«Roma Beata: Письма из Вечного города»

— Вот острая палка; если проведете ею под краем цветочного горшка, вы достанете их быстрее. Улитка, я приговариваю тебя к параболической смерти! — Беппино выбросил большую толстую улитку через стену террасы. — Это самый простой способ; он щадит наши чувства и дает улитке шанс на жизнь. Она исчезает по параболической кривой; может быть, она упадет на проезжающий воз сена и будет унесена, чтобы отъедаться на других розовых лепестках.

Внезапно, как гром среди ясного неба, на мирной террасе появился приходской священник с двумя чернобородыми французскими священниками, предваряемый и объявленный Неной. Приходской священник извинился; он сказал, что джентльмены очень хотят увидеть наш вид. Старший француз вообще не смотрел на вид, а осматривал стены дворца так, как мне не понравилось. Приходской священник — всегда желанный, хотя и не самый легкий гость. Я ненавидела его друзей; они с таким равнодушием смотрели на цветы и казались гораздо более заинтересованными в дымоходах, которые Дж. и Лоренцо так ловко придумали, чтобы согреть меня. Когда наконец три черные фигуры исчезли вниз по лестнице террасы, мы, остальные трое, перевели дух.

— Скатертью дорога, — сказал Пэтси.

— Вы еще не видели последних их сутан и их самих, — сказал Беппино (у него была английская няня и гувернантка, и он говорит по-английски лучше, чем большинство людей). — Я полагаю, они намерены купить палаццо над вашими головами. Когда истекает ваш договор аренды?

— В сентябре; но у нас есть право на продление.

— Никакая римская аренда не действует в случае продажи, — сказал Беппино. — Вы найдете этот пункт в своем контракте. Вы увидите, что я прав. Некоторое время назад Sua Santita попросил такие религиозные ордена, у которых нет дома в Риме, основать его здесь. Во время Anno Santo многие последовали этому намеку и купили недвижимость в Риме. Я слышал, как мой дед говорил, что были французские монахи, которые искали место рядом с Ватиканом. Это как раз то, что им подошло бы.

Разве это не был удар грома? Характерно также, что Беппино, проницательный римлянин, первым заподозрил это. Когда Дж. вернулся из студии и услышал о визите священников, он сказал: «Беппино прав; Палаццо Рустикуччи будет превращено в монастырь. Они уже выставили мистера Веддера из его студии после двадцати лет; мы будем следующими, кто уйдет».

Я не могу и не хочу верить, что это может быть наша последняя Пасха здесь. Как раз когда терраса и дом выросли, чтобы подойти нам, как душа и тело, быть выброшенными в голый, уродливый мир отелей — невозможно!

На днях, когда я была в студии, Дж. сказал мне, что из-за исчезновения десяти франков он окончательно решил расстаться с Пьетро. Он часто приходил к этому решению раньше, но это существо, с каким-то сверхъестественным вторым зрением, всегда обезоруживает его как раз вовремя каким-то актом верности, каким-то милым вниманием; ибо Пьетро — один из тех итальянцев с настоящим гением служения. Я случайно оказалась в студии, когда он просился к Дж. на место, и подслушала их разговор.

— Синьорино, — начал Пьетро, — вы моя единственная надежда; не бросайте меня, бедного disgraziato, которому вы так долго помогали: я считаю вас своим отцом. (Пьетро по крайней мере на двадцать лет старше Дж.)

— Где ты был все это время? — спросил Дж.

— Синьорино, мне необходимо сказать вам правду, или кто-то несимпатичный может это сделать: я был в тюрьме, хотя я совершенно невиновен.

— В чем тебя обвиняли?

— Это было то дело с Фаджиоло, натурщиком; вы, возможно, помните.

— Тот раз, когда ты укусил Фаджиоло за ногу и нанес ему такой coltellata (удар ножом), что его пришлось отправить в Сан-Джакомо (больницу)? Я помню.

— La storia era molto esaggerata, però non potevo mai vedere quell’uomo (История была сильно преувеличена, но я никогда не мог выносить вида этого человека).

Дж. вспомнил это дело и подумал, что с Пьетро обошлись довольно сурово.

— С тех пор как меня освободили, невозможно найти работу; никто не хочет человека, как бы невиновен он ни был, который был в тюрьме.

— Где твоя жена?

— Aimé! Был ли когда-нибудь такой несчастный человек? Зенобия, которая, как вы знаете, хорошая швея и мой единственный источник поддержки, вчера сломала ногу; сегодня утром ее отвезли в больницу Санто-Спирито.

Дж. нанял его на месте, и Пьетро с тех пор присматривает за студией. Он справляется очень хорошо; единственная проблема заключалась в том, что мелкие суммы денег, сигареты и коробки спичек постоянно исчезают. Дж. несколько раз говорил об этом с Пьетро. Он всегда отрицает, что что-либо брал. Дж. чувствует себя очень нерешительно по поводу его увольнения; он говорит, что человеку будет невозможно получить другое место, если он уволит его за воровство. Кроме того, если не считать мелких краж, Пьетро — именно тот человек, который нужен для этого места; он хорошо заботится о студии, знает все о чистке палитр и мытье кистей, содержит двор в чистоте и полон таких растущих вещей, которые могут существовать при том небольшом количестве солнца, которое проникает в него, и предан счастливой семье Дж., которая прямо сейчас состоит из Чекки, хромой галки, купленной у каких-то мальчишек на улице, которые мучили ее, пары уток, бездомной черной собаки и самого красивого мальтийского котенка, которого вы когда-либо видели.

Галка, самая забавная птица, любопытна, как енот. На днях она прилетела на мольберт сзади и клюнула дыру в картине, над которой работал Дж. Она просунула свой закрытый клюв сквозь холст, затем широко открыла его, что сделало прямой разрез вверх и вниз, к которому существо приложило свой нелепый глаз и заглянуло внутрь, чтобы увидеть, что делает Дж.

— Ты действительно думаешь, что Пьетро — вор? — спросила я. — Было бы слишком самоубийственно с его стороны выбросить свой последний шанс!

— Именно то, что говорит Пьетро, — ответил Дж., — но кто еще это может быть? На двери замок Йель с двумя ключами; один у меня, другой у Пьетро.

Пока мы говорили о нем, Пьетро вошел, чтобы передвинуть старую печь, которая простояла в углу студии всю зиму, не будучи зажженной. Дж. отправляет ее вместе с другими домашними вещами в аукционный зал. Когда Пьетро передвинул печь, ее дверца распахнулась, и из нее вывалилось множество сигарет, спичек, серебряных и медных монет, тряпок для краски, апельсиновых корок, а среди мусора — новенькая десятифранковая купюра.

— Кар, кар! — закричала Чекка, хлопая крыльями по полу и ругая Пьетро.

— Ah! Madonna dei setti dolori! — Пьетро, ужасно ругаясь, упал на колени, сложил руки, призывая все святое, что знал.

— Santa Maria, eccomi vindicato! Ah ladrone! Ah birborne (Вот я оправдан. О вор! О негодяй)!

— Кар, кар! — закричала Чекка, клюя Пьетро в ноги. Сначала он был готов свернуть ей шею; затем стал слезливым и нежным.

— Ah! Ah! Pietro sfortunato! Guardi, Signora mia, разве я не родился неудачником? Сначала меня отправили в тюрьму по ложной клятве негодяя. Adesso, anche la gazza m’inganna, mi perseguita (Теперь даже галка обманывает меня, преследует меня)!

