«Римский стоицизм: Лекции по истории стоической философии»

РИМСКИЙ СТОИЦИЗМ

ИЗДАТЕЛЬСТВО КЕМБРИДЖСКОГО УНИВЕРСИТЕТА

Лондон: ФЕТТЕР-ЛЕЙН, E.C.

К. Ф. КЛЕЙ, управляющий

Эдинбург: 100, ПРИНСЕС-СТРИТ Берлин: А. АШЕР И КО. Лейпциг: Ф. А. БРОКГАУЗ Нью-Йорк: ДЖ. П. ПУТНАМС САНЗ Бомбей и Калькутта: МАКМИЛЛАН И КО., Лтд.

Все права защищены

РИМСКИЙ СТОИЦИЗМ

ПРЕДСТАВЛЯЮЩИЙ СОБОЙ ЛЕКЦИИ ПО ИСТОРИИ СТОИЧЕСКОЙ ФИЛОСОФИИ С ОСОБЫМ УПОМИНАНИЕМ ЕЕ РАЗВИТИЯ В ПРЕДЕЛАХ РИМСКОЙ ИМПЕРИИ

Э. ВЕРНОНА АРНОЛЬДА, доктора литературы, ПРОФЕССОРА ЛАТИНСКОГО ЯЗЫКА В УНИВЕРСИТЕТСКОМ КОЛЛЕДЖЕ СЕВЕРНОГО УЭЛЬСА И БЫВШЕГО ЧЛЕНА ТРИНИТИ-КОЛЛЕДЖА, КЕМБРИДЖ

Кембридж: в университетском издательстве 1911

Кембридж: ОТПЕЧАТАНО ДЖ. КЛЕЕМ, магистром искусств, В УНИВЕРСИТЕТСКОМ ИЗДАТЕЛЬСТВЕ.

ГЕНРИ ДЖЕКСОНУ, доктору литературы, ЛЮБИМОМУ НАСТАВНИКУ

ПРЕДИСЛОВИЕ

Эта книга является результатом курса лекций, прочитанных мною в течение нескольких лет студентам, изучающим латынь, в соответствии с правилами Университета Уэльса. Поэтому она в первую очередь предназначена для помощи студентам-классикам; однако в своем нынешнем виде она, возможно, привлечет внимание и более широкого круга читателей.

К моменту начала работы над книгой лучшим систематическим изложением стоической философии, доступным для англоязычных читателей, был труд профессора Э. Целлера «Стоики, эпикурейцы и скептики» в переводе О. Дж. Рейхеля (Longmans, 1892). Эта работа, замечательная в деталях, тем не менее несколько неадекватна предмету, который представлялся ее ученому автору лишь продолжением гораздо более важных философских систем Платона и Аристотеля. С момента ее первого появления многие квалифицированные авторы были склонны отводить стоицизму более высокое место; среди них, пожалуй, наиболее заметны Л. Штайн, А. Шмекель и Ганс фон Арним в немецкоязычных странах, а также А. К. Пирсон, Дж. Г. Рендалл и Р. Д. Хикс в нашей стране.

Взгляд, принятый в этой книге, в целом соответствует взглядам упомянутых авторов. Кратко выражаясь, она рассматривает стоицизм как мост между древней и современной философской мыслью; позиция, которая, по-видимому, принимается У. Л. Дэвидсоном, пишущим от имени студентов, изучающих современную философию. Г-н Хикс и г-н Дэвидсон недавно опубликовали работы, посвященные стоической философии в целом; но поскольку ни одна из них не охватывает полностью область, намеченную для этой книги, я полагаю, что найдется место для еще одного представления этого предмета.

Я в большом долгу перед названными авторами и многими другими, и степень этого долга в целом указана в указателе. Я обязан более тесными узами г-ну А. К. Пирсону и профессору Альфреду Калдекотту, которые безвозмездно делились со мной своими знаниями и советами в течение всего периода подготовки этой книги.

Появление работы Г. фон Арнима «Stoicorum veterum fragmenta» сделало доступным для меня огромный массив материала из греческих источников и (я надеюсь) сделало эту книгу менее несовершенной со стороны греческого материала, чем она была бы в противном случае. Для цитат в примечаниях из греческих и менее известных латинских авторов я, как правило, давал ссылки на сборники фон Арнима, которые, несомненно, будут более доступны большинству моих читателей, чем оригинальные авторы. Эти ссылки включают ссылки на фрагменты Зенона и Клеанфа, которыми фон Арним в основном обязан более ранней работе Пирсона.

Столь общее рассмотрение предмета, как представленное здесь, неизбежно оставляет место для исправлений и дополнений в его различных разделах, и я надеюсь, что указываю молодым студентам область, в которой еще можно собрать богатый урожай. Для таких студентов прилагаемая библиография, хотя и неизбежно неполная, может быть полезна в качестве введения в значительную литературу, которая им доступна.

Заключительная глава обращена не столько к студентам-классикам как таковым, сколько к тем, кто интересуется проблемой христианских истоков; к дальнейшим проблемам влияния стоицизма на современную литературу и философию, хотя они поначалу и были включены в мою программу, я не решился приступить. Но я надеюсь, что мне удалось хотя бы показать, что интерес к классическим исследованиям, даже в том, что касается эллинистической философии, не лежит целиком в прошлом.

Я выражаю искреннюю благодарность Совету Университетского колледжа Северного Уэльса за предоставление мне особой помощи в выполнении моих обязанностей в колледже в течение весеннего семестра 1910 года, чтобы я мог уделить больше времени этой книге; синдикам Кембриджского университетского издательства за то, что они взяли на себя ее публикацию; а также г-ну Клею и его квалифицированным сотрудникам за превосходное выполнение печати.

Э. ВЕРНОН АРНОЛЬД

25 января 1911 г.

ОПЕЧАТКИ И ПРИМЕЧАНИЯ

В тексте следует исправить ударения в греческих словах следующим образом:

Стр. 117, строка 10, χρεῖαι. Стр. 239, строка 6, μέρων. Стр. 423, строка 16, ἀγάπη.

(Примечание транскриптора: они были исправлены.)

Для цитат в примечаниях из греческих авторов более точные ссылки обычно можно найти в названных разделах «Stoicorum veterum fragmenta» фон Арнима. Кроме того, необходимы следующие дополнения или исправления:

Стр. 105, прим. 44; Clem. Strom. ii 21, 129. Стр. 133, прим. 38; Nem. nat. hom. vi 13. Стр. 142, прим. 86; Sext. math. vii 184. Стр. 158, прим. 17; Simp. Arist. cat. стр. 269, 14 K; Cens. fr. 1, 1. Стр. 159, прим. 20; Simp. Arist. cat. стр. 350, 16 K. Стр. 160, прим. 30; вместо τόνος теперь читается слово λόγος, что делает цитату неприменимой. Стр. 161, прим. 133; добавить слова τοὺς ἐν ἑαυτῷ λόγους. Ссылка на Simpl. Arist. cat. стр. 306, 23 K. Стр. 164, прим. 45; Simp. Arist. cat. стр. 66, 32 K; прим. 47, ib. стр. 165, 32 K. Стр. 166, прим. 60; ib. стр. 269, 14 K. Стр. 168, прим. 75; ib. стр. 165, 32 K. Стр. 173, прим. 110; Galen const. art. med. стр. 253 K; прим. 111, meth. med. i 2 стр. 16 K. Стр. 185, прим. 79; вместо ἀπὸ читать ὑπὸ. Стр. 187, прим. 86; Sext. math. viii 271. Стр. 193, прим. 130; Nemes. nat. hom. xxxviii 95. Стр. 196, прим. 145; Galen de temp. стр. 617 K. Стр. 222, прим. 33; Corn. N. D. ii. Стр. 224, прим. 47; Sext. math. vii 93. Стр. 251, прим. 76; Galen plac. Hipp. et Plat. стр. 242 K. Стр. 255, прим. 86; вместо μῖγμα читать μίγμα. Стр. 264, прим. 139; к цитате из Comm. in Luc. ix 6 добавить «et esse sic immortales ut non moriantur sed resolvantur». Стр. 298, прим. 184; Alex. Aph. de fato 28, стр. 199, 18 B.

