней войне, но у меня был некоторый опыт в том, чтобы направить нескольких друзей и соседей на путь получения пенсии. Те, кто пробовал это, вспомнят некоторые детали. Мне всегда казалось как-то немного труднее человеку, потерявшему обе ноги при Антитеме, чем человеку, которому оторвали нос на выборах через три года после окончания войны. Это, конечно, во многом зависело от импровизированных квалификаций аффидевита заявителя. Около пяти лет назад один знакомый пришел ко мне и сказал, что хочет получить пенсию от правительства и что у него нет ни малейшего представления о деталях. Он не знал, должен ли он обращаться к президенту или к государственному секретарю. Не мог бы я «ввести его в курс дела». Я спросил его, за что он хочет пенсию, и он сказал, что его травма не очень заметна, но она мешает ему в погоне за копейками и счастьем. У него было девять детей от первой жены, и если бы он мог получить пенсию, он хотел жениться снова.

Что касается характера его травм, он сказал, что в битве при Фэр-Оукс он поддерживал свое командование, скрываясь за рельсовым забором и время от времени изматывая врага системой холодности и пренебрежения с его стороны. Пока он был занят таким образом, ломая хребет Конфедерации, твердое ядро ударило по изогнутому рельсу, на котором он сидел, так, что сотрясло его позвоночник. От этого сотрясения он так и не оправился полностью. Он больше не замечал этого, пока сидел спокойно, но как только он начинал заниматься физическим трудом или слишком долго стоять на ногах, если у него не было перекладины или чего-то, на что можно опереться, он чувствовал, как холод пробегает по его спине, и жизнь теряла всякий смысл.

Я сказал ему, что слишком занят, чтобы заниматься этим, и спросил, почему он не передаст свое дело какому-нибудь вашингтонскому адвокату, который мог бы быть на месте и заняться этим. Он решил, что так и сделает, поэтому написал одному из этих филантропов, которого мы назовем Фитцнудл. Я даю ему псевдоним Фитцнудл, чтобы пресечь в зародыше иск о клевете на 20 000 долларов. Что ж, Фитцнудл прислал несколько бланков для подписи заявителю, которыми тот обязался, его наследники, исполнители, представители и правопреемники, твердо настоящим оплатить упомянутому Фитцнудлу необходимые сборы за почтовые расходы, канцелярские товары, проезд, билеты на концерты и аренду офиса, пока упомянутая претензия находилась в руках пенсионного департамента. Он сказал в письме, что должен попросить 2 доллара, пожалуйста, чтобы оплатить почтовые расходы. Он приложил циркуляр, в котором просил направить заявителя к реформированному члену коллегии адвокатов округа Колумбия, отступившему от веры иностранному священнику и трем видным людям, которые по часам были мертвы уже одиннадцать лет. В постскриптуме он снова вскользь упомянул о 2 долларах, дважды помахал американским флагом и попросил разрешения подписаться еще раз. «Искренне и профессионально ваш, Добрый Самаритянин Фитцнудл, адвокат, солиситор в канцелярии и поборник беспристрастного правосудия в округе Колумбия и для него». Заявитель отправил свои 2 доллара, не обязательно для публикации, а как гарантию доброй воли.