Плюхнувшись на колени посреди студии, бедный Пьетро начал плакать, как ребенок. Все закончилось тем, что он получил десятифранковую купюру в качестве чаевых, а Чекка была так набита вкусностями, что находится в состоянии комы и на грани апоплексии. Истина действительно страннее вымысла. У меня никогда раньше не было большой веры в Реймсского галчонка.

10 июня 1900 года.

Когда мы ужинали вчера вечером, объявили о посланнике из Casa Reale. Дж. вышел, чтобы принять его лично. Он принес письмо от важной особы при дворе, в котором говорилось, что Королева придет в студию на следующий день, чтобы увидеть декорацию Дж. для Бостонской публичной библиотеки. Это было довольно короткое уведомление для такой чести, но мы сделали все, что могли, чтобы привести старую казарму-студию в состояние, достойное приема дорогой и прекрасной дамы. Мы встали на рассвете. Пьетро уже полил из шланга вымощенные кирпичом полы и каменные ступени. Первым делом утром нас предупредили полицейские, что никто, даже наши слуги, не должен знать о визите заранее, поэтому мы объявили, что лорд Карри, британский посол, придет в студию, что было чистой правдой. Дж. позвонил в посольство, и лорд Карри по телефону пообещал быть на месте.

Мы позвонили синьоре Вильегас, спрашивая, может ли она уделить нам Лоренцо, который появился в одиннадцать часов, я думаю, со всеми цветами, которые содержал сад Виллино. Букет для Королевы я составила сама из цветов с террасы: гардений, страстоцветов и адиантума. Мы отправили в студию из дома прекрасное старое португальское кожаное кресло, в котором моя мать сидела для портретов у Вильегаса, несколько ковров и золотые ширмы, которые Изабель и Ларц привезли нам из Японии.

Вы никогда не видели более убогой улицы, чем Борго-Сант-Анджело. Я очень сомневаюсь, что Королева когда-либо входила в такую странную дверь, как маленькая антикварная зеленая дверь студии с современным замком Йель. Студия находится на двух длинных лестничных пролетах с железными перилами, совсем как тюремная лестница. Если бы нас предупредили заранее, мы могли бы сделать больше, чтобы привести все в приличный вид; но это была лишь деталь. Главное было то, что день был прекрасным, свет — идеальным. Дни здесь намного длиннее, чем дома, поэтому названный час, шесть часов, был самым лучшим из двадцати четырех, чтобы увидеть картины. Мы никогда по-настоящему не верили, что Королева придет в студию, хотя слышали о ее интересе к этой работе. Существует своего рода традиция, что королевская семья очень редко приходит в Борго из уважения к чувствам Папы. В течение дня то один, то другой агент секретной службы в штатском прибывали в Борго на своих велосипедах и слонялись по углам улиц или в кафе. В пять часов прибыло несколько guardie в форме. Мы отправились в студию в половине шестого, чтобы успеть встретить лорда Карри. Дж. пошел по Борго-Нуово и остановился перед Палаццо Жиро-Торлония (студия, помните, находится в задней части дворца, с входом на заднюю улицу, Борго-Сант-Анджело), чтобы попросить гордого молодого швейцара Торлонии открыть дверь студии и вообще поддержать нас. Хейворды, которые живут на piano nobile, — это сливки Борго; они платят гордому молодому швейцару его жалованье, и они в тесных отношениях с Ватиканом. К счастью, их не было в городе, и они никогда не узнали, что мы одолжили их швейцара, чтобы открыть дверь Королеве.

— Ambasciatore Inglese и другие personaggi важности должны посетить мою студию в ближайшее время; окажите мне любезность открыть для них дверь, — сказал Дж.

— Volontiere, Signore mio, un momento; я сменю пиджак и буду с вами мгновенно!

Ближайший путь от фасада Торлонии к задней части — через Vicolo dell’ Erba, узкий маленький переулок, который проходит рядом с дворцом. Мы никогда не пользуемся им — он такой зловонный, плохо вымощенный и вообще нищий, — если только мы не очень спешим. Дж., будучи ограниченным во времени, естественно, пошел через vicolo. Случилось так, что на нем был красный галстук — в Италии, особенно в Риме, считающийся знаком анархистов и избегаемый римлянами, и, можно было бы подумать, соответственно, анархистами. Конечно, все guardie нашего квартала знают pittore Inglese в лицо, но дополнительные, назначенные на этот день, — нет. Спеша через vicolo, Дж. выбежал за угол на Борго-Сант-Анджело и прямо в объятия одного из этих посторонних guardie, приказанного быть начеку в поисках подозрительных личностей. Его глаз уловил красный галстук.

— Scusi, Signore; куда это вы направляетесь в такой спешке?

— Я иду в дом 125 по Борго-Сант-Анджело.

— У вас там важное дело, иначе вы не были бы в такой спешке?

— Да; я опаздываю на встречу.

— С кем?

— Это частное дело, которое не касается...

В этот напряженный момент гордый молодой швейцар поспешно прошел по vicolo, застегивая свой расшитый золотом мундир на ходу. Он понял ситуацию с первого взгляда и с изысканным тактом своего народа поручился за pittore Inglese, не делая вид, что делает это.

«Могу ли я что-нибудь сделать для вас в студии, синьор, до того, как прибудут их превосходительства?» — спросил он.

«Вы знаете этого господина?» — подозрительно спросил guardia.

«Знаю ли я его! Я знаю его всю свою жизнь! Это господин, который занимает студию в задней части дворца».

«Тысяча извинений, синьор», — сказал guardia, отдав великолепное воинское приветствие. Дж. пришлось поблагодарить швейцара за то, что его не задержали как «подозрительную личность» во время визита королевы в его студию.

За минуту или две до назначенного часа мы все спустились в вестибюль. На улице царило странное притихшее настроение: только что проехала поливальная машина, серые квадратные булыжники мостовой были еще влажными, воздух — сырым. Пьетро успел выполоть сорняки и траву между камнями мостовой (протертой до колей веками колесных повозок) перед нашей дверью и убрать кусочки арбузных корок, которые мальчишки из Борго используют как роликовые коньки в игре, которая, как мне кажется, является местной особенностью нашего квартала. Как раз когда часы на Замке Святого Ангела пробили шесть, мы услышали звон цепей и топот лошадей. Мы все стояли на тротуаре, когда экипаж с алыми ливреями остановился перед студией. Гордый молодой швейцар, положив руку на ручку двери студии, отвесил самый пышный поклон, когда лакей открыл дверцу ландо. Лорд Карри помог выйти королеве,

Данте

С пастельного рисунка из коллекции миссис Дэвид Кимбалл

С гравюры Copley Print. Авторское право, 1899 г., Curtis & Cameron, издатели, Бостон.

представил Дж., затем предложил ей руку и повел вверх по ужасной длинной лестнице. Ее фрейлина, герцогиня Массимо, и сопровождавший ее придворный джентльмен последовали за ними, выглядя ошеломленными и довольно пренебрежительно поглядывая на странные ступени; но королевская особа ничуть не дрогнула; она поднялась по лестнице такой же легкой и веселой походкой, словно ступала по красному ковру Квиринальского дворца. Оказавшись в студии, забываешь о королевской особе, видя перед собой знатока, любителя и покровителя искусства. Неудивительно, что художники видят в ней своего друга. Для нее искусство — одна из серьезных забот жизни, одно из тех дел, которые она обязана, как монарх и как мать своего народа, поддерживать всеми силами.