CONTENTS

CHAP.

PAGE

I. The World-Religions 1

II. Heraclitus and Socrates 29

III. The Academy and the Porch 53

IV. The Preaching of Stoicism 78

V. The Stoic Sect in Rome 99

VI. Of Reason and Speech 128

VII. The Foundations of Physics 155

VIII. The Universe 175

IX. The Supreme Problems 198

X. Religion 216

XI. The Kingdom of the Soul 238

XII. The Law for Humanity 273

XIII. Daily Duties 301

XIV. Sin and Weakness 330

XV. Counsels of Perfection 357

XVI. Stoicism in Roman History and Literature 380

XVII. The Stoic Strain in Christianity 408

Bibliography:

I. Ancient Writers and Philosophers 437

II. Modern Writers 445

General Index 451

Greek Index 466

ГЛАВА I. МИРОВЫЕ РЕЛИГИИ.

Roman literature.

1. Настоящая работа посвящена предмету исключительного интереса в литературе, связанной с историей Римского государства и выраженной отчасти на эллинистическом греческом, отчасти на латинском языке. В поколениях, предшествовавших нашему, классические исследования в значительной степени уделяли внимание форме, а не материи, выражению, а не содержанию. Сегодня они начинают смотреть шире. Мы учимся рассматривать литературу как раскрытие человеческого разума на различных стадиях его развития и как ключ к истинному смыслу истории. Литература собственно Греции не перестает привлекать нас своей оригинальностью, обаянием и разнообразием; но новый интерес может найти свое полное удовлетворение в римской литературе; ибо из всех древних народов римляне достигли наибольшего, и их достижения оказались самыми долговечными. Именно римлянин соединил концы мира своими дорогами и мостами, наполнил переполненные города бесперебойными поставками зерна и вечными потоками чистой воды, очистил сельскую местность от разбойников, превратил врагов в соседей, создал идеалы братства, под которыми народы были объединены общими законами и свободными брачными отношениями, и таким образом сформировал новую религию, которая, если и разрушила империю, все же стала матерью многих народов. Мы являемся наследниками римской цивилизации; и если мы далеко превзошли ее в научных знаниях и материальном достатке, мы не столь уверены в том, что обладаем лучшим душевным равновесием или более полной социальной гармонией. В этом направлении проблемы римской жизни являются проблемами современной западной жизни; и методы, с помощью которых они решались в римском мире, заслуживают того, чтобы мы изучали их больше, чем когда-либо. Такое исследование, если оно должно быть историческим в каком-либо истинном смысле, должно прорваться сквозь условность, согласно которой древние Греция и Рим стали рассматриваться как отдельный мир; оно должно искать свою отправную точку в далеком прошлом и считать наиболее важным то, что принесет плоды в последующие века.

Beliefs of the Romans.

2. Великие достижения рождаются из сильных убеждений; и римские государственные деятели, юристы, солдаты и инженеры не научились «презирать удовольствия и жить трудовыми днями» без какого-то сильного внутреннего импульса. Эти внутренние убеждения не везде выходят на поверхность в латинской литературе, с которой мы наиболее знакомы. Римский оратор или поэт обычно довольствуется выражением условного взгляда на религию и мораль, скрывая при этом свои истинные мысли в духе сдержанности и почти стыда. И все же здесь и там каждый внимательный читатель уловит акцент искренности, иногда в менее сдержанной беседе низших классов, иногда в полетах поэтического воображения, или же в наставлениях, предназначенных для молодежи. Таким образом, мы узнаем, что римляне последнего века республики и первого века принципата были глубоко озабочены не столько вопросами, связанными с безопасностью их империи или справедливостью их формы правления, сколько проблемами, в которых все человечество имеет общий интерес. Что есть истина и как ее можно установить? Что это за вселенная, в которой мы живем, и кем и как она была создана? Что это за существа, называемые богами, и заботятся ли они о делах людей? Какова природа человека, его долг и его судьба? Это римляне называли проблемами философии, и они жадно искали для них определенные и практические решения [1]. Такие решения, воплощенные в теоретических системах, мы до сих пор называем «философиями»; но когда такие системы развиваются в практической форме и требуют послушания больших групп людей, они становятся религиями. Стоицизм в первую очередь является философией, и среди многих своих конкурентов — той, которая наиболее успешно апеллировала к суждению людей, игравших ведущую роль в римском мире; но по мере того, как его принятие становится более общим, он начинает приобретать все черты религии. Вся латинская литература густо усеяна аллюзиями на стоицизм и системы, которые были его соперниками, и тем самым свидетельствует о широком интересе, который они вызывали.

Origin of Philosophy.

3. Римляне учились философии у греческих учителей; и они не были свободны от чувства стыда, сидя таким образом у ног детей покоренной расы. Но они признавали свои обязательства в великодушном духе; и из римской литературы возникло впечатление, которое до сих пор широко распространено, что Греция была колыбелью философии и что ее триумфы должны быть отнесены на счет эллинской культуры. Но для самих эллинов философия также представлялась иностранной модой, нападающей на их национальные верования и опасной для их установившейся морали; и среди ее учителей многие из наиболее выдающихся были иммигрантами из Малой Азии. Таким образом, сама Греция предстает лишь как промежуточная остановка в движении философии; и мы все больше и больше переносимся на Восток, пытаясь обнаружить ее происхождение. И все же в то время, с которым мы имеем дело, она также распространилась на крайний Запад. «Маги, — говорит Аристотель, — учили персов философии; халдеи учили ей вавилонян и ассирийцев; гимнософисты — индийцев; друиды и семнотеи — галлов и кельтов [2]». Это было всемирное пробуждение человеческого интеллекта, и мы должны попытаться более полно обрисовать его значение.

National and World-Religions.

