«Священные книги Востока»

«Теперь этой пране, которая есть Брахман, все эти дэвы — разум, речь, глаз, ухо — приносят подношение, хотя он и не просит об этом, и так же тому, кто знает это, все существа приносят подношение, хотя он и не просит об этом. Для того, кто знает это, существует эта Упанишада, или тайный обет: "Не проси!". Как человек, который просил подаяние по деревне и ничего не получил, садится и говорит: "Я никогда не буду есть ничего, что дают эти люди", и как тогда те, кто прежде отказывал ему, упрашивают его принять их милостыню, такково правило для того, кто не просит, но благотворители будут упрашивать его и говорить: "Позволь нам дать тебе"».

«Прана, или дыхание, есть Брахман», — так говорит Паингья. «И в этой пране, которая есть Брахман, глаз стоит твердо позади речи, ухо стоит твердо позади глаза, разум стоит твердо позади уха, а дух стоит твердо позади разума. Этой пране, которая есть Брахман, все эти дэвы приносят подношение, хотя он и не просит об этом, и так же тому, кто знает это, все существа приносят подношение, хотя он и не просит об этом. Для того, кто знает это, существует эта Упанишада, или тайный обет: "Не проси!". Как человек, который просил подаяние по деревне и ничего не получил, садится и говорит: "Я никогда не буду есть ничего, что дают эти люди", и как тогда те, кто прежде отказывал ему, упрашивают его принять их милостыню, такково правило для того, кто не просит, но благотворители будут упрашивать его и говорить: "Позволь нам дать тебе"».

«Теперь следует обретение высшего сокровища, то есть духа. Если человек медитирует на это высшее сокровище, пусть он в полнолуние или новолуние, или в светлую половину месяца, под благоприятной Накшатрой, в одно из этих надлежащих времен, согнув правое колено, совершит возлияния гхи с помощью черпака, после того как развел огонь, подмел землю, устлал ее священной травой и окропил водой. Пусть он скажет: "Дэва по имени Речь есть достигающий, пусть она достигнет этого для меня от того, кто обладает и может даровать то, чего я желаю. Сваха ей!". "Дэва по имени прана, или дыхание, есть достигающий, пусть она достигнет этого для меня от него. Сваха ей!". "Дэва по имени глаз есть достигающий, пусть она достигнет этого для меня от него. Сваха ей!". "Дэва по имени ухо есть достигающий, пусть она достигнет этого для меня от него. Сваха ей!". "Дэва по имени разум есть достигающий этого, пусть она достигнет этого для меня от него. Сваха ей!". "Дэва по имени знание есть достигающий этого, пусть она достигнет этого для меня от него. Сваха ей!"».

«Затем, вдохнув запах дыма и натерев свои конечности мазью из гхи, идя в молчании, пусть он выскажет свое желание или пошлет вестника. Он непременно получит желаемое».

«Теперь следует Дайва Смара, желание, которое должно быть исполнено дэвами. Если человек желает стать дорогим какому-либо мужчине или женщине, или каким-либо мужчинам или женщинам, то в одно из вышеупомянутых надлежащих времен он совершает, точно таким же образом, как и прежде, возлияния гхи, говоря: "Я приношу твою речь в себе, я — этот, здесь, Сваха". "Я приношу твое ухо в себе, я — этот, здесь, Сваха". "Я приношу твой разум в себе, я — этот, здесь, Сваха". "Я приношу твое знание в себе, я — этот, здесь, Сваха". Затем, вдохнув запах дыма и натерев свои конечности мазью из гхи, идя в молчании, пусть он попытается вступить в контакт или пусть стоит, говоря по ветру, чтобы ветер мог донести его слова до того человека, которым он желает быть любимым. Он непременно станет дорог, и они будут думать о нем».

«Теперь следует воздержание, установленное Пратарданой, сыном Диводасы: они называют его внутренним Агнихотри. Пока человек говорит, он не может дышать, он все время приносит свое дыхание в жертву своей речи. И пока человек дышит, он не может говорить, он все время приносит свою речь в жертву своему дыханию. Эти два бесконечных и бессмертных возлияния он совершает всегда, бодрствуя или спя. Какие бы другие возлияния ни существовали (например, обычного Агнихотри, состоящие из молока и других вещей), они имеют конец, ибо состоят из дел, которые, как и все дела, имеют конец. Древние, зная это как лучший Агнихотри, не совершали обычного Агнихотри».

«Уктха есть Брахман, так сказал Шушкабхрингара. Пусть он медитирует на уктху как на тождественную Рик, и все существа будут восхвалять его как лучшего. Пусть он медитирует на нее как на тождественную Яджус, и все существа будут собираться перед ним как перед лучшим. Пусть он медитирует на нее как на тождественную Саман, и все существа будут склоняться перед ним как перед лучшим. Пусть он медитирует на нее как на тождественную силе, пусть он медитирует на нее как на тождественную славе, пусть он медитирует на нее как на тождественную великолепию. Ибо как лук среди оружия — самый могучий, самый славный, самый великолепный, так и тот, кто знает это, среди всех существ — самый могучий, самый славный, самый великолепный. Адхварью представляет себе огонь алтаря, который используется для жертвоприношения, как самого себя. В нем он, Адхварью, вплетает часть Яджус жертвоприношения. А в часть Яджус Хотри вплетает часть Рик жертвоприношения. А в часть Рик Удгатри вплетает часть Саман жертвоприношения. Он, Адхварью, или прана, есть Атман тройного знания; он поистине есть Атман праны. Тот, кто знает это, есть Атман этого, то есть становится праной».

«Далее следуют три вида медитации всепобеждающего Каушитаки. Всепобеждающий Каушитаки поклоняется солнцу при восходе, надев жертвенный шнур, принеся воду и трижды окропив чашу с водой, говоря: "Ты — избавитель, избавь меня от греха". Таким же образом он поклоняется солнцу в зените, говоря: "Ты — высший избавитель, избавь меня в высшей степени от греха". Таким же образом он поклоняется солнцу при закате, говоря: "Ты — полный избавитель, избавь меня полностью от греха". Так он полностью устраняет любой грех, который совершил днем и ночью. И таким же образом тот, кто знает это, также поклоняется солнцу и полностью устраняет любой грех, который совершил днем и ночью».

«Затем, во-вторых, пусть он почитает каждый месяц в году во время новолуния луну, как она видна на западе, таким же образом, как было описано ранее в отношении солнца, или пусть он направит свою речь к луне с двумя зелеными травинками, говоря: "О ты, кто являешься госпожой бессмертной радости, через то нежное сердце мое, которое пребывает в луне, пусть я никогда не буду плакать о несчастье, касающемся моих детей"».

«Дети того, кто так поклоняется луне, поистине не умирают раньше него. Так обстоит дело с человеком, у которого уже родился сын».