Позже г-н Фитцнудл сказал, что первым шагом будет подача декларации с вложением 5 долларов и имен двух свидетелей, которые присутствовали при рождении заявителя и могли бы опознать его как того же человека, который записался из Эмпории в Тринадцатый Канзасский полк «Ночных ястребов». Пять долларов должны быть приложены для покрытия расходов на поездку в офис комиссара по пенсиям, которая, естественно, включала бы одиннадцать салунов и десять центов на проезд. «P.S. — Приложите к декларации подпись и печать нотариуса с безупречной репутацией, 5 долларов, сертификат секретаря суда о подлинности подписи нотариуса, срок его назначения и 5 долларов». Эти документы были отправлены, после чего наступило затишье примерно на три месяца. Затем опухоль в голове г-на Фитцнудла немного спала, но во рту все еще оставался привкус коричневой печати. Поэтому он написал заявителю, что необходимо немного «подстегнуть» память департамента на 3 доллара; и подать дополнительные свидетельские показания, подтверждающие, что заявитель является урожденным американцем или что он заявил о своем намерении стать гражданином Соединенных Штатов, что он не сформировал и не выразил мнения за или против обвиняемого, которое свидетельские показания не могли бы искоренить, что он приложит 3 доллара и что он никогда ранее не подавал заявление на пенсию. Через некоторое время был получен циркуляр из пенсионного отдела департамента, в котором говорилось, что заявление заявителя было получено, зарегистрировано и внесено в реестр под № 188 935 062-1/2, на странице 9 847 книги G, с той стороны, где большой палец, когда вы входите с нью-йоркского поезда. На основании этого документа заявитель пошел в бакалею и купил ветчину цвета экрю, мешок кукурузной муки и фунт табака. В июне г-н Фитцнудл прислал бланк, который должен был заполнить заявитель, указав, был ли он крещен до зачисления на службу; и если да, то в какой степени, и как ему это понравилось до сих пор. Это должно было быть подтверждено присягой перед двумя свидетелями, которые должны были быть мужского пола, если возможно, а если нет, департамент настаивал бы на том, чтобы они были женского пола. Эти свидетели должны были поклясться, что не имеют никакого интереса к упомянутой претензии или чему-либо еще. По получении этого, вместе с 5 долларами почтовым денежным переводом или нью-йоркским траттой, документ был бы подан и, несомненно, немедленно принят к исполнению. В июле пришла записка от адвоката, в которой говорилось, что он сожалеет, что пенсионный департамент сейчас отстает на 250 000 заявлений, и если дела будут рассматриваться в обычном порядке, то до обсуждаемой претензии очередь может дойти через девять-десять лет. Однако можно было бы «ускорить» рассмотрение претензии, если бы можно было перевести 25 долларов с целью покупки фрака и цилиндра, в которых можно было бы предстать перед комиссаром по пенсиям и поразить его своим видом. Поскольку заявитель мало знал о практической работе государственного аппарата, он проглотил эту пилюлю и перевел 25 долларов. Здесь последовало много бюрократической волокиты и международных махинаций, во время которых заявитель попеременно принимал присягу на верность конституции Соединенных Штатов и обещал поддерживать конституцию и подзаконные акты г-на Фитцнудла. Заявителя постоянно заверяли, что его претензия хорошая, и на эти автограф-письма, написанные на пишущей машинке, ветеран войны с сотрясением позвоночника покупал продукты и находил средства для оплаты своих взносов.

В течение нескольких лет я ничего не слышал о претензии, но несколько месяцев назад, когда г-н Фитцнудл был арестован и доставлен перед большое жюри, вашингтонский друг написал мне, что офицеры нашли в его столе письмо, адресованное человеку, который был сотрясен в тылу армии Союза, и в котором (я имею в виду письмо) он упоминал о долгой и приятной переписке, которая возникла между ними как адвокатом и клиентом, и, сожалея, что, поскольку претензия скоро будет удовлетворена, их дружеские отношения, несомненно, прекратятся, не мог бы он переслать 13 долларов для оплаты перевозки пенсионных денег, а также локон своих волос, который г-н Фитцнудл мог бы вплести в цепочку для часов и носить всегда. Поскольку заявителю документы не нужны, он, вероятно, к этому времени думает, что г-н Добрый Самаритянин Фитцнудл был похищен и брошен в стонущее, голодное море.

Каждый сам себе оклейщик обоев.

Мне было бы очень приятно в недалеком будущем выпустить небольшую книгу, наполненную отборными рецептами и инструкциями, как сделать дом счастливым. Я накопил огромный ассортимент этих вещей, все они общего пользования и все превосходны по-своему, потому что они были напечатаны в газетах по всей стране — газетах, которые не могли ошибаться. Некоторые из этих рецептов я попробовал.

Я попробовал рецепт клея и инструкции по наклейке обоев, опубликованные недавно в сельскохозяйственной газете, к которой я очень привязался.

Этот рецепт имел все характеристики простодушного и честного документа. Я вырезал его из газеты и подшил туда, где чуть было не потерял снова. Но мне «посчастливилось» найти его после долгих поисков.