4. Философия, в том смысле, в котором Аристотель использует этот термин, представляется общим названием для великого изменения в интеллектуальном отношении человека к окружающей среде, соответствующего определенной эре в истории цивилизации. До философии был национализм, привычка мыслить в соответствии с кланом и расой; и национализм остается зафиксированным для нас в многочисленных национальных религиях, в которых каждый народ воздает почтение божеству, которое живет в его пределах и выходит сражаться с его армиями. Философия одновременно шире по своему кругозору и более интимна по своему призыву. Она разрушает барьеры расы и включает в свой обзор весь мир; но, с другой стороны, она оправдывает индивида в утверждении своих собственных мыслей и выборе своего собственного образа жизни. Таким образом, философия по прибытии в каждую конкретную страну предстает как дезинтегрирующая сила; она наносит удар по корням патриотизма и благочестия и в равной степени бросает вызов авторитету царя и жреца. Но повсюду философия, по мере того как она завоевывает позиции, начинает строить новый патриотизм и новое благочестие и постепенно принимает конкретную форму как новая религия. Для нас, когда мы оглядываемся назад в прошлое, след философии зафиксирован серией религий, все одинаково отмеченных нотой всемирного кругозора, почтения к разуму и чувством человеческой симпатии. Эра философии — это эра мировых религий. Она принадлежит тому тысячелетию, когда от Китая до Ирландии люди доброй воли и смелого духа осознали, что все они смотрят на одно небо, дышат одним воздухом и путешествуют по одному всеохватывающему морю; когда они мечтали, что вскоре все люди будут объединены в одном царстве, будут говорить на одном языке и подчиняться одному неизменному закону разума.

Spread of the World-Religions.

5. Общее значение и направление этого движения лучше всего будет видно, если мы выберем для рассмотрения определенное количество мировых религий, в которых оно время от времени воплощалось. Аристотель уже обратил наше внимание на «философии» халдеев, персов и индийцев; среди последних буддизм, по крайней мере, был движением, которое стряхнуло ограничения расы и класса. К ним он добавил друидов, о которых мы вполне можем помнить хотя бы потому, что они являются представителями Западной Европы. Стоицизм лучше всего представляет роль, которую сыграл греко-римский мир, а иудаизм и христианство рассматриваются как силы, с которыми стоицизм в ходе своей истории вступал в тесный контакт. Греки мало осознавали, что их несет в столь могучем потоке. Считая себя изолированными и возвышенными, единственными пионерами цивилизации в «варварском» мире, верования соседних народов казались им недостойными внимания. За этот предрассудок они цеплялись вопреки протестам своих собственных ученых людей [3]; римляне унаследовали его от них; и хотя Европа Средних веков и сегодняшнего дня исповедует восточную веру, ее религиозный обзор все еще ограничен, а ее критическая способность ослаблена тем же предположением о превосходящей мудрости. Наша информация, однако, шире, чем у древнего мира, и наши симпатии начинают оживляться; и таким образом мы находимся в положении, позволяющем в целом проследить историю этих семи религий. В этой работе мы будем использовать, насколько это возможно, классические авторитеты, дополняя их (там, где они недостаточны) из других источников.

Chaldaism.

6. Древнейшей из этих философских или религиозных систем является система халдеев, как римляне называли пастушеский, созерцающий звезды народ [4], предположительно идентичный народу, который примерно в 2800 г. до н.э. [5] нанес на карту созвездия, как мы их теперь знаем, проследил орбиты планет [6] и предсказал их будущие движения. Эта работа не была выполнена полностью в духе современной науки; она была дополнительно стимулирована верой в то, что небеса отображают письменное послание человечеству. Но природа этого послания, фрагменты которого, возможно, воплощены в названиях созвездий, не была сохранена для римлян никакой традицией. Два принципа, по-видимому, сохранились: принципы неумолимой связи между причиной и следствием, называемой «судьбой [7]», и взаимозависимости событий на небе и на земле [8]. Отсюда возникла надежда на пророческое понимание будущего; и народ Вавилона под халдейским влиянием, как говорят, потратил четыреста семьдесят лет на сбор наблюдений за историей мальчиков, рожденных при определенных сочетаниях небесных тел [9]. Мы не знакомы с результатами этих наблюдений; но, несомненно, они создали профессию астрологов, чьим ремеслом было наблюдать положение солнца, луны и звезд при рождении человека или в какой-то другой критический час и отсюда делать выводы о его будущем характере или карьере. Эти странники, называемые римлянами «халдеями» или «математиками», распространились по всей Европе и основали прибыльную торговлю на страхах и амбициях людей. Философы изучали их методы и не всегда полностью отрицали их обоснованность [10]. В обществе астролог — обычная фигура [11]; он находил путь в покои принцев [12] и регулярно консультировался заговорщиками. Драматическая сцена в «Обрученных» Вальтера Скотта столь же верна по характеру римским временам, как и Средним векам. Римская литература полна аллюзий на гороскоп [13]. Но приписываем ли мы эти практики мошенничеству или самообману, есть все основания полагать, что они образуют лишь болезненный нарост на системе, которая в более раннее время имела гораздо более широкое значение.

Persism.

7. Популярное выражение «магия» до сих пор напоминает нам о системе, профессиональными представителями которой были маги Персии и о которой римляне имели знания, в значительной степени подтверждаемые из других источников. Эту систему мы будем здесь называть «персизмом», чтобы освободиться от популярных ассоциаций, все еще связанных с такими терминами, как магизм, парсизм и так далее; понимая под «персизмом» учение Заратустры (латинское Zoroastres), поскольку оно затрагивало греческий и латинский мир. Персизм имеет свои корни в более старом национализме, поскольку его божество — это тот, кто принимает сторону своего верующего и приносит ему победу в войне; но, с другой стороны, он перерастает в мировую религию, потому что то, что начинается как конфликт между расами, постепенно превращается в борьбу между добром и злом. Он также основан на халдейской системе, поскольку смотрит на небо как на объект человеческого почтения, а на солнце, луну и планеты — как по крайней мере на символы человеческой судьбы; но здесь опять же кругозор трансформируется, ибо вместо безличных и неумолимых сил мы находим компанию небесных существ, тесно вовлеченных в дела людей и вовлеченных в страстную борьбу за победу лучшей стороны. Значение персизма и его огромное влияние на греко-римский мир до сих пор так мало осознаны, что необходимо здесь рассмотреть этот предмет с некоторой полнотой.

Zarathustra.

8. Греки и римляне ссылаются на учения Заратустры как на учения незапамятной древности [14]; в то время как, с другой стороны, прямая персидская традиция (существующая в письменной форме примерно с 800 г. н.э.) приписывает их дате за 258 лет до эры вторжения Александра в Персию [15]. Лучшие современные авторитеты склоняются к персидскому взгляду, таким образом относя дату Заратустры примерно к 600 г. до н.э. и делая его примерно современником Будды и Конфуция [16]. С другой стороны, соображения, отчасти общей истории религии, отчасти лингвистического и метрического характера тех фрагментов сочинений Заратустры, которые еще остаются, указывают на дату, более раннюю, чем эта, на многие сотни лет [17]. Заратустра принадлежал к племени магов, которые поддерживали религиозные практики, природу которых можно вывести только из тех из них, которые пережили реформы пророка [18]; по своему общему характеру они не могли сильно отличаться от тех, что записаны в Ригведе. В разгар этой системы Заратустра выступил как реформатор. Он был глубоко образован в доктринах халдеев [19] и был страстным исследователем астрономии [20]. В период уединенного созерцания в пустыне [21] ему было открыто, что великое и мудрое существо по имени Ахура Мазда является творцом и правителем неба и земли [22]. Ему служат ангелы, которые выполняют его волю; в то время как дух озорства и его приспешники непрестанно работают, чтобы противостоять его целям. Ахура — это свет, его враг — тьма [23]. Борьба между ними — это борьба между добром и злом, и в ней каждый человек должен принять ту или иную сторону. Его душа переживет то, что люди называют смертью, и получит вечную награду в соответствии со своими делами. Покинув смертное тело, душа перейдет через Мост Суда и там будет направлена направо или налево; если она была добродетельной, то войдет в Рай, но если порочной — в Дом Лжи. Полный этого учения, Заратустра входит ко двору царя Виштаспы и обращает его и его двор. Монарх, в свою очередь, отправляется обращать неверующий мир мечом, и начинается Война Религии.