«Теперь для того, у кого еще не родился сын. Он бормочет три стиха Рик: "Возрастай, о Сома! пусть придет к тебе сила". "Пусть молоко, пусть пища придут к тебе". "Тот луч, который радуют Адитьи"».

«Пробормотав эти три стиха Рик, он говорит: "Не возрастай за счет нашего дыхания, нашего потомства, нашего скота; тот, кто ненавидит нас и кого ненавидим мы, пусть возрастает за счет его дыхания, его потомства, его скота. Так я поворачиваю поворот дэвы, я возвращаю поворот Адитьи". После этих слов, подняв правую руку к Соме, он опускает ее снова».

«Затем, в-третьих, пусть он поклоняется в день полнолуния луне, как она видна на востоке, таким же образом, говоря: "Ты — Сома, царь, мудрый, пятиустый, владыка существ. Брахман — один из твоих ртов; этим ртом ты пожираешь царей; сделай меня едоком пищи этим ртом! Царь — один из твоих ртов; этим ртом ты пожираешь народ; сделай меня едоком пищи этим ртом! Ястреб — один из твоих ртов; этим ртом ты пожираешь птиц; сделай меня едоком пищи этим ртом! Огонь — один из твоих ртов; этим ртом ты пожираешь этот мир; сделай меня едоком пищи этим ртом! В тебе есть пятый рот; этим ртом ты пожираешь все существа; сделай меня едоком пищи этим ртом! Не убывай за счет нашей жизни, нашего потомства, нашего скота; тот, кто ненавидит нас и кого ненавидим мы, пусть убывает за счет его жизни, его потомства, его скота. Так я поворачиваю поворот дэвы, я возвращаю поворот Адитьи". После этих слов, подняв правую руку, он опускает ее снова».

«Затем, обратившись с этими молитвами к Соме, находясь со своей женой, пусть он погладит ее сердце, говоря: "О прекрасная, обретшая бессмертную радость через то, что вошло в твое сердце через Праджапати, пусть ты никогда не впадешь в печаль о своих детях". Ее дети тогда не умирают раньше нее».

«Затем, если человек отсутствовал и возвращается домой, пусть он поцелует голову своего сына, говоря: "Ты происходишь из каждого члена, ты рожден из сердца, ты, мой сын, поистине есть мой Атман: живи сто урожаев". Он дает ему имя, говоря: "Будь камнем, будь топором, будь чистым золотом; ты, мой сын, поистине есть свет: живи сто урожаев". Он произносит его имя. Затем он обнимает его, говоря: "Как Праджапати, владыка существ, обнимал своих существ для их блага, так я обнимаю тебя" (произнося его имя). Затем он шепчет ему в правое ухо, говоря: "О ты, быстрый Магхаван, дай ему". "О Индра, даруй свои лучшие пожелания" — так он шепчет ему в левое ухо. Пусть он затем трижды поцелует его голову, говоря: "Не прерывай линию нашего рода, не страдай. Живи сто урожаев жизни; я целую твою голову, о сын, с твоим именем". Затем он трижды издает мычащий звук над его головой, говоря: "Я мычу над тобой с мычащим звуком коров"».

«Теперь следует Дайва Паримара, умирание вокруг дэвов, поглощение двух классов дэвов, упомянутых ранее, в прану, или Брахмана. Этот Брахман поистине сияет, когда горит огонь, и он умирает, когда он не горит. Его великолепие уходит к одному лишь солнцу, жизнь прана, движущий принцип, — к воздуху».

«Этот Брахман поистине сияет, когда видно солнце, и он умирает, когда оно не видно. Его великолепие уходит к одной лишь луне, жизнь — к воздуху».

«Этот Брахман поистине сияет, когда видна луна, и он умирает, когда она не видна. Его великолепие уходит к одной лишь молнии, жизнь — к воздуху».

«Этот Брахман поистине сияет, когда сверкает молния, и он умирает, когда она не сверкает. Его великолепие уходит к воздуху, а жизнь — к воздуху».

«Так все эти дэвы (огонь, солнце, луна, молния), войдя в воздух, хотя и мертвые, не исчезают; и из самого воздуха они восстают снова. Столько относительно дэвов. Теперь же относительно тела».

«Этот Брахман поистине сияет, когда кто-то говорит речью, и он умирает, когда кто-то не говорит. Его великолепие уходит к одному лишь глазу, жизнь — к дыханию».

«Этот Брахман поистине сияет, когда кто-то видит глазом, и он умирает, когда кто-то не видит. Его великолепие уходит к одному лишь уху, жизнь — к дыханию».

«Этот Брахман поистине сияет, когда кто-то слышит ухом, и он умирает, когда кто-то не слышит. Его великолепие уходит к одному лишь разуму, жизнь — к дыханию».

«Этот Брахман поистине сияет, когда кто-то мыслит разумом, и он умирает, когда кто-то не мыслит. Его великолепие уходит к одному лишь дыханию, а жизнь — к дыханию».

«Так все эти дэвы (чувства и т. д.), войдя в дыхание, или жизнь, хотя и мертвые, не исчезают; и из самого дыхания они восстают снова. И если бы две горы, южная и северная, двинулись вперед, пытаясь раздавить того, кто знает это, они не раздавили бы его. Но те, кто ненавидит его, и те, кого ненавидит он, умирают вокруг него».

«Теперь следует Нишрейасадана, то есть принятие превосходства дыхания, или жизни, другими дэвами. Дэвы — речь, глаз, ухо, разум — споря друг с другом о том, кто из них лучший, вышли из этого тела, и тело лежало не дыша, иссохшее, как кусок дерева. Затем речь вошла в него, но, говоря речью, оно лежало неподвижно. Затем глаз вошел в него, но, говоря речью и видя глазом, оно лежало неподвижно. Затем ухо вошло в него, но, говоря речью, видя глазом, слыша ухом, оно лежало неподвижно. Затем разум вошел в него, но, говоря речью, видя глазом, слыша ухом, мысля разумом, оно лежало неподвижно. Затем дыхание вошло в него, и от этого оно поднялось сразу. Все эти дэвы, признав превосходство в жизни и постигнув жизнь как сознательный Атман, вышли из этого тела со всеми этими пятью различными видами жизни и, покоясь в воздухе, зная, что жизнь вошла в воздух и слилась с эфиром, они отправились на небо. И таким же образом тот, кто знает это, признав превосходство в пране и постигнув жизнь как сознательный Атман, выходит из этого тела со всем этим, больше не верит в это тело и, покоясь в воздухе и слившись с эфиром, он отправляется на небо: он идет туда, где находятся те дэвы. И достигнув этого неба, он, знающий это, становится бессмертным с тем бессмертием, которым наслаждаются те дэвы».