Она осмотрела декоративное панно со всех сторон, задала много вопросов о его назначении. Она знала о Бостонской публичной библиотеке и сказала много приятных слов о ней и о потолочной росписи Дж. для этого здания. Ей понравилась забавная старая студия с ее большим камином, огромным окном, и она исследовала ее с живым любопытством юной девушки. Она спрашивала, что это за картина и что та, настаивала на том, чтобы ей показали холсты, стоявшие лицом к стене. Рисунок Дж. с изображением Данте и посмертная маска, с которой он был сделан, глубоко заинтересовали ее; она, очевидно, изучает божественного поэта. Портрет герцога Кембриджского, который Дж. написал прошлой весной, стоял на мольберте. Она от души рассмеялась, увидев его, и сказала: «Он так похож на старика, что это меня смешит».

Они пробыли полчаса. Часть этого времени королева сидела в старом португальском кожаном кресле, в котором всегда сидела наша дорогая королева-мать, когда бывала у нас. Уходя, герцогиня Массимо сказала мне: «Уверяю вас, королева осталась очень заинтересована и очень довольна».

Мы все спустились к экипажу; Борго представлял собой одну сплошную массу людей. Мы смотрели, как отъезжает карета, поймали милую прощальную улыбку нашей прекрасной гостьи, а затем вернулись в студию, чтобы все обсудить. Через несколько минут появились двое наших лучших друзей. Они случайно зашли выпить чаю в студию и были совершенно потрясены, увидев королевский экипаж с алыми ливреями, стоящий перед обшарпанной старой зеленой дверью, и Борго, забитый римским людом.

16 июля 1900 г.

В субботу вечером, когда мы ужинали, объявили о еще одном посланнике из Casa Reale. Он принес Дж. письмо от графини Вилламарина, фрейлины королевы, в котором она просила от имени своего «августейшего монарха» передать ему прилагаемую драгоценность для его жены в память о визите в студию. Драгоценность представляет собой медальон из темно-синей эмали с инициалом королевы «М» из бриллиантов и королевской короной над ним. На обороте — герб Савойского дома, красный крест на белом поле, все это окружено бриллиантовым ободком, подвешенным к бриллиантовой планке, выполнено в виде броши и выглядит очень элегантно.

Дж. говорит, что мы не можем позволить себе оставаться в Борго, если останемся в Риме, нам нужно переехать в новый квартал. С самого визита королевы наш любимый извозчик, горбун, называет его «синьор маркиз» и ожидает более щедрые чаевые, чем он может себе позволить.

XIV КЛУБНИКА ИЗ НЕМИ

Озеро Неми, 8 июля 1900 г.

Торговка фруктами с Пьяцца Сан-Лоренцо-ин-Лучина и официант из Café di Roma несут ответственность за наш приезд в Неми. Мне нравится задерживаться, торгуясь в лавке торговки фруктами (в это время года там пахнет клубникой и абрикосами), не только потому, что у нее лучшие фрукты в Риме, но и потому, что у нее три красивейшие дочери — младшая выглядит так, как могла бы выглядеть Форнарина, дочь пекаря, возлюбленная Рафаэля. Когда торговка была молодой, она, должно быть, была еще красивее своих дочерей, хотя их щеки кажутся копиями персиков и нектаринов, которые они так изящно перебирают; у нее такая выразительность, такой взгляд, полный силы, каких нет ни у одной из ее девушек.

«Вы говорите мне, что эта клубника из Неми, — сказала я, — как это возможно? Весь последний месяц вы продавали мне клубнику из Неми, всегда из Неми! По всему Риму я вижу рекламу клубники из Неми. Неужели такой маленький городок, как Неми, может снабжать такой огромный город, как Рим, клубникой на протяжении стольких недель?»

Видите ли, я вспомнила, что говорил нам тосканский винодел о вине Кьянти. Торговка вскинула свою красивую голову. «Синьора, вам стоит только увидеть Неми, чтобы понять!» — сказала она, выкладывая на прилавок маленькую синюю бумажную коробочку, которую она мастерила и выстилала виноградными листьями, пока говорила, и которую теперь наполнила фиолетовым инжиром и желтой мушмулой. В тот вечер, желая дать нашим слугам «выходной», мы ужинали в Café di Roma. Конечно, мы заказали неизменные блюда этого сезона: цыпленка по-охотничьи (тушеного с зеленым перцем), салат из помидоров и эндивия, закончив клубникой из Неми, и, конечно, сливки были слишком жидкими. Дж. спросил Леандро, официанта, который всегда нас обслуживает, нельзя ли достать сливки получше. Он часто задавал этот вопрос раньше.

«Синьор, — сказал Леандро, — эти сливки из молочной по соседству. Мы всегда заказываем для вас лучшие, и это то, что они нам присылают. Почему бы вам самому не зайти и не поговорить с хозяином? Для вас он постарается больше, чем для меня». Уязвленный воспоминаниями о джерсийских сливках, которые вызвала эта восхитительная клубника, Дж. отправился к хозяину молочной.

«Нельзя ли сделать сливки гуще, чем те, что вы присылаете в ресторан?» — спросил он. Человек выглядел удивленным. «Синьор желает сливки погуще? Ну, конечно, можно сделать сливки такими густыми, как он пожелает, только наберитесь терпения». Говоря это, хозяин взял мелкое волосяное сито, положил в него комок какой-то мягкой белой массы, которую размял большой ложкой в пасту; затем он протер ее через сито, время от времени позволяя нескольким каплям упасть с ложки, чтобы показать, насколько густыми стали сливки.

«Достаточно густо, синьор?» — наконец спросил он.

«Вполне достаточно, спасибо, — мрачно сказал бедный Дж. — Не окажете ли вы мне любезность, сказав, что вы используете для загустения сливок?»

«Но конечно! Используются разные вещи; лучшее — это то, что вы видите, мозги молодого теленка, хорошо отваренные».

Когда Дж. вернулся в ресторан, он сказал, что в целом предпочитает клубнику с вином и сахаром, как ее едят римляне. Официант пододвинул к нему флягу, подвешенную на вертлюге; Дж. утопил свою тарелку в потоке красного Дженцано. Разве не странно, что в римских ресторанах вино продается на вес? Леандро взвесил флягу перед тем, как поставить ее на стол, и снова, когда убрал ее после ужина.

Чтобы поддержать разговор, я сказала: «Леандро, вы знаете, откуда на самом деле эта клубника?»

«Знаю ли я? Она из моего родного города, может быть, с нашей собственной земли! Хозяин этого ресторана покупает масло, фрукты и вино у моего дяди, который живет в Неми. У меня самого есть небольшой участок в Неми. Масло, которое синьора брала у меня, было оттуда. Ах! Вам стоит увидеть Неми, вам стоит поесть клубнику прямо с грядки».

Это решило дело; мы обещали себе небольшую поездку на Четвертое июля куда-нибудь за город, поэтому на следующий день мы сели на поезд до Альбано и доехали до Неми, где прилично устроились в Trattoria Desanctis.