Схема заключалась в том, чтобы приготовить мучной клей, который держался бы вечно и в то же время делал бы обои гладкими и аккуратными на взгляд случайного наблюдателя. Он состоял из стольких-то частей муки, стольких-то частей горячей воды и стольких-то частей обычного клея. Сначала, однако, стены нужно было проклеить. Я взял обычную рулетку и проклеил стены.

Затем я поставил таз на кухонную плиту, всыпал муку, кипяток и клей. Это быстро превратилось в темно-коричневую массу теста, в которую я был вынужден добавить еще горячей воды. Она выглядела крайне отталкивающе, но выглядела гораздо лучше, чем пахла.

У меня не было к ней особого доверия, но я решил попробовать. Я нанес немного на длинную полосу обоев и встал на стул, чтобы приклеить её. В пылу попыток приклеить её к стене как можно более перпендикулярно, я потерял равновесие, все еще держа бумагу, и упал так, что обернул четыре ярда бронзовой бумаги и обычного мучного клея вокруг головы моей жены, за исключением примерно четырех футов бумаги, которые я наклеил на картину маслом с изображением гордон-сеттера в позолоченной раме.

Я отказываюсь детализировать диалог, который затем состоялся между моей женой и мной. Какими бы правами ни обладала публика на меня, она не имеет права требовать этого. Это останется священным. То есть, не таким уж священным, конечно, если я помню свою точную лексику в то время, но священно секретным от любопытных глаз публики.

Удивительно, но это не менее чем вечная истина, что единственный раз, когда клей вообще что-то приклеил, был тогда, когда я нанес его на мою жену и ту картину. После этого он делал всё, кроме того, чтобы прилипать. Он гуммировал и клеил всё, но это было всё.

Человек, который написал рецепт, возможно, был «приклеен» к нему, но больше ничего никогда не было.

{Иллюстрация: Я ПОТЕРЯЛ РАВНОВЕСИЕ.}

Наконец пришел друг, который помог мне отодрать бумагу от собаки и успокоить жену. Он сказал, что этому клею нужно больше клея и кварта патоки. Я добавил эти ингредиенты и соорудил кварту химической патоки, которая выглядела как сырой пряник в расплавленном состоянии.

Затем, с помощью моего друга, я приступил к оклейке комнаты. Бумага, казалось, прилипала временами, а потом воздерживалась от прилипания. Это было раздражающе, но нам удалось наклеить обои на стены так, что это показало, что мы были совершенно искренни в этом. Мы не стремились никого ввести в заблуждение или что-то скрыть. Любой мог видеть, где каждый рулон бумаги пытался быть дружелюбным со своим соседом — также, где мы пытались приложить руки при наклейке бумаги.

Мы наклеили всю бумагу в хорошем виде — также и бронзу. Но они были в разных местах. Бумага была на стенах, но бронза была в основном на нашей одежде и на наших руках. Я был очень уставшим, когда закончил, и лег спать рано, надеясь получить столь необходимый отдых. Утром, когда я почувствовал себя свежим и отдохнувшим, я подумал, что бумага будет выглядеть лучше для меня.

Вот где я обманул себя. Она не выглядела лучше для меня. Она выглядела хуже.

Всю ночь я время от времени слышал, как что-то трещит, как на Четвертое июля. Я не знал в то время, что это было, но утром обнаружил.

Кажется, за ночь бумага сморщилась, как кожа на шее пионерской курицы после смерти. Она стянулась с таким рвением, что комната стала на шесть дюймов меньше в каждую сторону, и ковер не подошел.

Есть только один способ обеспечить успех в публикации рецептов. Они должны быть опробованы самим редактором, прежде чем будут напечатаны. Если у вас есть хороший рецепт клея, вы должны попробовать его, прежде чем печатать. Если у вас есть хорошее средство от «боттов», вы должны где-то найти больную лошадь и попробовать средство, прежде чем предлагать его. Если вы думаете о публикации противоядия от определенного яда, вы должны отравить кого-то и испытать противоядие на нем, чтобы проверить его, прежде чем дурачить читателей вашей газеты.

Это, конечно, добавит много дополнительной работы для редактора, но редакторам нужно больше работы. Всё, что они делают сейчас, — это забавляются друг с другом, получают свои княжеские зарплаты и саркастически отзываются о молодом поэте, который поет:

«Ты пришел издалека через море, А я ушел прочь от тебя».