Spread of Persism.

9. Мы не можем проследить долгую историю Войны Религии на всем ее протяжении, но в конце концов мы обнаруживаем, что Религия сплотила великое царство Персии, и ее воинственное рвение направлено на установление во всем мире поклонения «Богу неба» и уничтожение всех изображений, будь то в форме людей или зверей, как бесчестящих божественную природу. В VI веке до н.э. Вавилон противостоял Религии на востоке, а Лидия — на западе; оба пали перед Киром Великим. Падение Вавилона освободило евреев, которые приняли поручение царя установить Религию в Иерусалиме [24] и (несколько позже) в Египте [25]; с другой стороны, падение Лидии подвергло эллинов, народ, преданный идолопоклонству, ярости разрушителей изображений [26]. Битвы при Марафоне и Саламине сдержали воинственное продвижение персизма, а победы Александра подавили его внешнее соблюдение и уничтожили его литературу и жречество. Но в этот период кажущегося упадка некоторые из его доктрин, по крайней мере, завоевывали еще более широкое признание, чем прежде.

Persism invades Greece.

10. Уход персов из Европы послужил сигналом для всплеска энтузиазма в Греции по поводу старых богов и их поклонения с помощью изображений. И все же, как бы неблагоприятно ни казалось время, в Элладе быстро развивалось монотеистическое чувство, за которым мы будем внимательнее следить в следующей главе [27]. Даже Геродот, пишущий как беспристрастный историк, больше не считает персов нечестивыми, а осознает, что ими движет убеждение [28]. Сократ был откровенным защитником всех основных статей Религии, к ужасу националистов, таких как Аристофан, который не без оснований обвинял его в развращении лояльности молодежи Афин институтам их родного города. Ксенофонт, самый близкий из его учеников, перевел этот уклон в действие и присоединился к 10 000 греков в тщетной попытке восстановить мощь Персии: он даже не колебался участвовать в войне против своей родной земли. Для него Кир Персидский был большим героем, чем любой гомеровский воин или греческий мудрец; и от Кира он почерпнул веру в бессмертие души, которая с этого времени является одним из главных предметов философских спекуляций.

Persism welcomed in Rome.

11. У римлян не было тех же национальных мотивов, что и у греков, чтобы чувствовать антипатию к персизму. К доктрине монотеизма их, вероятно, подготовили их этрусские правители, и храм Капитолийского Юпитера держал перед их глазами символ этого чувства. Но в римский период персидский суверенитет отступил в далекое расстояние, и доктрины персизма достигали Рима только через греческий язык и в греческой форме. Таким образом, из доктрин Злого Духа, войны между Добром и Злом и будущего наказания нечестивых до римского уха доходили лишь слабые отголоски. С другой стороны, доктрины божественного управления миром и бессмертия души произвели глубокое впечатление; и Цицерон в хорошо известном отрывке повторяет и дополняет рассказ, который Ксенофонт дает в своей «Киропедии» о предсмертных словах Кира, который, несомненно, в некоторой степени окрашен воспоминаниями о смерти Сократа:

«Мы читаем у Ксенофонта, что Кир Старший на смертном одре говорил следующее: “Не думайте, мои очень дорогие дети, что когда я покину вас, я больше не буду существовать. Пока я был с вами, вы никогда не видели мою душу, но вы осознавали по моим действиям, что она обитала в этом моем теле. Верьте же, что она будет существовать и дальше, даже если вы ничего от нее не увидите. Почести не продолжали бы воздаваться великим людям после смерти, если бы их души не помогали нам поддерживать их память в свежести. Я никогда не мог убедить себя, что души живут, пока они заключены в смертные тела, и умирают, когда выходят из них; и что душа становится тупой в тот момент, когда она покидает это тупое тело; я верю, что когда она освободилась от всякого контакта с телом и начала существовать в чистоте и совершенстве, тогда она становится мудрой. Далее, когда каркас человечества разрушается в смерти, мы ясно видим, куда устремляется каждая из его частей, ибо все они уходят к элементам, из которых они произошли; одна лишь душа не видна нами ни пока она с нами, ни когда она уходит. Наконец, ничто не напоминает смерть так близко, как сон. Но души людей, пока они сами спят, наиболее ясно обнаруживают свою божественную природу; ибо тогда, будучи освобожденными из своей темницы, они часто предвидят грядущее. Из этого мы можем заключить, каковы будут их свойства, когда они полностью освободят себя от оков тела. Если же это так, воздавайте мне почтение как богу; но если душе суждено погибнуть вместе с телом, все равно воздавайте почтение богам, которые охраняют и правят всем этим прекрасным миром, и, делая это, храните память обо мне в верной и неизменной привязанности”. Так говорил Кир на смертном одре [29]».

The manifold deity.

12. Персидская доктрина «ангелов», по-видимому, была очень мало понята ни в Греции, ни в Риме, но, как мы увидим в ходе этой книги, она глубоко повлияла на ход религиозной истории. «Ангелы» или добрые духи персизма, с одной стороны, идентичны самому Творцу, формам, под которыми он проявляет себя людям. Их имена — это все имена абстракций: Добрый Ум, Лучший Разум, Желанное Царство, Святое Смирение, Спасение и Бессмертие [30]. С другой стороны, они постепенно принимают для верующего, который созерцает их, облик отдельных личностей, обитающих, подобно самому Творцу, в атмосфере небесной Славы. Таким образом, система, которая в принципе строго монотеистична, постепенно развивается в ту, в которой божество семикратно, как в следующем гимне из более поздней части Авесты:

‘We praise the heavenly Glory.

The mighty, the god-given,

The praiseworthy, the life-giving,

Healing, strengthening, watching

High above the other creatures.

The Glory that belongs to the Immortal Spirits,

The rulers, that act by a look alone,

The lofty, all-powerful ones,

The strong servants of the All-wise,

That live for ever, and work justice.

All seven have the same Thought,

All seven have the same Word,

All seven have the same Deed.

One Thought, one Word, one Deed, one Father and Master

The All-wise, the Creator[31].’

Из этих «ангелов» одному суждено было сыграть значительную роль в нескольких мировых религиях; а именно тому, которого персы называли «Лучшим Разумом», а греки знали как Мудрость (σοφία) или Слово (λόγος). Иногда аспект Божества, иногда эманация от него, а затем снова различимая личность, эта фигура снова и снова представляется нашему вниманию. Олицетворение абстракций апеллировало с особой силой к римлянам, ибо с самых ранних периодов своей истории они воздвигали храмы Вере (fides), Согласию (concordia) и другим обожествленным добродетелям; и его характер, возможно, лучше всего можно оценить, обратившись к олицетворению Света в христианской гимнографии, как древней, так и современной:

‘Hail, gladdening Light, of his pure glory poured

Who is the immortal Father, heavenly, blest[32]!’