Неми — очаровательный маленький средневековый городок, примостившийся высоко над краем озера Неми, которое древние называли Зеркалом Дианы. Сидя в террасном саду старого замка Орсини, недалеко от нашей гостиницы, вы смотрите вниз, на крутые склоны кратера потухшего вулкана, с высоты более трехсот футов, на озеро — большой сверкающий сапфир в три мили в окружности, лежащий на дне зеленой эмалированной чаши. Нет в мире почвы, говорит хозяин, столь же богатой, как эта вулканическая почва. Каждый дюйм земли здесь тщательно возделан, и здесь, здесь, на склонах старого вулкана, растет дикая и садовая клубника Неми. Надеюсь, нет необходимости говорить вам, что дикая клубника намного лучше. Мы спустились по крутой тропинке, усыпанной полевыми цветами, к самому краю зеркала Дианы. Я опустила руку в прозрачную холодную воду. Трудно осознать, что там, где сейчас сверкает на солнце это похожее на драгоценный камень озеро, когда-то была огненная бездна, что склоны, где растет приятная клубника, когда-то были покрыты бархатистым налетом серы, как кратер Везувия. Мы обернулись и посмотрели вверх по склону; ветерок взъерошил зеленые листья и обнажил лозы под ними, усыпанные мириадами ягод, красных, как рубины. Как и предсказывала торговка фруктами, теперь я понимаю, как маленький городок Неми снабжает большой город Рим клубникой.

Дворец Орсини в Неми

С фотографии

Озеро имеет глубину более ста футов и осушается искусственным эмиссарием — разумеется, древнеримским. Крестьяне говорят, что у озера нет дна. Поскольку в середине есть своего рода водоворот из-за всасывания воды в эмиссарий, оно считается небезопасным для катания на лодках или купания. Есть история о сумасшедшем англичанине, который попытался переплыть его и больше его никто не видел, так как его тело было засосано в недра земли — неплохой способ избавиться от него. Несколько лет назад на дне озера нашли остатки римской государственной баржи. Бронзовые украшения и даже часть деревянных бортов были целы. Предположительно, баржа использовалась как плавучее средство в каком-то императорском празднестве Древнего Рима.

На закате женщины и девушки, которые весь день были заняты сбором фруктов, начали проходить мимо нашей гостиницы, неся на головах огромные грузы ароматной клубники. Ягоды собирают в плоские широкие корзины с ручками, через которые пропущена длинная палка, соединяющая десять или двенадцать корзин, составляющих груз. Когда каждая загорелая на солнце девица проходила мимо, наши глаза радовались великолепному всплеску алого цвета, а наши носы... ах! ничто в этом мире никогда не пахло так хорошо, как клубника из Неми.

Там, где белое шоссе, следуя линии старого кратера, изгибается и скрывается за группой темных каменных дубов, женщины остановились рядом с вереницей весело раскрашенных повозок, ожидающих отправки клубники в Рим. Мы обнаружили повозку дяди Леандро, прекрасный экипаж, выкрашенный в синий и желтый цвета, с длинными оглоблями и удобным сиденьем под полосатым красно-белым тентом. Оресте, возница, хитрый крестьянин, несмотря на свою грубоватую, ворчливую манеру, имеет определенное семейное сходство со своим кузеном-официантом, но как же контакт с миром отточил ум Леандро, отполировал его манеры! Оресте и Леандро! Разве вы не любите эти классические имена? Они задерживаются здесь, в сельской местности, и помогают вернуть вам Феокрита и золотой век Великой Греции.

«В котором часу вы отправляетесь?» — спросил Дж. Оресте.

«В десять часов».

«Должно быть, это очень долгий путь; вы не устаете ужасно? В какое время вы добираетесь до Рима?»

Оресте ответил на мои замечания в том порядке, в котором они были заданы.

«Расстояние — двадцать миль; когда я устаю, я сплю; если повезет, я доберусь до ворот Рима к четырем часам утра».

«Кто присматривает за повозкой, пока вы спите?»

«Лупетто здесь», — он погладил милейшую маленькую собачку на сиденье рядом с собой. Лупетто похож на молодого лисенка, у него самые яркие глаза, самые маленькие заостренные уши и мягкая пушистая рыжеватая шерстка, подстриженная как у льва.

«Пока Лупетто спокоен и я слышу эту музыку, — он коснулся своим длинным кнутом связки колокольчиков на шее лошади, — я дремлю в покое. Когда колокольчики перестают звенеть или Лупетто лает, я просыпаюсь, чтобы узнать, в чем дело».

«Вас когда-нибудь грабили?»

«Такое иногда случается с грузом вина, но с фруктами — нет. Все знают, что я никогда не вожу деньги и что у меня хороший нож!» — он вытащил нож из сапога и провел большим пальцем по лезвию, проверяя остроту края.

Луна, золотой серп, низко висела в небе, большие мягкие звезды казались ближе к земле, чем обычно. Лупетто нетерпеливо тявкнул, лошадь беспокойно зашевелилась, звеня колокольчиками. Последняя корзина клубники была погружена в повозку; было ясно, что пора отправляться. Оресте подобрал вожжи и свистнул лошади.

«Felice notte (Счастливой ночи)». Он неловко проворчал это милое приветствие нам через плечо. Посмотрев, как Оресте со своими двумя лучшими друзьями, лошадью и собакой, отправляется в долгий ночной путь в Рим, мы вернулись в сад замка, где наш хозяин угощал нас анекдотами об этом интересном семействе, Орсини.

Все приходит к тому, кто умеет ждать! С тех пор как мы впервые поселились в Палаццо Рустикуччи, я мечтала подняться на вершину Монте-Каво, самого высокого из Альбанских холмов. С нашей террасы можно увидеть фасад старого монастыря пассионистов на его вершине, белеющий на солнце. Вчера долгое ожидание закончилось, и я увидела свою Каркассон! Мы достигли вершины после двухчасовой прогулки по старой Via Triumphalis — крутой мощеной дороге, по которой когда-то проходили римские полководцы, чтобы отпраздновать военные триумфы в храме Юпитера Латиариса, стоявшем на вершине Монте-Каво. Это чудесная дорога; местами старая базальтовая мостовая сохранилась так же хорошо, как в тот день, когда ее уложили, где-то «до нашей эры»! Поистине славная прогулка, с внезапными великолепными видами на равнину и горы, и прохладными ароматными рощами, где мы нашли дикие анютины глазки, чувствительные эфирные цветы, бедные родственники наших жирных, тепличных пурпурно-золотых террасных анютиных глазок. Хорошая ванна из природы, подобная той, что мы приняли, поднимаясь по склонам Монте-Каво, заставляет человека и все его дела — даже высшее цветоводство — казаться суетой. Мы прошли мимо огромного кратера другого потухшего вулкана, называемого Лагерем Ганнибала, который, согласно местным преданиям, когда-то здесь бивакировал. Через несколько дней гарнизон прибудет из Рима на ежегодный летний лагерь, и Беппино, наш обаятельный молодой друг с горящими карими глазами, возможно, поставит свою палатку на том самом месте, где спал Ганнибал.