«Теперь следует предание отца сыну, и так они объясняют его. Отец, собираясь уходить, зовет своего сына, после того как устлал дом свежей травой, развел жертвенный огонь и поставил рядом с ним горшок с водой с кувшином, полный риса, сам покрытый новой тканью и одетый в белое. Он помещает себя над своим сыном, касаясь его органов своими органами, или он может передать предание ему, пока он сидит перед ним. Затем он передает его ему. Отец говорит: "Позволь мне поместить мою речь в тебя". Сын говорит: "Я принимаю твою речь в себя". Отец говорит: "Позволь мне поместить мое обоняние в тебя". Сын говорит: "Я принимаю твое обоняние в себя". Отец говорит: "Позволь мне поместить мой глаз в тебя". Сын говорит: "Я принимаю твой глаз в себя". Отец говорит: "Позволь мне поместить мое ухо в тебя". Сын говорит: "Я принимаю твое ухо в себя". Отец говорит: "Позволь мне поместить мои вкусы пищи в тебя". Сын говорит: "Я принимаю твои вкусы пищи в себя". Отец говорит: "Позволь мне поместить мои действия в тебя". Сын говорит: "Я принимаю твои действия в себя". Отец говорит: "Позволь мне поместить мое удовольствие и боль в тебя". Сын говорит: "Я принимаю твое удовольствие и боль в себя". Отец говорит: "Позволь мне поместить счастье, радость и потомство в тебя". Сын говорит: "Я принимаю твое счастье, радость и потомство в себя". Отец говорит: "Позволь мне поместить мою ходьбу в тебя". Сын говорит: "Я принимаю твою ходьбу в себя". Отец говорит: "Позволь мне поместить мой разум в тебя". Сын говорит: "Я принимаю твой разум в себя". Отец говорит: "Позволь мне поместить мое знание в тебя". Сын говорит: "Я принимаю твое знание в себя". Но если отец очень болен, он может сказать кратко: "Позволь мне поместить мои духи в тебя", а сын: "Я принимаю твои духи в себя"».

«Затем сын обходит своего отца, держа его с правой стороны, и уходит. Отец зовет его вслед: "Пусть слава, сияние лица и почет всегда следуют за тобой". Затем другой оглядывается через левое плечо, прикрываясь рукой или краем своей одежды, говоря: "Обрети небесные миры и все желания"».

«Если отец выздоравливает, пусть он будет под властью своего сына или пусть странствует как аскет. Но если он уходит, то пусть они проводят его, как подобает провожать, да, как подобает провожать».

ЖИЗНЬ И СОЗНАНИЕ

Пратардана, сын Диводасы, царя Каши, пришел с помощью борьбы и силы в возлюбленную обитель Индры. Индра сказал ему: «Пратардана, позволь мне дать тебе дар на выбор». И Пратардана ответил: «Выбери сам тот дар для меня, который ты считаешь наиболее полезным для человека». Индра сказал ему: «Никто, кто выбирает, не выбирает для другого; выбирай сам». Тогда Пратардана ответил: «Тогда этот дар на выбор — не дар для меня».

Тогда, однако, Индра не отступил от истины, ибо Индра есть истина. Индра сказал ему: «Познай меня только; это то, что я считаю наиболее полезным для человека, чтобы он познал меня. Я убил трехголового сына Тваштри; я предал Арунмукхов, преданных, волкам; нарушив многие договоры, я убил народ Прахлады на небе, народ Пуломы в небесном пространстве, народ Калаканджи на земле. И ни один волос на мне не пострадал там. И тот, кто знает меня так, ни одним своим делом не вредит своей жизни: ни убийством матери, ни убийством отца, ни воровством, ни убийством Брахмана. Если он собирается совершить грех, цвет не сходит с его лица. Я есть прана, медитируй на меня как на сознательный Атман, как на жизнь, как на бессмертие. Жизнь есть прана, прана есть жизнь. Бессмертие есть прана, прана есть бессмертие. Пока прана обитает в этом теле, до тех пор поистине есть жизнь. Праной он обретает бессмертие в ином мире, знанием — истинное постижение. Тот, кто медитирует на меня как на жизнь и бессмертие, обретает свою полную жизнь в этом мире и обретает в мире Сварги бессмертие и неразрушимость».

Пратардана сказал: «Некоторые утверждают здесь, что праны становятся едиными, ибо иначе никто не мог бы одновременно объявить имя речью, увидеть форму глазом, услышать звук ухом, подумать мысль разумом. Став едиными, праны воспринимают все это вместе, одну за другой. Пока речь говорит, все праны говорят вслед за ней. Пока глаз видит, все праны видят вслед за ним. Пока ухо слышит, все праны слышат вслед за ним. Пока разум мыслит, все праны мыслят вслед за ним. Пока прана дышит, все праны дышат вслед за ней».

«Так оно и есть, — сказал Индра, — но тем не менее существует превосходство среди пран. Человек живет, лишенный речи, ибо мы видим немых людей. Человек живет, лишенный зрения, ибо мы видим слепых людей. Человек живет, лишенный слуха, ибо мы видим глухих людей. Человек живет, лишенный разума, ибо мы видим младенцев. Человек живет, лишенный своих рук, лишенный своих ног, ибо мы видим это так. Но прана одна есть сознательный Атман, и, овладев этим телом, она заставляет его подняться. Поэтому сказано: "Пусть человек поклоняется ей одной как уктхе". Что есть прана, то есть прагнья, или самосознание; что есть прагнья (самосознание), то есть прана, ибо вместе они живут в этом теле и вместе они выходят из него. Об этом свидетельствует следующее, это и есть понимание. Когда человек, будучи так спящим, не видит никакого сна, он становится единым с этой праной одной. Тогда речь уходит к нему, когда он поглощен праной, со всеми именами, глаз — со всеми формами, ухо — со всеми звуками, разум — со всеми мыслями. И когда он просыпается, тогда, как из горящего огня искры разлетаются во всех направлениях, так из этого Атмана праны исходят, каждая к своему месту: из пран — дэвы, из дэвов — миры».

«Об этом свидетельствует следующее, это и есть понимание. Когда человек так болен, собирается умереть, впадая в слабость и обморок, они говорят: "Его мысль ушла, он не слышит, он не видит, он не говорит, он не мыслит". Тогда он становится единым с этой праной одной. Тогда речь уходит к нему, поглощенному праной, со всеми именами, глаз — со всеми формами, ухо — со всеми звуками, разум — со всеми мыслями. И когда он уходит из этого тела, он уходит вместе со всем этим».

«Речь отдает тому, кто поглощен праной, все имена, так что речью он обретает все имена. Нос отдает ему все запахи, так что обонянием он обретает все запахи. Глаз отдает ему все формы, так что глазом он обретает все формы. Ухо отдает ему все звуки, так что ухом он обретает все звуки. Разум отдает ему все мысли, так что разумом он обретает все мысли. Это полное поглощение в пране. И что есть прана, то есть прагнья, или самосознание; что есть прагнья, то есть прана. Ибо вместе живут эти двое в теле, и вместе они уходят».