‘Lead, kindly Light, amid the encircling gloom

Lead thou me on[33].’

Sanctity of the elements.

13. Среди второстепенных, но все же важных доктрин персизма — доктрина святости четырех элементов. Земля, воздух, огонь и вода одинаково святы. Поэтому мертвых нельзя хоронить, ибо это означало бы осквернить землю; ни сжигать, ибо это означало бы осквернить огонь [34]; ни какая-либо нечистота не может быть брошена в воду. Это уважение к элементам часто казалось чужеземцам их поклонением [35]. Между элементами они иногда проводили различие, считая землю и воду более близкими к тьме и злому духу, а огонь и воздух — к свету и доброму духу [36]. Элемент огня они почитали особо, так что во все времена их называли огнепоклонниками [37]. Более внимательные наблюдатели всегда признавали их монотеистами, отличающимися определенным восторженным языком в описании божества, которое они отказывались изображать в какой-либо конкретной форме [38]. Они также были ревностны в том, чтобы их учение находило свое выражение в здоровой социальной и политической жизни [39]. В воспитании молодежи они делали особый упор на правдивость [40].

Alexander in the East.

14. «Гимнософисты учили философии народ Индии [41]». Кто эти учителя, таким образом указанные? Ответ можно найти, хотя и более позднего времени, в «Жизни Александра» Плутарха, где он описывает встречу Александра с некоторыми выдающимися гимнософистами, которые возбудили оппозицию его правлению:—

«[Александр] захватил десять индийских философов, называемых гимнософистами [42]; которые способствовали восстанию Саббаса и причинили много вреда македонянам. Эти люди славятся своими короткими, меткими ответами, и Александр задал трудные вопросы каждому из них, сказав им, что он сначала предаст смерти того, кто ответит ему хуже всех, а затем остальных по порядку.

Первого спросили, считает ли он живых или мертвых более многочисленными. Он ответил: «Живых, ибо мертвых нет».

Второго спросили: «Кто порождает самых крупных животных, море или суша?» Он ответил: «Суша, ибо море — лишь ее часть».

Третьего спросили: «Какой зверь самый умный?» Он ответил: «Тот, которого человек еще не открыл».

Четвертого спросили, почему он заставил Саббаса восстать. Он ответил: «Потому что я хотел, чтобы он либо жил, либо умер с честью».

Пятого спросили, что, по его мнению, было первым, день или ночь. Он ответил: «День был первым, на один день». Увидев, что царь удивлен этим ответом, он добавил: «Невозможные вопросы требуют невозможных ответов».

Александр теперь спросил шестого, как человек может сделать себя наиболее любимым. Он ответил: «Будучи очень могущественным, и все же не внушая страха своим подданным».

Из оставшихся трех первого спросили, как человек может стать богом. Он ответил: «Делая то, что невозможно сделать человеку».

Следующего спросили, что сильнее, жизнь или смерть. Он ответил: «Жизнь, потому что она переносит такие ужасные страдания».

Последнего, когда его спросили, как долго человеку почетно жить, ответил: «Столько, сколько он считает, что ему лучше жить, чем умереть».

Царь осыпал их подарками и отпустил [43]».

Were the Gymnosophists Buddhists?

15. В этих «гимнософистах» легко узнать тип, знакомый индийской древности. Эти люди, которые почти обошлись без одежды и не знают роскоши или даже удобств жизни, тем не менее являются влиятельными лидерами народа. Они, подобно персам, порвали со старыми религиями; они легкомысленно говорят о богах и не руководят своими действиями никакими указами, считающимися божественными. Вид человеческого горя наполняет их сочувствием к бедам жизни и заставляет их сомневаться, не является ли смерть лучшим выбором. Их этический стандарт высок и включает в себя как мужество, так и кротость. То, что они буддийские монахи, вполне вероятно, но не достоверно, потому что Индия содержала в это время много сект, исповедующих подобные принципы. Но учение Гаутамы, Будды или «просветленного», представляет нам в наиболее определенной форме природу этой пропаганды. Оно подразумевает восстание против национальных соперничеств, ритуальных обрядов и политеистических верований; оно строго практично и внушает послушание разуму и всеобщую доброжелательность; и оно распространяется с Востока на Запад преданными группами аскетических миссионеров.

Buddhist teaching.

16. Фундаментальные учения буддизма ясно проявляются в традиционном рассказе о «Проповеди в Бенаресе»:

Это святая истина о Скорби; рождение — это Скорбь, старость — это Скорбь, болезнь — это Скорбь, смерть — это Скорбь; быть соединенным с нелюбимым — это Скорбь, быть разлученным с любимым — это Скорбь; терять свое желание — это Скорбь; короче говоря, пятикратная привязанность к существованию — это Скорбь.

«Это святая истина о Происхождении Скорби; это жажда быть, ведущая из рождения в рождение, находящая свое удовольствие здесь и там; жажда удовольствия, жажда быть, жажда быть процветающим.

Это святая истина об Устранении Скорби; устранение жажды путем уничтожения желания, путем отпускания его, путем отсечения себя от него, отделения от него, не давая ему места.

Это святая истина о Пути к Устранению Скорби; это святой Путь из восьми ветвей, который называется Правильная Вера, Правильное Стремление, Правильное Слово, Правильный Поступок, Правильная Жизнь, Правильное Усилие, Правильная Медитация, Правильное Уничтожение Себя [44]».

Особенно характерна для буддизма та кротость нрава, инстинктивно противостоящая всякому гневу и жестокости, которую никакая провокация не может отвратить. Мы читаем в Дхаммападе:

«Ненависть не прекращается ненавистью ни в какое время; ненависть прекращается любовью; это старое правило. Пусть человек преодолеет гнев любовью, пусть он преодолеет зло добром; пусть он преодолеет жадного щедростью, лжеца — правдой [45]».

Buddhists and Cynics.

17. Доктрины буддизма внушались не только в Индии. С самого начала это была миссионерская религия; и ее эмиссары часто должны были появляться в эллинистическом мире, обещая «искателям Бога вечное общение с самой его сущностью, утомленному пессимисту — вечное забвение [46]». Из современных индийских надписей мы узнаем о миссионерах, посланных Ашокой, первым великим буддийским царем Индии, «с целебными травами и еще более целебным учением» [47] к Птолемею II, царю Египта, Антиоху Сирийскому и другим до 250 г. до н.э.; и эта миссия могла быть лишь одной из многих. Таким образом, кажется очень примечательным, что у нас нет записей о буддийских общинах, основанных в греко-римском мире. Но если имя Гаутамы оставалось неизвестным на Западе, и его община не имела формальных приверженцев, образ жизни его апостолов не испытывал недостатка в подражателях. В киническом проповеднике вновь появляется буддийский монах. В греческой литературе он обычно является объектом насмешек; его неуклюжий вид, его жалкая бедность и его нетрадиционная речь дают постоянную возможность для остроумия его критиков. Но киники несли с собой не только внешнее облачение буддийских монахов, но и их высокий этический стандарт, их острое сочувствие к человеческим бедам и их безразличие к чисто спекулятивным проблемам [48]. Несмотря на презрение, которое на них обрушивалось (или, возможно, вследствие него), они постепенно завоевали уважение и восхищение как искренние друзья и помощники бедных. Таким образом, буддизм в своих лучших проявлениях изображен для нас в эскизах, нарисованных Эпиктетом о Диогене и кинических проповедниках его собственного времени, примерами которых являются следующие:

«Разве Диоген никого не любил, кто был так добр и так любил всех, что ради человечества в целом он охотно брал на себя столько труда и телесных страданий? Он любил человечество, но как? Как подобало служителю Бога, в то же время заботясь о людях и будучи также подчиненным Богу. По этой причине вся земля была его страной, а не какое-то одно место; и когда он был взят в плен, он не сожалел об Афинах или своих соратниках и друзьях там, но даже он стал близок с пиратами и пытался улучшить их; и будучи проданным впоследствии, он жил в Коринфе, как прежде в Афинах. Так приобретается свобода [49]».