Шестьдесят минут в Америке.

Следующие отрывки взяты из авансовых листов готовящейся к изданию работы с вышеуказанным названием, которая будет опубликована М. Фоль де Роллем. Возможно, что из книги будут сделаны другие выдержки, в случае если нынешнее гармоничное состояние дел между Францией и Америкой не будет разрушено моим стилем перевода.

В предисловии М. Фоль де Ролль говорит: «Франция давно нуждалась в книге печатных произведений о той большой, широкой земле, о которой мы так много слышим и так мало знаем, как сказал бы пикантный калифорниец. Америка — это значительно. Америку я назову обширной. Она не заботится о том, насколько высокой будет свобода, она должна обеспечить её. Она восклицает всем людям: "Вам нравится свобода довольно сильно, но вы ничего о ней не знаете. Мы выбрасываем каждый день больше свободы, чем вы увидите за всю свою жизнь. Приходите в это место, когда у вас закончится свобода. Мы её делаем. Не просите у нас денег, но если вы хотите личной свободы, пожалуйста, посмотрите на наш огромный запас, прежде чем идти куда-то еще"».

«Поэтому все едут в Америку, где они будут свободны платить наличными за то, что американец выставил на продажу.

«В этой книге будет найдено всё, что французский народ хочет знать об этой необычной земле, ибо разве я не пересек её от Нью-Джерси-Сити, города, куда все нью-йоркцы должны ехать, чтобы сесть на поезда, до города Сан-Франциско?

«Годами автор этой книги имел в мыслях пересечь Америку, а затем рассказать народу Франции в небольшом томе стоимостью один франк всё об этой гротескной земле птицы свободы».

В первой главе он вскользь упоминает Нью-Йорк и извиняется за то, что занял так много места.

«Когда вы высадитесь в Нью-Йорке, вы почувствуете странное ощущение. Желудок не то, что мы назвали бы "Вставай, Уильям Райли", чтобы использовать американизм, который не поддается переводу. Я еду по 23-й улице и хочу съесть всё, на что упадут мои глаза.

«Я остаюсь в Нью-Йорке на всю ночь и съедаю один большой ужин в 6 часов, а затем снова в 9. В 12 я просыпаюсь и съедаю внутренности своего гектографа, а затем ложусь еще раз спать. Гектограф будет отныне, как сказал бы американец, никуда не годным, но что это значит, когда человек голодает в чужой стране?

«Я покидаю Нью-Йорк утром на пароме Павония, пароходе, который идет в Нью-Джерси-Сити. Многие люди едут в Нью-Йорк, чтобы купить еду и одежду. Затем вы увидите, как они возвращаются в леса, где живут остальное время. Некоторые из женщин довольно миниатюрны и, как говорят американцы, "сногсшибательны". Одна полная девушка в Нью-Джерси-Сити, как мне сказали, была "чистая шерсть и ярд шириной".

«Отношения между Нью-Йорком и Нью-Джерси-Сити вполне дружелюбные, и жители, кажется, проводят много времени, катаясь туда-сюда на пароме Павония и других пароходах. Когда я говорил с ними на их собственном языке, они смеялись с большим весельем и говорили, что не очень хорошо владеют норвежским».

«Американцы очень любят наблюдать за тем, что можно назвать турниром по кулачному бою. В этом два человека, носящие мягкие рукавицы, пожимают руки, а затем один наносит удар другому правой рукой, чтобы ввести его в заблуждение, и, пока тот заботится об этом, первый человек бьет его левой и выбивает несколько зубов. Затем другой человек выплевывает свои выпавшие зубы и бьет своего противника по носу или кормит его большим пальцем своей мягкой рукавицы в течение некоторого времени. Половина денег от входных билетов идет в больницу, где этих людей обычно ремонтируют».

«Один из этих людей, который сейчас является чемпионом-драчуном, как выразился один американский автор, был когда-то бедным мальчиком, но он был горд и амбициозен. Поэтому он практиковался на своей жене по вечерам, после того как она мыла посуду, пока не обнаружил, что может "вырубить её", как говорят американцы. Затем он попробовал это на других родственниках и шаг за шагом продвигался, пока не смог заставить почти любого человека в Америке выплюнуть куски этой мягкой рукавицы, которую он носит на публике.