«Теперь мы объясним, как все вещи становятся едиными в этом самосознании. Речь — это одна часть, взятая из прагньи, или самосознающего знания: слово — ее объект, помещенный вовне. Нос — это одна часть, взятая из него, запах — его объект, помещенный вовне. Глаз — это одна часть, взятая из него, форма — ее объект, помещенный вовне. Ухо — это одна часть, взятая из него, звук — его объект, помещенный вовне. Язык — это одна часть, взятая из него, вкус пищи — его объект, помещенный вовне. Две руки — это одна часть, взятая из него, их действие — их объект, помещенный вовне. Тело — это одна часть, взятая из него, его удовольствие и боль — его объект, помещенный вовне. Орган — это одна часть, взятая из него, счастье, радость и потомство — его объект, помещенный вовне. Две ноги — это одна часть, взятая из него, движения — их объект, помещенный вовне. Разум — это одна часть, взятая из него, мысли и желания — его объект, помещенный вовне».

«Овладев с помощью самосознающего знания речью, он обретает речью все слова. Овладев носом, он обретает все запахи. Овладев глазом, он обретает все формы. Овладев ухом, он обретает все звуки. Овладев языком, он обретает все вкусы пищи. Овладев двумя руками, он обретает все действия. Овладев телом, он обретает удовольствие и боль. Овладев органом, он обретает счастье, радость и потомство. Овладев двумя ногами, он обретает все движения. Овладев разумом, он обретает все мысли».

«Ибо без самосознания речь не делает известным Атману никакое слово. "Мой разум отсутствовал, — говорит он, — я не воспринял это слово". Без самосознания нос не делает известным никакой запах. "Мой разум отсутствовал, — говорит он, — я не воспринял этот запах". Без самосознания глаз не делает известным никакую форму. "Мой разум отсутствовал, — говорит он, — я не воспринял эту форму". Без самосознания ухо не делает известным никакой звук. "Мой разум отсутствовал, — говорит он, — я не воспринял этот звук". Без самосознания язык не делает известным никакой вкус. "Мой разум отсутствовал, — говорит он, — я не воспринял этот вкус". Без самосознания две руки не делают известным никакой акт. "Наш разум отсутствовал, — говорят они, — мы не восприняли никакой акт". Без самосознания тело не делает известным удовольствие или боль. "Мой разум отсутствовал, — говорит он, — я не воспринял это удовольствие или боль". Без самосознания орган не делает известным счастье, радость или потомство. "Мой разум отсутствовал, — говорит он, — я не воспринял это счастье, радость или потомство". Без самосознания две ноги не делают известным никакое движение. "Наш разум отсутствовал, — говорят они, — мы не восприняли это движение". Без самосознания никакая мысль не удается, ничто не может быть познано, что должно быть познано».

«Пусть никто не пытается выяснить, что такое речь, пусть он познает говорящего. Пусть никто не пытается выяснить, что такое запах, пусть он познает того, кто обоняет. Пусть никто не пытается выяснить, что такое форма, пусть он познает видящего. Пусть никто не пытается выяснить, что такое звук, пусть он познает слышащего. Пусть никто не пытается выяснить вкусы пищи, пусть он познает познающего вкусы. Пусть никто не пытается выяснить, что такое действие, пусть он познает деятеля. Пусть никто не пытается выяснить, что такое удовольствие и боль, пусть он познает познающего удовольствие и боль. Пусть никто не пытается выяснить, что такое счастье, радость и потомство, пусть он познает познающего счастье, радость и потомство. Пусть никто не пытается выяснить, что такое движение, пусть он познает движущегося. Пусть никто не пытается выяснить, что такое разум, пусть он познает мыслящего. Эти десять объектов (то, что произносится, обоняется, видится, ощущается) имеют отношение к самосознанию; десять субъектов (речь, чувства, разум) имеют отношение к объектам. Если бы не было объектов, не было бы субъектов; и если бы не было субъектов, не было бы объектов. Ибо только с одной стороны ничего нельзя было бы достичь. Но Атман прагньи, сознания, и праны, жизни, не есть многое, но един. Ибо как в колеснице обод колеса помещен на спицы, а спицы — на ступицу, так эти объекты, как обод, помещены на субъекты как спицы, а субъекты — на прану. И эта прана, живая и дышащая сила, поистине есть Атман прагньи, самосознающий Атман: благословенный, нетленный, бессмертный. Он не возрастает от доброго дела и не убывает от плохого дела. Ибо Атман праны и прагньи заставляет того, кого он желает вывести из этих миров, совершить доброе дело; и тот же самый заставляет того, кого он желает низвести из этих миров, совершить плохое дело. И он — хранитель мира, он — царь мира, он — владыка вселенной — и он есть мой (Индры) Атман; так пусть это будет познано, да, так пусть это будет познано!»

Footnote 14: (return) Вопрос, заданный Китрой Светакету, очень неясен и, вероятно, с самого начала задумывался как неясный по самой своей формулировке. Китра хотел спросить, несомненно, о будущей жизни. Эта будущая жизнь достигается двумя путями; один ведет в мир Брахмана (обусловленного), за которым лежит лишь одна другая стадия, представленная знанием о безусловном Брахмане и тождеством с ним; другой ведет в мир отцов, а оттуда, после того как награда за добрые дела будет исчерпана, обратно к новому кругу мирского существования. Существует третий путь для существ, которые живут и умирают, червей, насекомых и ползающих существ, но они имеют мало значения. Теперь совершенно ясно, что знание, которым обладает царь Китра и которым не обладает Светакету, — это знание о двух путях после смерти, иногда называемых правым и левым, или южным и северным путями. Северный, или левый путь, называемый также путем Дэвов, проходит от света и дня к светлой половине луны; южный, или правый путь, называемый также путем отцов, проходит от дыма и ночи к темной половине луны. Оба пути, следовательно, встречаются в луне, но расходятся впоследствии. В то время как северный путь проходит через шесть месяцев, когда солнце движется к северу, через солнце, луну и молнию к миру Брахмана, южный проходит через шесть месяцев, когда солнце движется к югу, к миру отцов, эфиру и луне. Большая разница, однако, между двумя путями заключается в том, что, в то время как те, кто путешествует по первому, не возвращаются снова к новой жизни на земле, а достигают в конце истинного знания безусловного Брахмана, те, кто переходит в мир отцов и луну, возвращаются на землю, чтобы рождаться снова и снова. Спекуляции о судьбе души после смерти, по-видимому, были свойственны царским семьям Индии, в то время как Брахманы больше останавливались на том, что можно назвать более коротким путем, знании Брахмана как истинного Атмана. Познать для них означало быть, и после распада тела они ожидали немедленного освобождения, без каких-либо дальнейших странствий.

Footnote 15: (return) Кто знает обусловленную и мифологическую форму Брахмана, как здесь описано, сидящего на ложе.