«И как возможно, что человек, у которого ничего нет, который наг, бездомен, без очага, в лохмотьях, без раба, без города, может вести жизнь, которая течет легко? Смотрите, Бог послал вам человека, чтобы показать вам, что это возможно. Посмотрите на меня, который без города, без дома, без имущества, без раба; я сплю на земле; у меня нет жены, нет детей, нет претория, а только земля и небеса, и один бедный плащ. И чего я хочу? Разве я не без скорби? Разве я не без страха? Разве я не свободен? Когда кто-либо из вас видел, чтобы я не достиг цели своего желания или когда-либо впадал в то, чего я хотел бы избежать? обвинял ли я когда-либо Бога или человека? обвинял ли я когда-либо какого-либо человека? видел ли кто-либо из вас меня с печальным лицом?

Это язык киников, это их характер, это их цель [50]».

За исключением того, что простая форма теизма заменила буддийский атеизм, здесь вряд ли найдется слово, которого мы не могли бы ожидать от буддийского монаха.

Stoicism.

18. Стоическая философия была основана Зеноном Китийским (350-260 гг. до н.э.). Хотя он жил и преподавал в Афинах, его юность прошла в городе, который был наполовину финикийским, и многие из его наиболее выдающихся последователей имели подобную связь с восточным миром. Система имеет дело со всеми великими темами, затронутыми халдеизмом, персизмом и буддизмом. Подобно первому, она настаивает на том, что существует неизменная Судьба, согласно которой события во всей вселенной предопределены от всей вечности. Подобно второму, она устанавливает как требующее поклонения и верности людей Верховное Божество, которое управляет миром с безграничной силой и благожелательной волей и проявляется людям как Логос или «божественное Слово». В своей интерпретации физической вселенной она принимает в качестве первого принципа живой и творческий огонь, в конечном счете идентичный божеству и содержащий в себе зародыши всего творения. Она видит в воле человека независимую и божественную силу, не подвластную никакому принуждению извне, но достигающую своего высшего и лучшего путем добровольного подчинения Верховному Существу. В своей практической этике, хотя она и не выступает за подавление всех желаний, она настолько согласна с буддизмом, что считает, что счастье обретается только в подчинении индивидуальных притязаний голосу всеобщего разума. Наконец, ее учителя активно занимаются распространением ее доктрин и руководством своими учениками. Стоицизм, короче говоря, обладает внутренними и внешними характеристиками других великих движений, которые мы описали, и может без самонадеянности претендовать на то, чтобы считаться одной из мировых религий [51].

Comprehensiveness of the Stoic view.

Если, однако, мы причисляем стоицизм к мировым религиям, мы не должны забывать, что из всех них он является наиболее философским, и это в двойном смысле. Во-первых, основатели стоицизма осознают проблемы, на которые предыдущие школы мысли пытались найти ответы, и пытаются примирить или, по крайней мере, привести в соответствие ответы, которые нашли их предшественники. Во-вторых, они сильно заняты интеллектуальными проблемами, и ясность мысли для них почти так же важна, как и правильность мысли. Теория Судьбы, которую мы приписали халдеям, для простого человека несовместима с доктриной управления миром Верховным Божеством; однако стоики придерживаются обоих догматов. Теория свободы человеческой воли является ограничением в равной степени как владычества Судьбы, так и владычества Божества: стоики поддерживают свободу человеческой воли и отказываются признавать ограничение любой из этих сил. Персы утверждали, что сила принципа Добра уравновешивается силой принципа Зла; и из этого они делали то, что казалось законным выводом, что человек может выбирать, подчиняться ли одному или другому, делать добро или делать зло. Стоики вообще исключили принцип Зла из своей схемы, и все же поддерживали теорию морального выбора. Чтобы понять стоическую систему, необходимо точно знать, в каком равновесии поддерживались ее различные элементы, и избегать отождествления ее с другими системами, древними или современными, которые более резко очерчены. Таким образом, когда обычно утверждается, что стоицизм на своей религиозной стороне является пантеизмом, сама краткость этого резюме должна вызывать подозрение. Конечно, стоики часто говорят о вселенной как о божественной; но они с равной твердостью придерживаются доктрин о том, что вселенной управляет Провидение и что человеческая порочность может помешать божественному замыслу, обе из которых являются доктринами, которые в древние, как и в современные времена, ассоциируются с теизмом и считаются несовместимыми с пантеистическими взглядами.

God and the ‘Word.’

19. Подобная трудность встает перед нами, когда мы спрашиваем, следует ли считать божество стоиков личным. Все термины, обычно используемые в связи с личным божеством, приняты стоиками: их бог — Господь и Отец. Но затем они с равной свободой используют термины, обычно ассоциируемые с материализмом: ибо Верховное Существо для них — это тело или материя, первобытный огонь, который превращает себя по естественным законам в каждую форму бытия. По этой причине стоиков обычно называют материалистами, и все же основная часть их учения противоречит тому, что обычно ассоциируется с материализмом [52]. Далее, помимо личных и материальных концепций Божества, они приняли и развили концепцию, которая оказала необычайное влияние на другие системы, когда они приписали осуществление всех сил божества божественному Слову, которое с одной точки зрения является самим божеством, а с другой — чем-то, что исходит от него и является в некотором роде отличным. Таким образом, термин «Бог», который детям и детским религиям кажется столь простым, в стоической системе необычайно сложен; и его полное содержание нельзя ухватить без готовности пересмотреть значение многих концепций, которые кажутся прочно установленными, таких как концепции личности, материи и качества. Если мы должны предположить, что стоическая концепция Слова возникла в конечном итоге из подобных концепций в гебраизме или персизме, посредством которых голос личного Бога достиг квазинезависимой личности, мы должны признать, что стоики использовали этот термин со смелостью и последовательностью, которые с момента их появления вывели его на передний план религиозных и метафизических споров. Через стоиков доктрина Слова перешла в системы иудаизма и христианства, чтобы выполнить в каждой из них ту же службу, примиряя доктрины, казалось бы, противоречивые. Из всех систем мы, возможно, можем сказать, что стоицизм делает наименьшее количество новых утверждений или отрицаний, но вводит наиболее многочисленные интерпретации.

Influence of Stoicism.