Храм Юпитера исчез; его руины были разрушены кардиналом Йорком, одним из последних Стюартов, в 1777 году, когда он построил монастырь. Разве это не было досадно с его стороны? И так неуместно, ведь какими бы ни были их недостатки, Стюарты всегда были покровителями искусств. Половина монастыря сейчас является правительственной метеорологической станцией, другая половина — гостиницей, что нас больше интересовало. Мы заказали ужин и, ожидая его, побродили по старому саду, пока не нашли то немногое, что осталось от храма: несколько фрагментов фундамента и куски мрамора, грубо встроенные в садовую стену. «Sic transit gloria mundi», храм исчез, монастырь тоже; тем временем остаются яйца в черном масле для голодных путешественников и непреходящая красота вида. Мудрые старые монахи всегда выбирали самые великолепные места для своих монастырей. Хороший воздух и прекрасный вид — вот что они считали необходимым; они находили идеальное место и каким-то образом приспосабливали реальное, чтобы оно соответствовало ему. Вы знаете лучшее правило для строительства дома? Я — нет.

Как вы думаете, каково это — после того, как месяц жарился заживо на камнях Рима, одолжить шаль у хозяйки, чтобы посидеть после заката и насладиться чудесным видом? Внизу, у подножия Монте-Каво, лежали озера Альбано и Неми, темно-синие там, где они не были серебряными, а далеко-далеко, бледным голубым пузырем на горизонте, мерцал купол Собора Святого Петра. Если бы мы могли одолжить подзорную трубу в метеорологическом бюро, я уверена, мы смогли бы разглядеть белые колонны нашей террасы в тени великого купола. Когда стало слишком холодно сидеть снаружи, хозяйка проводила нас в пару крошечных каменных келий. В ночные часы я постучала в толстую стену, разделявшую нас, «для компании», как какой-нибудь одинокий монах-пассионист мог постучать в знак приветствия брату в темные зимние ночи давних времен. Несмотря на запах святости (более сильный здесь, чем я когда-либо знала), жесткость кровати, дряблость подушки, несмотря на острый холод перед рассветом, та одна прохладная ночь в старом монастыре пассионистов останется восхитительным воспоминанием, когда горячие мостовые римского июля будут забыты!

Рано утром следующего дня мы спустились по короткому пути, крутой тропинке, которая вывела нас на шоссе недалеко от Неми.

Возле города мы нагнали Оресте, возвращавшегося из Рима. Он остановил свою повозку в оливковой роще и осматривал фрукты на деревьях. Лупетто, чья очередь была спать, уютно свернулся калачиком на сиденье. Мы сели отдохнуть в приятной тени серо-зеленых листьев. В роще двенадцать старых оливковых деревьев, и еще одно, более крупное и живописное, чем остальные, изначально принадлежавшее к той же группе, стоит отдельно, на другой стороне белого шоссе. Ствол этого старого дерева почти полый, просто оболочка из косматой коры. Узловатые корни тянутся на удивительное расстояние от ствола, прежде чем вцепятся в землю. Искривленный ствол и ветви похожи на истерзанного человека с поднятыми руками и напоминают людей, превращенных в деревья в «Аде».

«Это самое прекрасное оливковое дерево, которое я видел в Италии», — сказал Дж. Оресте мрачно согласился.

«Это благородное дерево, стоящее любых трех других. Посмотрите, сколько на нем оливок. Леандро скоро придет их собирать».

«Ваш кузен, Леандро?»

«Да; это его дерево. Мой дед, блаженной памяти, который владел этими тринадцатью деревьями, имел тринадцать детей. Когда он умер, он оставил по одному оливковому дереву каждому ребенку. Мать Леандро была его любимой дочерью, этого нельзя отрицать, и ей он оставил это дерево, хотя по справедливости оно должно было достаться старшему сыну, моему отцу. Они тогда поссорились, но мой дядя-священник уладил все между ними, он сказал, что это позор для родственников — ссориться из-за наследства. Все это хорошо для него проповедовать — священники обязаны, это то, как они зарабатывают на жизнь. Я был сущим ребенком, иначе дело не было бы так легко улажено, уверяю вас. Теперь уже слишком поздно; это знаменитое дерево — Леандро, я должен довольствоваться тем чахлым вон там, явно самым худшим из всех».

«Ваше дерево не так хорошо ухожено, как остальные, — сказал Дж. — Посмотрите, как мудро были подрезаны эти ветви. Солнце достигает каждой части». Ветви в середине большой оливы были аккуратно срезаны, оставляя открытое пространство в форме чаши в центре.

«Может быть, в ваших словах что-то есть, — проворчал Оресте, — на самом деле у меня мало времени заботиться о своей собственности. Я всегда должен быть в дороге, то с вином, то с оливками, то с клубникой. К тому же у меня нет возможностей Леандро; он продает чужестранцам!»

«Мы попробуем ваше масло; принесите первое, которое сделаете, в Палаццо Рустикуччи». На этом мы расстались. Мы скоро увидимся с Оресте в Риме и узнаем, так ли хорош продукт с его дерева, как масло со знаменитого старого дерева-патриарха, которое мы получали в другие годы от Леандро. Знать лозы, которые приносят ваш виноград, и деревья, которые дают ваши оливки и масло, — это второе по значимости дело после того, как владеть ими, не так ли?

Самый интересный человек, которого мы встретили в Неми, — старый солдат Гарибальди. Мы наблюдали за закатом с террасы гостиницы однажды вечером, когда разговорились с ним. Он серьезный, вдумчивый человек; суровый на вид, медлительный в речи, не совсем похожий на любого другого итальянца, которого я когда-либо знала. Он ходит с тростью и сильно сутулится; я уверена, если бы он мог выпрямиться, его рост составил бы шесть футов два дюйма. Его лицо — сеть морщин, на одной щеке у него безобразный красный шрам.

Разговор, начавшийся с погоды, вскоре перешел на политику. Сначала он говорил по-английски, запас слов которого у него невелик. Было сказано что-то о Папе и светской власти. Он весь ощетинился, покраснев как индюк, когда сказал:

«Папа как Папа — очень хорошо; Папа как Король — совсем нет!»

После этого он перешел на итальянский и его нельзя было заставить говорить по-английски. Жестоко, не правда ли? Он довольно мрачен по поводу нынешней политической ситуации; пессимистичен по поводу будущего.

Он с медленным холодным гневом говорил о недавнем акте итальянского парламента, который он не может простить.

«Они проголосовали за вотум недоверия Франческо Криспи! Все они вместе взятые не стоят одного пальца его руки!» — сказал он.

«Все знают, что это был результат политической интриги против Криспи».

«Нет, не все; некоторые совершенно невежественны, а другие забывают! Мы, кто был с ним на Сицилии, где он был как правая рука Гарибальди, знаем, что это за человек. Его оскорбили, и его друзья не скоро забудут это оскорбление».

«Вы тоже были на Сицилии с Гарибальди?»

«Я один из Тысячи».

Это было так, как если бы он сказал: «Я один из трехсот спартанцев» или «шестисот из Балаклавы!» Было волнующе оказаться в компании одного из тех «немногих и достойных людей», которые отплыли с Гарибальди из Куарто 5 мая 1860 года, высадились шесть дней спустя в Марсале под защитой британских канонерских лодок Intrepid и Argus, совершили славный поход на Палермо и освободили Сицилию и Неаполь от ненавистного ига Бурбонов.

«Я слышала, что вы, Тысяча, любили своего вождя, как если бы он был вашим отцом; это правда?»