Footnote 16: (return) В первой главе было сказано: «Он приближается к ложу Амитауджаса, то есть пране» (дыханию, духу, жизни). Поэтому, объяснив в первой главе знание о ложе (Брахмана), следующим предметом для объяснения является знание о пране, живом духе, принятом на время как Брахман, или последняя причина всего.

Footnote 17: (return) Речь ненадежна и должна проверяться глазом. Глаз ненадежен, принимая перламутр за серебро, и должен проверяться ухом. Ухо ненадежно и должно проверяться разумом, ибо если разум не внимателен, ухо не слышит. Разум, наконец, зависит от духа, ибо без духа нет разума.

Footnote 18: (return) Жизненные духи называются высшим сокровищем, потому что человек отдает все, чтобы сохранить свои жизненные духи, или свою жизнь.

Footnote 19: (return) Это одно из самых ранних, если не самое раннее упоминание ягнопавиты, священного шнура, который носят через левое плечо для жертвенных целей.

Footnote 20: (return) Профессор Коуэлл перевел отрывок из комментария, который интересен тем, что показывает, что его автор, как и автор Упанишад, имел ясное представление о коррелятивной природе знания. «Орган чувств, — говорит он, — не может существовать без прагньи (самосознания), ни объекты чувств не могут быть получены без органа, поэтому — на основе принципа, что когда одна вещь не может существовать без другой, эта вещь называется тождественной другой — как ткань, например, никогда не воспринимаемая без нитей, тождественна им, или (ложное восприятие) серебра, никогда не встречающееся без перламутра, тождественно ему, так объекты чувств, никогда не встречающиеся без органов, тождественны им, а органы, никогда не встречающиеся без прагньи (самосознания), тождественны ей».

ИЗБРАННОЕ ИЗ КОРАНА

Перевод Джорджа Сейла

ВВЕДЕНИЕ

Важность «Корана» заключается в том, что это религиозная книга Востока, которую читают и хранят в памяти сотни миллионов людей разных рас и цивилизаций, населяющих страны, простирающиеся от западных границ Китая до Геркулесовых столпов. Мусульманин считает, что она содержит все знания и всю литературу, необходимые людям. Когда Мухаммеда потребовали подтвердить авторитет его миссии каким-либо чудом, он указал на «Коран» и воскликнул: «Смотрите, величайшее из всех чудес». Ученые мужи Александрии просили халифа Омара отдать им огромную библиотеку в Александрии. «Если эти книги, — ответил он, — содержат что-либо, что противоречит "Корану", они заслуживают уничтожения. Если они содержат то, что написано в "Коране", они излишни». Он приказал распределить их по баням города, чтобы они служили топливом для их печей.

Сочинение «Корана» — это целиком работа Мухаммеда. Он сам утверждал, что говорил лишь как оракул Бога. Команды и предписания даны от первого лица, как если бы их произносило Божественное Существо. Страстный энтузиазм и религиозная искренность пророка ясно видны в этих странных писаниях. Иногда, однако, он опускается до простого арабского рассказчика, чья цель — развлечение своего народа. Он не поэт, но когда он имеет дело с единством Бога, с благодеянием Божественного Существа, с чудесами Природы, с красотой смирения, он демонстрирует яркую риторику, силу великолепных образов, пафос и религиозную преданность, которые делают «Коран» первым письменным произведением на арабском языке.

Если мы примем собственный рассказ Мухаммеда о создании тома, мы должны верить, что завершенный «Коран» существовал от вечности на скрижали, хранящейся на верхних небесах. Раз в год, в период активной деятельности пророка, фрагменты этой скрижали спускались ангелом Гавриилом на нижние небеса луны и передавались пророку, который периодически переносился в эту небесную сферу. Слова произносились ангелом и диктовались пророком его писцу. Эти разрозненные клочки записывались на ребрах пальмовых листьев, или лопатках овец, или пергаменте и хранились в сундуке, в котором они находились до халифата Абу Бекра в седьмом веке, когда они были собраны в один том. Такие чудеса откровения совершались в разные периоды пророку, назывались сурами и образовывали отдельные главы в Коране, который мы имеем сегодня. Некоторые из этих сур противоречат тому, что было ранее произнесено пророком, но это несоответствие устраняется с помощью того, что называется «отменой», и более поздние высказывания считались заменяющими и аннулирующими те, которые противоречили им в более раннем откровении.

Вполне можно поверить, что эти сивиллины листы мусульманства составляют неоднородную смесь разнообразных элементов. Некоторые главы длинные, другие короткие; то пророк кажется подхваченным вихрем и оказывается лицом к лицу с невыразимыми тайнами, о которых он говорит языком рапсодии. В другое время он сух и прозаичен, предаваясь утомительным повторениям и детским тривиальностям. То он принимает ясный, четкий голос законодателя, то возвышает свои акценты до гневных угроз неумолимого и кровожадного фанатика. И все же во всем томе есть струя религиозного смирения, доверия к Богу, надежды перед лицом невзгод, доброты к людям, которые раскрывают благородство идеала, простоту и чистоту в концепции Божественного Существа и отношений человеческой жизни, что делает работу не лишенной вдохновения даже для вдумчивого человека девятнадцатого века. Коран всегда должен считаться одной из самых мощных религиозных книг, одним из величайших документов, раскрывающих борьбу человеческого сердца за знание Бога и верное исполнение Божественной воли. Возможно, суть работы как предоставление философии жизни содержится в аксиомах Абу Бекра, одного из самых возвышенных по характеру преемников Мухаммеда. «Добрые дела, — говорит он, — это защита от ударов невзгод». И снова: «Смерть — самая легкая из всех вещей после нее и самая трудная из всех вещей до нее». К чему мы можем добавить изречение Али: «Богатство без Бога — величайшая бедность и несчастье».

Существует двадцать девять глав «Корана», которые начинаются с определенных букв алфавита: некоторые с одной, другие с большим количеством. Эти буквы мусульмане считают особыми знаками «Корана» и скрывающими несколько глубоких тайн, определенное понимание которых, как признаются более разумные, не было сообщено ни одному смертному, за исключением их пророка. Несмотря на это, некоторые берут на себя смелость угадывать их значение с помощью того вида каббалы, который евреи называют Нотарикон, и предполагают, что буквы означают столько же слов, выражающих имена и атрибуты Бога, его дела, постановления и указы; и поэтому эти таинственные буквы, так же как и сами стихи, по-видимому, называются в «Коране» знамениями. Другие объясняют намерение этих букв исходя из их природы или органа, или же из их числового значения, согласно другому виду еврейской каббалы, называемой Гематрия; неопределенность этих догадок достаточно видна из их разногласий. Так, например, пять глав, одна из которых вторая, начинаются с букв А.Л.М., которые, как некоторые воображают, означают Аллах латиф магид — «Бог милостив и прославляем» — или Ана ли минни — «мне и от меня» — принадлежит все совершенство и исходит все благо; или же Ана Аллах алам — «Я есть мудрейший Бог» — принимая первую букву для обозначения начала первого слова, вторую — середины второго слова, а третью — конца третьего слова: или «Аллах, Гавриил, Мухаммед», автора, вестника и проповедника «Корана». Другие говорят, что так как буква А относится к нижней части горла, первому из органов речи; Л — к небу, среднему органу; и М — к губам, которые являются последними органами; то эти буквы означают, что Бог есть начало, середина и конец, или должен быть прославляем в начале, середине и конце всех наших слов и действий; или, так как общая стоимость этих трех букв в числах равна семидесяти одному, они означают, что в течение стольких лет религия, проповедуемая в «Коране», должна быть полностью установлена. Догадка одного ученого христианина, по крайней мере, так же верна, как и любая из предыдущих, который предполагает, что эти буквы были поставлены там переписчиком для Амар ли Мухаммед — «по приказу Мухаммеда» — так же как пять букв, предваряющих девятнадцатую главу, по-видимому, написаны там еврейским писцом для Коб яас — «так он приказал».