21. У нас сравнительно мало средств для оценки влияния стоицизма в мире Малой Азии, но мы можем косвенно заключить, что оно было весьма значительным. В Афинах моральная серьезность его учителей находила мало отклика в общественных настроениях, в то время как она делала сторонников его доктрин уязвимыми для многих острых выпадов со стороны проницательных критиков, чьи созидательные способности, впрочем, были ниже. В самом Риме стоицизм быстро пустил корни. Блестящий кружок, собравшийся вокруг Сципиона Эмилиана, был проникнут его идеалами; Катон, ведущий республиканец I века до н. э., был живым представителем его принципов; а Цицерон и Брут, наряду со многими другими, менее известными, находились под его сильным влиянием. В первом веке принципата стоицизм придал ореол героизма политической и социальной оппозиции, которая в противном случае вызывала бы мало сочувствия [53]; во втором веке н. э. его влияние оказалось на стороне правительства; цивилизованный мир управлялся под его знаменем, а его принципы были воплощены в последовательных сводах законов, которые не утратили своего значения до сих пор. Его прямое господство было недолгим; ибо в то самое время, когда философ-стоик восседает на троне Цезарей, его последователи, по-видимому, теряют связь с его важнейшими доктринами. Он вступил в острый конфликт с христианством по вопросам внешнего соблюдения обрядов; но в самой сути этих двух систем было много общего [54], и именно из стоических семей вышли наиболее просвещенные защитники новой веры.

Judaism.

22. Под иудаизмом мы здесь понимаем образ мышления, который преобладал в еврейском мире со времени возвращения из Вавилона до разрушения Иерусалима. Иудаизм, конечно, отнюдь не ограничивался территорией Палестины; он был разнесен расселением еврейского народа по всему побережью Средиземного моря; помимо своего национального центра в Иерусалиме, он включал крупный центр образования в Александрии, а его ответвления, как мы видели [55], простирались до юга Египта. Главным внешним импульсом, который повлиял на него, было распространение персизма. Обе системы сходились в своей вере в Бога небесного и в неприятии идолопоклонства; и не приходится удивляться, если по крайней мере одна партия среди евреев охотно приняла более строго персидские доктрины о служении ангелов, борьбе между добром и злом, бессмертии души и воздаянии после смерти, а также такие обряды, как омовение рук [56]. Сильное персидское влияние прослеживается в книге Даниила [57], и по мере того, как еврейская спекулятивная мысль развивалась в Александрии, она начала использовать греческий язык и таким образом вошла в соприкосновение с влияниями, которые формировали мышление по всей Малой Азии [58]. Самым интересным и возвышенным произведением александрийского иудаизма является книга, известная как «Премудрость Соломона», вероятно, написанная в I веке до н. э. [59]

‘The Wisdom of Solomon.’

23. Автор этой книги, будучи твердым приверженцем монотеизма, проявляет не совсем нетерпимую признательность к тем системам, в которых небесные тела или стихии, по-видимому, занимают наиболее важное место:—

1.

For verily all men by nature were but vain who had no perception of God,

And from the good things that are seen they gained not power to know him that is,

Neither by giving heed to the works did they recognise the artificer;

2.

But either fire, or wind, or swift air,

Or circling stars, or raging water, or the luminaries of heaven,

They thought to be gods that rule the world.

3.

And if it was through delight in their beauty that they took them to be the gods,

Let them know how much better than these is their sovereign Lord:

For the first author of beauty created them:

4.

But if it was through astonishment at their power and influence,

Let them understand from them how much more powerful is he that formed them:

5.

For from the greatness of the beauty even of created things

In like proportion does man form the image of their first maker.

6.

But yet for these men there is but small blame,

For they too peradventure do but go astray

While they are seeking God and desiring to find him.

Wisdom of Solomon, xiii 1-6.

Тот же автор поднимается еще к большим высотам, когда олицетворяет Премудрость или Философию как Дух, сопутствующий божеству и почти отождествляемый с ним. Здесь его язык напоминает язык авестийских гимнов, описывающих ангелов, сопровождающих Ахура-Мазду [60]:—

22.

For there is in Wisdom a spirit quick of understanding, holy,

Alone in kind, manifold,

Subtil, freely moving,

Clear in utterance, unpolluted,

Distinct, unharmed,

Loving what is good, keen, unhindered,

23.

Beneficent, loving toward man,

Stedfast, sure, free from care.

All-powerful, all-surveying,

And penetrating through all spirits

That are quick of understanding, pure, most subtil:

24.

For wisdom is more mobile than any motion:

Yea, she pervadeth and penetrateth all things by reason of her pureness.

25.

For she is a breath of the power of God,

And a clear effluence of the glory of the Almighty:

Therefore can nothing defiled find entrance into her.

26.

For she is an effulgence from everlasting light,

And an unspotted mirror of the working of God,

And an image of his goodness.

27.

And she, being one, hath power to do all things:

And remaining in herself, reneweth all things,

And from generation to generation passing into holy souls

She maketh men friends of God, and prophets;

29.

For she is fairer than the sun,

And above all the constellations of the stars.

Wisdom of Solomon, vii 22-29.

Philo the Jew.

24. Слияние греческих и иудейских способов мышления наиболее полно представлено в трудах Филона Иудея (ок. 20 г. до н. э. — 54 г. н. э.). Этот писатель, комментируя книги Ветхого Завета, находит возможность путем толкования привнести в них значительные части греческих философий. Место Премудрости у последнего названного автора в его работах занимает Логос, или «Слово» [61]; и «Слово» многократно описывается как эманация божества, на персидский манер [62]. Не предвосхищая дальнейшего обсуждения этой философской концепции, мы можем здесь заметить, насколько она характерна для эпохи, которая воздавала безграничное почтение разуму, и как она служит противовесом концепциям божества, которые являются строго личностными. Но Филон представляет еще большую непосредственную ценность для изучения стоицизма, поскольку он настолько полно усвоил эту систему, что там, где нам не хватает других авторитетных источников, мы часто можем доверять его изложениям для получения знаний о деталях стоической системы.

Другой работой того же периода является Четвертая книга Маккавейская, в которой стоическая этика, лишь слегка завуалированная, иллюстрируется на примерах из еврейской истории. В этом слиянии еврейской и эллинистической мысли, к сожалению, прерванном политическими потрясениями, выдающиеся современные еврейские мыслители признали естественное развитие учения еврейских пророков [63].

Christianity.

25. Предшествующие рассуждения уже должны были навести на мысль, что христианство связано тесными узами с другими мировыми религиями; хотя в наши нынешние цели не входит исследование точной природы этих связей. Оно в первую очередь озабочено преодолением еврейского национализма, и его постоянная апелляция к «истине» по существу та же, что и апелляция родственных систем к «мудрости» или «философии». Молитва Господня, обращенная к «Отцу Небесному», с ее дальнейшими отсылками к «Имени», «Царству», «Воле», «искушению» и «лукавому», отражает основные концепции персизма, о которых нам снова напоминает в Апокалипсисе упоминание о «семи духах Божиих» [64]. Нагорную проповедь не без оснований сравнивали с буддийской проповедью в Бенаресе. Со стоицизмом христианство имеет особые связи, как прямые, так и косвенные. Его главный апостол Павел из Тарса был воспитан в городе, из которого вышло не одно поколение выдающихся учителей-стоиков [65], и чей образ мышления пронизан стоическими концепциями. Наиболее глубокий толкователь его теологии (автор Евангелия от Иоанна) поставил во главу угла своей системы учение о «Слове», которое он прямо или (что более вероятно) косвенно заимствовал из стоических источников. Ранние церковные писатели чувствовали родство мысли, не осознавая исторической связи. Для них Цицерон в своих стоических трудах был «anima naturaliter Christiana» (душа по природе христианская); и они могли объяснить возвышенные учения Сенеки только верой в то, что он был тайным последователем апостола Павла [66]. Параллели между стоической и христианской фразеологией действительно прослеживаются так часто, что, возможно, стоит подчеркнуть необходимость осторожности. Не по отдельным фразам, часто отражающим лишь общий дух времени, мы можем судить о соотношении двух систем; необходимо также принимать во внимание общую структуру и фундаментальные принципы каждой из них.