«Наши дела, а не просто слова, доказали, что это правда. Мы бы умерли за него до последнего человека. Даже женщины и священники хотели взяться за оружие и последовать за Гарибальди. Вы знаете историю о монахинях? Целый монастырь монахинь, от старой матери-настоятельницы до самой юной послушницы, дал ему поцелуй мира, они не хотели, чтобы им отказали!» Он заметно помолодел, пока говорил, в человеке был огонь; достаточно было лишь дыхания нашего сочувствия, чтобы раздуть угли в пламя.

«Этот шрам на вашей щеке был сделан австрийским или французским штыком?» Он потер старую рану жесткой рукой, мрачно улыбаясь про себя. «Ни тем, ни другим — еще хуже! При Калатафими, когда королевские войска — это были неаполитанцы — израсходовали свои патроны, они бросали в нас камни. Разве вы не слышали, что сказал Гарибальди об этом действии? “Старое несчастье, драка между итальянцами, но это доказывает мне, что можно сделать с этой семьей, когда она объединена”. Однажды, когда вождь поил свою лошадь у источника, среди нас внезапно появился францисканский монах. Некоторые из людей пытались арестовать его, но он пробился к боку вождя, бросился на колени и умолял взять его с собой. Были те, кто считал его врагом в маскировке, но этот человек, его звали фра Панталео, сослужил хорошую службу и оказался верным как сталь!»

Пока разговор идет о старых временах, наш старый солдат — герой; когда он касается сегодняшнего дня, он превращается в ворчуна. Он кажется менее недовольным армией, чем большинством современных вещей. «Мой внук служит свои четыре года. Где, как вы думаете, расквартирован его полк? В Милане; так и должно быть, Север и Юг должны знать друг друга. Хорошо посылать людей из Сицилии в Пьемонт, а пьемонтцев — на Сицилию. Таким образом они могут узнать, что они прежде всего итальянцы».

С ветеранами, которые сражались за объединение Италии, обращаются почти так же, как мы обращаемся с ветеранами, которые сражались за сохранение нашего Союза; их ругают, над ними смеются, их любят и прощают им многое, что было бы непростительно для других. В национальные праздники старые гарибальдийцы выходят в своих красных рубашках, белых косынках и остроконечных шапках. Их теперь меньше, их блузы выцвели до более мягкого красного цвета, чем когда я впервые увидела их в 1878 году, собравшихся встретить Гарибальди, уже смертельно больного, когда он приехал с каменистой Капреры в Рим на похороны Виктора Эммануила, человека, которого он сделал королем Италии. Я помню это так, как будто все произошло вчера. Мы были на площади перед вокзалом, когда он прибыл. Пьяцца-ди-Термини была забита молчаливыми людьми, терпеливо ждавшими час за часом. Наконец мы услышали свисток паровоза; толпа вздрогнула от ропота: «Гарибальди приехал!»

Ландо проехало по площади шагом, Гарибальди лежал поперек экипажа, его голова была приподнята на подушке. На нем была классическая серая фетровая шляпа и красная блуза. Сначала его глаза были закрыты, как будто он испытывал боль. Его лицо напоминало о том, что Бог создал человека по Своему образу. Черты лица были тонкими и твердыми, волосы и борода — насыщенного серебристого цвета, цвет лица — белый с розовым, как у ребенка. Его всегда описывали как «загорелого»; эта деликатность была следствием его долгой болезни. Однажды он открыл глаза, те, кто стоял рядом, поймали орлиный взгляд. Высокая женщина подняла своего ребенка высоко над головой, шепча ему: «Никогда, никогда, никогда не забывай, что ты видел лицо Гарибальди». Аплодисментов не было; многие женщины, некоторые мужчины плакали. Когда экипаж проезжал мимо, почетный караул, его старые товарищи по оружию, сомкнулись вокруг него. Ф., который был рядом с нами в толпе, тихо напевал слова старой песни карбонариев,

«Zitto! silenzio, chi passa la ronda? evviva la republica, evviva liberta (Тише! молчание, кто проходит патруль? Да здравствует республика, да здравствует свобода)!»

Интересно, помнит ли Ф.! Он теперь человек Папы и отрицает добродетель республик.

Я описала эту сцену нашему старому солдату; его налитые кровью глаза покраснели еще больше, когда он грубо сказал:

«Я тоже был там!»

Завтра мы возвращаемся в Рим. Мы заказали корзину клубники, чтобы взять с собой. Я написала горбуну, чтобы он встретил нас на станции; проезжая мимо лавки торговки фруктами, я остановлюсь и скажу ей, что теперь я все поняла насчет клубники из Неми.

Палаццо Рустикуччи, Рим, 14 июля 1900 г.

Этим летом я снова пробую римский метод пассивности; я очень мало ем, много сплю и по большей части сижу дома. В прошлом году я изнурила себя ездой на велосипеде и другими бурными упражнениями. Английские и немецкие жители рекомендуют этот энергичный курс, но я нахожу, что римляне правы. Терраса слишком прекрасна, она пылает бархатцами, каннами, целозиями, бальзаминами, олеандрами и портулаками. Нашей единственной неудачей были георгины, которые все погибли. Виноградные лозы чувствуют себя превосходно; красная жимолость, которую Дж. выкопал (прямо перед белым быком) на Вилле Мадама, выросла до поразительных размеров. Наша большая лоза пассифлоры покрыла половину террасной перголы; она переросла самый большой цветочный горшок, который только делают, поэтому, чтобы спасти ей жизнь, Дж. отдал ее синьору Бони для Римского форума. Четверо мужчин несли ее вниз по лестнице. Было трагично видеть, как красивые ветви ломаются и волочатся, когда они клали ее в повозку и увозили.

Это начало конца! Беппино был прав, Палаццо Рустикуччи продано братству французских монахов, и мы должны освободить квартиру и террасу для них первого сентября. Многие из наших любимых растений будут куплены друзьями, другие мы раздадим. Жимолость и некоторые розы последуют за пассифлорой на форум; другие отправятся в сад Американской школы археологии, где дорогие Нортоны будут заботиться о них, а некоторые — в Испанскую академию, где синьора Вильегас присмотрит за ними.

Сегодня идет упаковка вещей; в воздухе разлито общее ощущение тягостности «сидящих в седле». Как же глупо мы усложняем себе жизнь, обрастая милетскими рунами и прочими недолговечными предметами. Как избавиться от накопленного за все эти годы? Диоген был прав. В будущем мне будет достаточно бочки и солнечного света.

Сегодня днем, когда мы уютно расположились в большой старой студии (самом прохладном месте в Риме), наслаждаясь чаем, синьор Бони бросил в наш лагерь бомбу.

«Я заметил, — сказал он, — что эти трещины в стене заметно расширились с тех пор, как я был здесь в последний раз».

Студия сорок футов в высоту и шестьдесят в длину. Среди шутливых набросков углем, нацарапанных на стенах, зловещие трещины зигзагами спускаются от высокого деревянного потолка к красному кирпичному полу. Когда мы только приехали, это были лишь тонкие трещинки на побелке; теперь же они разошлись настолько, что в них можно просунуть палец. Пока мы рассматривали трещины, мы все вздрогнули от звука, похожего на пистолетный выстрел прямо у нас над головой.

«Что это был за шум?» — воскликнула я.

«Всего лишь скрип потолочных балок, это случается время от времени», — сказал Дж.