Общее содержание «Корана» можно разделить на три части: во-первых, предписания и законы в вопросах религии, такие как молитва, пост, паломничество; существуют также законы, данные в делах гражданской жизни, такие как брак, владение и завещание имущества, а также отправление правосудия. Второй раздел включает истории, которые состоят в значительной части из инцидентов из Библии, как ее знают христиане. Мухаммед, вероятно, почерпнул немало знаний из вторых рук в этой области от евреев и христиан. Некоторые из его исторических инцидентов чисто сказочные, другие — искажения или фальсификации библейского повествования. Эта часть «Корана», какой бы интересной и анекдотичной она ни была, является наименее удовлетворительной в работе и показывает автора в его истинном невежестве и пренебрежении к исторической проверке. Когда, например, он путает Мириам, сестру Моисея, с Марией, Матерью Христа, он показывает себя потерянным в поистине восточных облаках мистического заблуждения. Третий элемент в «Коране» — это большой корпус увещеваний, многие из которых адресованы внешнему миру и неверующим, которых призывают принять веру в то, что есть один Бог и Мухаммед — Его пророк. Война выдвигается как законный метод распространения веры. Обязанности жизни, такие как справедливость, умеренность, смирение и трудолюбие, подкрепляются. Ад угрожает неверным и аморальным людям; и из каких бы источников автор ни черпал свои материалы, не может быть сомнений в том, что моральная схема, которую он провозгласил, была во всех смыслах откровением для деградировавших идолопоклонников и огнепоклонников, среди которых он исполнял миссию своей жизни. Мухаммед проповедовал то, что он называл истиной, с мечом в одной руке и «Кораном» в другой. Но империя, установленная мечом, давно бы рассыпалась в прах, подобно империи Александра или Августа, если бы «Коран» не закрепил свое учение в умах завоеванных, не урегулировал своими предписаниями их социальную и политическую жизнь, не поддержал и не возвеличил их веру доктриной одного Всемогущего и благодетельного Бога; не ободрил их надеждой на Воскресение и не осветил их умы видением Рая, самые грубые наслаждения которого впоследствии должны были быть истолкованы арабскими комментаторами в соответствии с высочайшими духовными способностями человеческого рода.

Э. У.

МУХАММЕД И МУХАММЕДАНСТВО

Томас Карлейль

От первых грубых времен язычества среди скандинавов на Севере мы переходим к совершенно иной эпохе религии, среди совершенно иного народа: мухаммеданству среди арабов. Великая перемена; какая перемена и прогресс обозначены здесь, в универсальном состоянии и мыслях людей!

Герой теперь рассматривается не как Бог среди своих собратьев, а как вдохновленный Богом, как Пророк. Это вторая фаза поклонения Герою: первая, или старейшая, можно сказать, прошла безвозвратно; в истории мира больше не будет ни одного человека, сколь бы великим он ни был, которого его собратья примут за бога. Более того, мы могли бы рационально спросить: думал ли когда-нибудь какой-либо набор людей, что человек, которого они видели стоящим рядом с ними, был богом, творцом этого мира? Возможно, нет: обычно это был какой-то человек, которого они помнили или видели. Но и этого больше не может быть. Великий Человек отныне больше не признается богом.

Грубой и серьезной ошибкой было считать Великого Человека богом. И все же давайте признаем, что во все времена трудно понять, кто он такой, как к нему относиться и как его принять! Самая примечательная черта в истории эпохи — это то, как она встречает Великого Человека. В истинных человеческих инстинктах всегда есть нечто божественное по отношению к нему. Должны ли они считать его богом, пророком или кем-то еще? Это всегда великий вопрос; по тому, как они на него отвечают, мы сможем, словно в маленькое окошко, заглянуть в самую суть духовного состояния этих людей. Ибо в конечном счете Великий Человек, каким он выходит из рук Природы, всегда остается одним и тем же: Один, Лютер, Джонсон, Бернс; я надеюсь показать, что все они изначально сделаны из одного теста; что только благодаря тому, как мир принимает их, и формам, которые они принимают, они становятся такими неизмеримо разными. Поклонение Одину поражает нас — падать ниц перед Великим Человеком, впадать в исступление любви и изумления перед ним, чувствовать в своих сердцах, что он был обитателем небес, богом! Это было достаточно несовершенно: но разве можно назвать совершенным то, как мы, например, встретили Бернса? Самый драгоценный дар, который Небеса могут дать Земле; человек «гения», как мы его называем; Душа Человека, действительно посланная с небес с Божьим посланием к нам, — мы растрачиваем это как пустой искусственный фейерверк, запущенный, чтобы немного нас позабавить, и превращаем в пепел, обломки и безрезультатность: такой прием Великого Человека я тоже не назову очень совершенным! Заглянув в суть дела, можно, пожалуй, назвать случай с Бернсом еще более уродливым явлением, свидетельствующим о еще более печальных несовершенствах в человеческих нравах, чем сам скандинавский метод! Впадать в бездумное исступление любви и восхищения было нехорошо; но такое бездумное, нет, иррациональное, высокомерное отсутствие любви, возможно, еще хуже! Это вечно меняющаяся вещь, это поклонение Герою: разное в каждую эпоху, трудное для исполнения в любую эпоху. Действительно, можно сказать, что суть всего дела эпохи заключается в том, чтобы делать это хорошо.