Druidism.

26. Из систем, названных Аристотелем, наименее известной нам является друидизм. Цезарю и другим римлянам он казался национальной религией галлов и бриттов, точно так же, как магизм казался грекам национальной религией персов. Но другие свидетельства указывают на то, что друидизм был реформированной религией или философией, не чуждой персизму в своих принципах. Обучение друидических учеников было долгим и трудным; оно претендовало на то, чтобы приобщить их к знанию о небесных божествах, недоступному остальному миру, и открыть им бессмертие души. Наш лучший авторитет — латинский поэт Лукан:—

«Лишь вам одним дано знать богов и силы небесные; или (быть может) лишь вам одним знать их неверно. Вы обитаете в глубоких лесах и отдаленных рощах: согласно вашему учению, тени не направляются в безмолвные области Эреба или в серое царство Дита внизу; тот же дух направляет новое тело в ином мире; если вы хорошо знаете, что говорите, то смерть — лишь антракт в жизни. Если нет, то, по крайней мере, народы, на которые прямо взирает северная звезда, счастливы в своем заблуждении; ибо величайший из ужасов, страх смерти, для них ничто. Отсюда происходит то, что сердца их воинов готовы встретить меч, и души их приветствуют смерть, и они презирают бережливость в отношении жизни, на которую могут претендовать во второй раз [67]».

Друидизм, подобно стоицизму, по-видимому, подготовил своих приверженцев к особо готовному принятию христианства.

The goal not reached yet.

27. История мировых религий с их бесчисленными пророками, учителями, исповедниками и мучениками имеет свою трагическую сторону. Мы спрашиваем, чего удалось достичь такими усилиями и самоотречением, таким мужественным вызовом обычаям и предрассудкам, такими смелыми стремлениями к недостижимому, столькими тяжело прожитыми жизнями и преждевременными смертями, и чувствуем затруднение, пытаясь найти ответ. На поставленные проблемы мировые религии давали по очереди все возможные ответы. Одни находили жизнь сладкой, другие — горькой; одни склонялись перед неумолимым правлением судьбы, другие верили в личное и благожелательное управление вселенной; одни с нетерпением ждали жизни после смерти, другие надеялись на аннигиляцию. Их теории кристаллизовались в догмы и как таковые становились знаменами, под которыми национальная ненависть вновь искала выхода в кровопролитии. Их приверженцы жертвовали всем в надежде достичь достоверной и научной истины, и в конечном итоге религия во всем мире по-прежнему кажется находящейся в конфликте с наукой, а тысячу лет, в течение которых Мудрость считалась более ценной, чем богатство, часто вспоминают как время человеческого заблуждения и ребячества. Нельзя отрицать, что тысячи благородных душ отправились в этот период к цели, которой они никогда не достигли; и те, кто склонен к деструктивной критике, могут правдоподобно охарактеризовать их предприятие как суету.

The path still onward.

28. Задача литературного исследования — пронзить этот ограниченный взгляд и проследить реальный эффект философских усилий на жизнь отдельных людей и народов. По всему цивилизованному миру она воспитала расу героев, борющихся не за власть или великолепие, как в эпоху варварства, а за благо своих ближних. Она придала новую ценность жизни и растоптала страх смерти. Она объединила народы и распространила царство закона и справедливости. Там, где ее влияние ослабло, мир не изменился к лучшему; так что сами неудачи мировых религий в наибольшей степени свидетельствуют об их ценности. Индия отступила от буддизма, своего собственного благороднейшего творения, к своим более ранним верованиям, и они до сих пор преграждают ей путь к социальному прогрессу. Европа, более не объединенная чувством кафолической религии и все более безразличная к литературным симпатиям, скатывается обратно в трясину пограничных препятствий и расовой ненависти. Из всего этого нет иного выхода, кроме как в старомодном поиске истины и доброй воли.

Estimates of Stoicism.

29. Как в древние, так и в современные времена важность стоицизма оценивалась весьма по-разному, в зависимости от того, устанавливал ли критик чисто литературный стандарт или принимал во внимание историческое влияние. Тем, кто рассматривает философию в том виде, в каком она воплощена в книгах и составляет предмет умственного созерцания и эстетического наслаждения, философии Платона и Аристотеля всегда казались более высокого ранга. Как вклад в прогресс человечества, в политику и право, в социальный порядок и в изобретательную адаптацию материального окружения, они вряд ли могут претендовать на то, чтобы приблизиться к любой из систем, обсуждаемых в этой главе. Но не с желанием умалить великие шедевры эллинской культуры мы противопоставляем критике некоторых ее ярых защитников более зрелое суждение писателей, которые с большим сочувствием подошли к изучению эллинистического и римского миров. «В Платоне и Аристотеле, — говорит Целлер, — греческая философия достигла своего величайшего совершенства [68]». «Ее расцвет был недолговечным [69]». «Греция вступила в контакт с восточными народами, вследствие чего стала подвержена обратному течению восточной мысли [70]». «С упадком политической независимости умственные силы нации были сломлены безвозвратно [71]». «Чего можно было ожидать в такую эпоху, кроме того, что философия станет практической, если ее вообще будут изучать [72]?». Умам иного склада не кажется столь фатальным, что «философия должна стать практической». «Следует настаивать, — говорит профессор Махаффи, — что величайшим практическим наследием, которое греки оставили в философии, было не великолепие Платона или обширная эрудиция Аристотеля, а практические системы Зенона и Эпикура и скептицизм Пиррона. В наши дни каждый человек — либо стоик, либо эпикуреец, либо скептик [73]». Величие стоицизма в частности было красноречиво признано французским писателем восемнадцатого века: «elle seule savait faire les citoyens, elle seule faisait les grands hommes, elle seule faisait les grands empereurs [74]!» (только она умела создавать граждан, только она создавала великих людей, только она создавала великих императоров!). С этими данями уважения можно сравнить ту, что была отдана писателем, который подходит к предмету с точки зрения современной философии и теологии. «[Стоицизм] обладает непреходящим очарованием; и нет недостатка в признаках того, что он с особой привлекательностью обращается к культурным умам в наши дни. Он имеет как спекулятивную, так и практическую ценность; его анализ человеческой природы и его теория познания, не менее чем его этическое учение, дают понимание проблем вселенной и правильного способа ведения жизни. Как важный этап в развитии философской мысли и как светлая глава в истории естественной теологии, он требует нашего внимания и вознаградит наше изучение [75]».