«Перед тем как мы отреставрировали Дворец дожей в Венеции и спасли его от обрушения, происходило то же самое, — сказал синьор Бони, — но, amici miei, разве вы не понимаете, что все это значит?»

«Это значит, что эта старая казарма разваливается, — сказал Дж., — однажды ее придется либо подпереть, либо снести».

«Слушайте, — внушительно произнес венецианец. — В прошлое воскресенье утром Палаццо Пьомбино на Виа делла Скрофа, что менее чем в полумиле отсюда, рухнул в одно мгновение, не подав никаких признаков, кроме тех, что были у вас. Если бы не праздник и погожий день, жертв было бы не избежать. А так люди просто гуляли по городу».

Пьетро, который все это время слушал, теперь вступил в разговор: «Scuse Signore, был там повар, мой приятель, который был вынужден остаться дома, чтобы заморозить мороженое — жаждущая работа в жаркий день. Magari, жажда этого повара спасла ему жизнь. Он только что пролез через решетку в винный погреб, чтобы достать фьяскетту орвиетского вина, как вдруг — пифф, пафф, пифферти! — дом рухнул прямо у него над ушами. У винного погреба был такой прочный сводчатый каменный потолок, что он выдержал весь обрушившийся на него кирпич, раствор и мусор. Они услышали, как повар визжит, словно маленький чертенок, и откопали его; фляжка с орвиетским все еще была у него в руке, хотя он не успел сделать ни глотка; он верил, что эта катастрофа была ему карой за то, что он взял вино».

«Палаццо Рустикуччи продают у нас над головой, студия грозит обрушиться на нас — наш римский мир рушится вокруг нас!» — воскликнула я.

На что слова Пьетро «Что вы собираетесь с этим делать?» стали слабым утешением.

XV КОРОЛЬ УМЕР. ДА ЗДРАВСТВУЕТ КОРОЛЬ!

Палаццо Рустикуччи, Рим, 29 июля 1900 г.

Сегодня утром меня разбудил громкий стук и пронзительные голоса моих служанок. Выбежав в коридор, я увидела трех бледных, дрожащих женщин, сбившихся в кучу у нашей двери.

«Что случилось?» — спросила я.

Старая Нена могла лишь воздеть свои иссохшие руки к небу и взывать к Мадонне. Филомена стояла, тупо глядя перед собой и повторяя снова и снова:

«Убили, убили, убили!»

Помпилия, родом из Тосканы, казалась менее расстроенной, чем остальные.

«Скажи мне скорее, что произошло?» — обратилась я к ней.

«Они убили нашего короля!» — запричитала Помпилия.

«Это правда, — всхлипнула Филомена, — я слышала об этом, когда ходила к мессе».

Мы немедленно оделись и вышли на улицу, чтобы убедиться, что это чистая правда. Джузеппе-пекарь, стоя у дверей своей лавки, белый как его льняная одежда, вслух читал ужасную новость из утренней газеты. В темной лавке позади него его мальчишка подбрасывал хворост в трещащий огонь, словно ничего необычного не случилось. Булки были готовы к выпечке; его делом было поддерживать огонь.

«Вчера вечером, в половине одиннадцатого, когда король садился в карету в Монце, в него выстрелили, и он почти мгновенно скончался. Когда он падал, те, кто был ближе всех, подхватили его на руки, умоляя сказать, серьезно ли он ранен. Его Величество ответил: "Non è niente (Это пустяки)". Это были его последние слова, он умер почти сразу после этого».

Иньяцио, наш садовник, который только что подошел, сжимая в руке влажную газету, повторил эти слова:

«Это пустяки! Это пустяки! Разве это не похоже на него? Ах! Он был храбрым человеком».

«Убийцу с трудом спасли от толпы», — продолжал читать Джузеппе.

«Зачем они его спасли? — перебил Иньяцио. — Им следовало позволить людям разорвать мерзавца на куски, и даже этого было бы для него слишком мало!»

«Это пустяки! — повторил Джузеппе. — Ах, вы вполне можете сказать, что он был храбрым человеком. Помните, в прошлый раз, когда они пытались убить нашего доброго короля? Он ехал на скачки. Офицер в карете с ним был ранен; король Умберто отправил раненого обратно в Рим, а сам поехал в Тор-ди-Квинто, как будто ничего не случилось. В королевской ложе он сказал кому-то из своей свиты, что быть обстрелянным — это один из "gl'incerti del mestiere (рисков профессии)". Ах, он был храбрым человеком; он заслуживал лучшего ремесла».

«Ну, наконец-то они его убили, — сказал Иньяцио. — Как вы думаете, что сделают с убийцей? Его повесят? Нет, конечно; ничего столь разумного! Мы, налогоплательщики, должны будем содержать этого подлого убийцу до конца его жизни. Я спрашиваю вас, есть ли в этом хоть какой-то смысл? Им следовало отдать его людям; мы бы свершили правосудие. Ах, если бы я только был там!»

Иньяцио, пожалуй, самый мягкий человек, которого я когда-либо знала, был совершенно вне себя от ярости. Проклиная и плача, он смахнул слезы с глаз сжатым кулаком.

Старая Нена взяла Иньяцио за рукав: «Пойдем, человек, — грубо сказала она, — поможет ли делу, если у тебя случится апоплексический удар?»

Филомена, мягкосердечная, взяла его под другую руку; вместе они увели его в дом. Помпилия, сделанная из более твердого теста, осталась слушать пекаря.

«У нас в Италии нет смертной казни, — объяснил мне Джузеппе. — Убийцу короля приговорят к пожизненному одиночному заключению».

«Этот человек был анархистом?» — спросила я.

«Анархистом, да; и итальянцем — тем больше позора ему. Но, Signora mia, он из вашей страны; прочтите сами». Цареубийца жил в Патерсоне, штат Нью-Джерси. Говорят, что две итальянские анархистские газеты, издаваемые в том городе, призывали к убийству монархов в целом и короля Умберто в частности. Газета, которую протянул мне Джузеппе, резко критикует наше правительство за то, что оно допускает публикацию этих подстрекательских листков.

В Риме очень тихо; горе кажется искренним и всеобщим. Принц и принцесса Неаполитанские находятся в круизе по Средиземному морю. Считается, что на королевской яхте было получено сообщение по семафору, и есть надежда, что молодой король скоро высадится на берег и выступит с прокламацией. Вечерние газеты уже называют его королем Виктором Эммануилом III, а нашу дорогую королеву Маргариту — королевой-матерью! Как только Папа Лев узнал об убийстве, он отслужил мессу за упокой души короля.

Двадцать два года правления короля Умберто кажутся мне сном. Меня преследует песня моей матери; я слышу трагический пафос ее голоса, поющего слова, которые, когда я была маленьким ребенком и не понимала их значения, всегда заставляли меня со стыдом забиваться в угол, чтобы скрыть слезы:

“Kingdoms have passed away since last we met:

See from their thrones of pride monarchs like spectres glide,

Love’s law doth still abide, Love reigneth yet!”

Я была в Риме, когда умер отец этого покойного короля, Виктор Эммануил; я разбрасывала розы перед его роскошным погребальным кортежем с восемью черными лошадьми; я видела, как король Умберто принимал присягу на верность от своих войск, давал клятву поддерживать конституцию. И снова я в Риме; если я проживу так долго, я увижу его погребальную процессию, и все же я чувствую себя такой же молодой, как и всегда, и мои чувства задеты, когда люди обращаются со мной так, будто это не так. Разгадайте мне эту загадку, если сможете: тайна тайн!