Мы выбрали Мухаммеда не как самого выдающегося Пророка, а как того, о ком мы можем говорить наиболее свободно. Он отнюдь не самый истинный из Пророков, но я считаю его истинным. Более того, поскольку никому из нас не грозит стать мусульманином, я намерен сказать о нем все хорошее, что справедливо могу. Это путь к тому, чтобы постичь его тайну: давайте попробуем понять, что он значил для мира; тогда вопрос о том, что мир значил и значит для него, станет более разрешимым. Наша нынешняя гипотеза о Мухаммеде, что он был коварным Самозванцем, воплощенной Ложью, что его религия — лишь груда шарлатанства и глупости, теперь действительно начинает казаться несостоятельной для любого человека. Ложь, которую благонамеренное рвение нагромоздило вокруг этого человека, позорит только нас самих. Когда Покок спросил Гроция, где доказательства той истории о голубе, обученном клевать зерна из уха Мухаммеда и выдавать себя за ангела, диктующего ему, Гроций ответил, что доказательств нет! Действительно пора отбросить все это. Слово, которое произнес этот человек, было жизненным ориентиром для ста восьмидесяти миллионов людей на протяжении этих двенадцати сотен лет. Эти сто восемьдесят миллионов были созданы Богом так же, как и мы. В этот час больше творений Божьих верят в слово Мухаммеда, чем в любое другое слово вообще. Неужели мы должны полагать, что это был жалкий трюк духовного мошенничества, то, чем жили и умирали так много творений Всевышнего? Я, со своей стороны, не могу сформировать такое предположение. Я скорее поверю во что угодно, чем в это. Человек был бы в полном недоумении, что вообще думать об этом мире, если бы шарлатанство так процветало и было санкционировано здесь.

Увы, такие теории весьма прискорбны. Если мы хотим достичь познания чего-либо в истинном Божьем Творении, давайте полностью разуверимся в них! Они — продукт Эпохи Скептицизма; они указывают на печальнейший духовный паралич и просто мертвую жизнь человеческих душ: более безбожной теории, я думаю, никогда не провозглашалось на этой Земле. Лживый человек основал религию? Да ведь лживый человек не может построить даже кирпичный дом! Если он не знает и не следует истинно свойствам раствора, обожженной глины и всего остального, с чем он работает, то это не дом, который он строит, а куча мусора. Он не простоит двенадцать веков, чтобы приютить сто восемьдесят миллионов; он рухнет немедленно. Человек должен сообразовываться с законами Природы, быть поистине в общении с Природой и истиной вещей, иначе Природа ответит ему: «Нет, вовсе нет!». Благовидности обманчивы — о горе мне! — Калиостро, многие Калиостро, видные мировые лидеры, преуспевают благодаря своему шарлатанству, но лишь на день. Это похоже на фальшивую банкноту; они заставляют ее пройти через свои никчемные руки: другие, а не они, должны расплачиваться за это. Природа взрывается огненным пламенем, Французскими революциями и тому подобным, провозглашая с ужасающей правдивостью, что фальшивые банкноты — это фальшивки.

Но о Великом Человеке в особенности я осмелюсь утверждать, что невероятно, чтобы он был кем-то иным, кроме как истинным. Мне кажется, что это его первооснова и основа всего, что может в нем заключаться. Ни Мирабо, ни Наполеон, ни Бернс, ни Кромвель, ни один человек, способный что-либо сделать, не является таковым, если он прежде всего не относится к этому со всей серьезностью; то, что я называю искренним человеком. Я бы сказал, что искренность, глубокая, великая, подлинная искренность — это первая характеристика всех людей, в какой-то мере героических. Не та искренность, которая называет себя искренней; о нет, это действительно очень жалкое дело; — поверхностная хвастливая сознательная искренность; чаще всего по большей части самодовольство. Искренность Великого Человека такого рода, о котором он не может говорить, не осознает его; более того, я полагаю, он скорее осознает неискренность; ибо какой человек может точно следовать закону истины хотя бы один день? Нет, Великий Человек не хвастается своей искренностью, далеко не так; возможно, даже не спрашивает себя, искренен ли он: я бы сказал скорее, его искренность не зависит от него самого; он не может не быть искренним! Великий Факт Существования велик для него. Как бы он ни бежал, он не может уйти от ужасного присутствия этой Реальности. Его ум так устроен; он велик этим, прежде всего. Ужасна и удивительна, реальна как Жизнь, реальна как Смерть, эта Вселенная для него. Хотя все люди могут забыть ее истину и ходить в суетном призраке, он не может. В каждое мгновение Пламенный образ сверкает перед ним; неоспоримо, там, там! — Я хочу, чтобы вы приняли это как мое первичное определение Великого Человека. Маленький человек может обладать этим, это доступно всем людям, которых создал Бог: но Великий Человек не может без этого существовать.

Такой человек — это то, что мы называем оригинальным человеком; он приходит к нам из первых рук. Он посланник, посланный из Бесконечного Неизвестного с вестями для нас. Мы можем назвать его Поэтом, Пророком, Богом; — так или иначе, мы все чувствуем, что слова, которые он произносит, не похожи на слова ни одного другого человека. Прямо из Внутреннего Факта вещей: — он живет и должен жить в ежедневном общении с этим. Слухи не могут скрыть это от него; он слеп, бездомен, жалок, следуя слухам; это сверкает перед ним. Действительно, разве его высказывания не являются своего рода «откровением»; — тем, что мы должны так называть за неимением другого имени? Он приходит из самого сердца мира; он — часть первозданной реальности вещей. Бог совершил много откровений: но этот человек тоже, разве не Бог создал его, самое последнее и новое из всех? «Вдохновение Всемогущего дает ему понимание»: мы должны слушать прежде всего его.

Этого Мухаммеда, следовательно, мы ни в коем случае не будем рассматривать как Пустоту и Театральность, жалкого сознательного амбициозного интригана; мы не можем представить его таким. Грубое послание, которое он доставил, было к тому же реальным; искренний смутный голос из неизвестной Бездны. Слова этого человека не были ложными, как и его деяния здесь, внизу; никакой Пустоты и Симулякра; огненная масса Жизни, выброшенная из великого лона самой Природы. Зажечь мир; Создатель мира распорядился так. Ни ошибки, ни несовершенства, даже неискренности Мухаммеда, если бы они были доказаны против него, не могут поколебать этот первичный факт о нем.