Сегодня утром Пэтси, отправленный обратно в Рим в качестве специального корреспондента «Daily...», удивил нас за завтраком. Можете представить, как мы были рады его видеть. Люди здесь настолько напряжены, переутомлены и взволнованы, что его присутствие — как свежий северный ветер после дней сирокко. Он привез нам последние сводки из Пресс-клуба.

«Вчера, — сказал он, — молодой король и королева сошли с яхты где-то на побережье Калабрии и направились прямо в Монцу через Неаполь, где Криспи, старый, сломленный и почти слепой, встретил их на станции. Сын убитого короля, спешащий к телу отца, останавливается, чтобы обнять старого министра. Можете себе это представить? Хотя Криспи не у дел и не в фаворе у публики, молодой человек помнит время, когда он был ребенком, а Криспи был правой рукой его отца. Это была встреча, которую стоило увидеть. Жаль, что меня там не было».

История рассудит и короля, и министра более справедливо, чем современники; она найдет короля достойным великого имени, которое он носил. Из разговора с Пэтси я поняла, что реакция уже начинается.

«Итальянцы начинают понимать, — сказал он, — что король унаследовал от Гумберта Белорукого не только имя; он обладал такой же колоссальной преданностью, мужеством и честностью. Звучит жестоко, но я верю, что его трагическая смерть сделала для обеспечения трона династии больше, чем любой поступок всей его жизни. Сочувствие уже стирает память о его ошибках. Не могло быть более благоприятного начала для нового правления».

8 августа.

Рим переполнен. Странно видеть открытые отели, оживленный Корсо, Пинчо и Виллу Боргезе, заполненные каретами в этот обычно мертвый сезон. Двор, сотрудники посольств, специальные посланники со всех стран Европы и, я полагаю, почти все выдающиеся личности Италии находятся здесь на завтрашних похоронах короля. Все эти люди скорее усиливают, чем уменьшают всеобщую скорбь; после шести месяцев ликования Рим стал городом траура. Сегодня днем мы ездили к Квиринальскому дворцу, чтобы вписать свои имена в книгу королевы. Дюжина больших фолиантов лежит на стольких же столах в вестибюле; здесь все, кто желает выразить свое сочувствие, могут написать свои имена. Среди ожидающих своей очереди я узнала французского посла, Беппино (внука принца Неро) и нашего Иньяцио. Один стол был окружен бедно одетыми мальчишками — они были похожи на разносчиков газет, посыльных и тому подобных. Они — лучшие свидетели прогресса, достигнутого за последние двадцать лет; когда король Умберто взошел на престол, уличные мальчишки Рима не писали своих имен. Сегодня вечером стены оклеены манифестами от различных ремесленных цехов, гильдий и ассоциаций, выражающими ужас перед преступлением, сочувствие королевской семье, скорбь по убитому королю, верность его дому.

9 августа.

Сегодня были похороны короля. Погода стояла ясная и очень прохладная для этого времени года. Мы вышли из дома в половине шестого утра и доехали до Корсо, где были вынуждены оставить карету. У нас был пропуск, который позволил нам пройти через линии кавалерии, растянувшиеся по Пьяцца-Венеция. Мы добрались до балкона, который нам удалось получить (спасибо любезному мистеру Иддингсу из нашего посольства) на Виа Национале, за полчаса до начала похоронной процессии. Мы придержали место для Пэтси, который вскоре присоединился к нам, выглядя, для него, довольно изможденным. Он не спал всю ночь, приехав из Монцы на специальном поезде, который доставил тело короля.

«Это было удивительное путешествие, — сказал Пэтси. — Колокола звонили в каждом городе, через который мы проезжали; все станции были украшены крепом; везде, даже в самых бедных деревнях, нас встречали граждане с цветами. Когда мы прибыли, поезд был наполовину засыпан лавром и розами».

«Вы опоздали с прибытием в Рим?»

«В том-то и дело: не было никакой путаницы, никаких задержек, мы прибыли точно по расписанию. Было полседьмого, когда герцог Аостский сошел с поезда — он командовал караулом, сопровождавшим тело из Монцы — и отдал честь королю Виктору, который ждал на платформе. Кузены — они, кажется, одного возраста — пристально посмотрели друг на друга, пожали руки, а затем обнялись».

Пэтси был явно сильно тронут этой сценой, что неудивительно. Вы же знаете, Аоста — наследник престола, и у него есть сын, в то время как молодой король пока бездетен.

«Как выглядел король Виктор?»

«По-солдатски; когда гроб коснулся римской земли, его губа дрогнула; казалось, на мгновение он готов был сдаться; но он взял себя в руки — это был единственный признак слабости».

Процессию открывал отряд улан, лихие ребята, хорошо держащиеся в седле и статные. Затем следовали артиллерия, пехота, саперы, моряки, морские пехотинцы, а на почетном месте, ближе всего к кортежу, — подтянутые, щеголеватые берсальеры, элитный полк стрелков. Их форма очень живописна: темно-синие мундиры, малиновые лацканы и большие круглые шляпы с петушиными перьями, сдвинутые набок. Толпа на улицах была необычайно тихой; слышны были только топот солдатских ног и приглушенные барабаны траурного марша. Многие люди ждали всю ночь, чтобы занять свои места. Гражданские чиновники Рима маршировали в прекрасных средневековых костюмах, наряды гонфалоньеров из красной и желтой ткани были одними из лучших.

«Вы когда-нибудь видели такую хорошо обученную процессию или такую дисциплинированную толпу?» — сказал Пэтси.

Я призналась, что никогда не видела лучше. Как раз когда мы комментировали прекрасную серьезность и самообладание тех, кто маршировал, и тех, кто ждал и наблюдал, тишина — которая до тех пор была действительно поразительной — была нарушена звуком, похожим на жужжание тысяч насекомых.

«Кто бы это мог быть?» — спросила я.

«Идут адвокаты», — сказал Пэтси.

Члены кассационного суда и другие светила юриспруденции, одетые в малиновые и черные бархатные мантии, с большими квадратными бархатными шапочками в тон и толстыми золотыми цепями на шеях, прошествовали, болтая; они не могли молчать! Сиена прислала дюжину миловидных пажей в костюмах пятнадцатого века: пышные атласные дублеты и куртки, длинные шелковые чулки и золотые локоны на плечах. Венецианские гондольеры (известные лоялисты) были прекрасной группой; двое из самых высоких несли между собой огромный лавровый венок, дар их гильдии.

В толпе произошло внезапное движение; затем глубокий вздох, когда в поле зрения показался орудийный лафет, запряженный двумя тощими артиллерийскими лошадьми, управляемый седым канониром, с гробом, пристегнутым сзади на месте орудия. Офицер, несущий меч короля Умберто, шел впереди, другой следовал за ним, неся на подушке железную корону Савойи; ординарец вел его любимую лошадь, седло было покрыто крепом, пустые сапоги в стременах были развернуты назад. Король Виктор следовал сразу за гробом пешком, вместе с принцами Савойскими, русским великим князем Алексеем, герцогом Аргайлом и другими специальными посланниками и почетными гостями; среди них были лорд Керри, мистер Иддингс и полковник Нидхэм, выглядевший как бледно-коричневый призрак.