В целом, мы придаем слишком большое значение ошибкам; детали дела скрывают его реальный центр. Ошибки? Величайшая из ошибок, я бы сказал, — это не осознавать ни одной. Читатели Библии, прежде всего, казалось бы, могли бы знать лучше. Кто там назван «человеком по сердцу Божьему»? Давид, еврейский Царь, впадал в достаточно грехов; чернейшие преступления; недостатка в грехах не было. И тут неверующие усмехаются и спрашивают: это ваш человек по сердцу Божьему? Усмешка, должен сказать, кажется мне лишь поверхностной. Что такое ошибки, что такое внешние детали жизни, если забыта ее внутренняя тайна, раскаяние, искушения, истинная, часто подавляемая, никогда не заканчивающаяся борьба? «Не во власти идущего давать направление стопам своим». Разве из всех поступков для человека покаяние не является самым божественным? Самый смертный грех, говорю я, — это то самое высокомерное осознание отсутствия греха; — это смерть; сердце, столь сознательное, отделено от искренности, смирения и факта; оно мертво: оно «чисто», как чист мертвый сухой песок. Жизнь и историю Давида, как они написаны для нас в этих его Псалмах, я считаю самым верным символом, когда-либо данным о моральном прогрессе и борьбе человека здесь, внизу. Все искренние души всегда усмотрят в этом верную борьбу искренней человеческой души к тому, что есть добро и лучшее. Борьба часто подавляемая, болезненно подавляемая, низвергнутая как в полное крушение; но борьба никогда не законченная; всегда, со слезами, покаянием, истинной непобедимой целью, начатая заново. Бедная человеческая природа! Разве ходьба человека, по правде говоря, не всегда такова: «череда падений»? Человек не может иначе. В этой дикой стихии Жизни он должен пробиваться вперед; теперь павший, глубоко униженный; и всегда, со слезами, покаянием, с кровоточащим сердцем, он должен подняться снова, бороться снова, все еще вперед. Чтобы его борьба была верной и непобедимой: вот вопрос вопросов. Мы смиримся со многими печальными деталями, если душа этого была истинной. Детали сами по себе никогда не научат нас, что это такое. Я верю, что мы неверно оцениваем ошибки Мухаммеда даже как ошибки: но секрет его никогда не будет получен путем остановки на этом. Мы оставим все это позади; и, убедившись, что он действительно имел в виду нечто истинное, спросим откровенно, что это было или могло быть.

Эти арабы, среди которых родился Мухаммед, безусловно, примечательный народ. Сама их страна примечательна; подходящее жилище для такой расы. Дикие неприступные скалистые горы, великие суровые пустыни, чередующиеся с прекрасными полосами зелени: где есть вода, там есть зелень, красота; ароматные бальзамические кустарники, финиковые деревья, ладанные деревья. Подумайте об этом широком пустынном горизонте песка, пустом, безмолвном, как песчаное море, отделяющем обитаемое место от обитаемого. Вы совсем одни там, оставлены наедине со Вселенной; днем свирепое солнце палит с невыносимым сиянием; ночью великое глубокое Небо со своими звездами. Такая страна подходит для быстрорукой, глубокосердечной расы людей. В арабском характере есть что-то самое проворное, активное и в то же время самое созерцательное, восторженное. Персов называют французами Востока; мы назовем арабов восточными итальянцами. Одаренный благородный народ; народ диких сильных чувств и железного сдерживания их: характеристика благородства, гения. Дикий бедуин приветствует незнакомца в своей палатке, как имеющего право на все, что там есть; будь то его злейший враг, он убьет своего жеребенка, чтобы угостить его, будет служить ему со священным гостеприимством в течение трех дней, выведет его честно на путь; — а затем, по другому столь же священному закону, убьет его, если сможет. В словах тоже, как и в действии. Они не болтливый народ, скорее молчаливы; но красноречивы, одарены, когда говорят. Искренний, правдивый род людей. Они, как мы знаем, еврейского родства: но с той смертельной ужасной серьезностью евреев они, кажется, сочетают что-то изящное, блестящее, чего нет у евреев. У них были «поэтические состязания» еще до времени Мухаммеда. Сейл говорит, что в Оказе, на юге Аравии, были ежегодные ярмарки, и там, когда торговля заканчивалась, Поэты пели за призы: — дикий народ собирался послушать это.

Одно еврейское качество эти арабы проявляют; результат многих или всех высоких качеств: то, что мы можем назвать религиозностью. С давних пор они были ревностными поклонниками, согласно своему свету. Они поклонялись звездам, как сабеи; поклонялись многим природным объектам — признавали их символами, непосредственными проявлениями Создателя Природы. Это было неправильно; и все же не совсем неправильно. Все Божьи дела все еще в некотором смысле являются символами Бога. Разве мы не считаем, как я настаивал, до сих пор заслугой признавать определенную неисчерпаемую значимость, «поэтическую красоту», как мы ее называем, во всех природных объектах без исключения? Человек — поэт, и его почитают за то, что он делает это и говорит или поет об этом — своего рода разбавленное поклонение. У них было много Пророков, у этих арабов; Учителей, каждый для своего племени, каждый согласно свету, который он имел. Но действительно, разве у нас нет с давних пор благороднейших доказательств, все еще ощутимых для каждого из нас, того, какая набожность и благородство обитали в этих деревенских вдумчивых народах? Библейские критики, кажется, согласны, что наша собственная Книга Иова была написана в том регионе мира. Я называю это, помимо всех теорий о ней, одной из величайших вещей, когда-либо написанных пером. Человек чувствует, действительно, как будто это не по-еврейски; такое благородное вселенское начало, отличное от благородного патриотизма или сектантства, царит в ней. Благородная Книга; Книга всех людей! Это наше первое, старейшее изложение никогда не заканчивающейся Проблемы, — судьбы человека и путей Божьих с ним здесь, на этой земле. И все в таких свободных текучих очертаниях; великая в своей искренности, в своей простоте; в своей эпической мелодии и покое примирения. Там есть видящий глаз, мягко понимающее сердце. Такая истинная во всех отношениях; истинное зрение и видение для всех вещей; материальных вещей не меньше, чем духовных: Конь — «одевал ли ты шею его в гром?» — он «смеется над потрясением копья!» Такие живые подобия никогда с тех пор не были нарисованы. Возвышенная печаль, возвышенное примирение; старейшая хоровая мелодия, как из сердца человечества; — такая мягкая и великая; как летняя полночь, как мир с его морями и звездами! Нет ничего написанного, я думаю, в Библии или вне ее, равного литературного достоинства.

Для идолопоклоннических арабов одним из древнейших универсальных объектов поклонения был тот Черный Камень, который до сих пор хранится в здании под названием Кааба в Мекке. Диодор Сицилийский упоминает эту Каабу способом, который нельзя ошибочно истолковать, как старейший, наиболее почитаемый храм в его время; то есть за полвека до нашей Эры. Сильвестр де Саси говорит, что есть некоторая вероятность того, что Черный Камень — это аэролит. В таком случае, какой-то человек мог видеть, как он падает с Небес! Он стоит сейчас рядом с Колодцем Земзем; Кааба построена над обоими. Колодец — во всех местах прекрасный волнующий объект, бьющий, как жизнь, из твердой земли; — еще более в тех жарких сухих странах, где это первое условие бытия. Колодец Земзем получил свое название от бурлящего звука вод, зем-зем; они думают, что это Колодец, который Агарь нашла со своим маленьким Измаилом в пустыне: аэролит и он были священны теперь, и имели Каабу над собой, в течение тысяч лет. Любопытный объект, эта Кааба! Там она стоит в этот час, в черном покрывале, которое Султан посылает ей ежегодно; «двадцать семь локтей в высоту»; с окружностью, с двойной окружностью колонн, с фестонными рядами ламп и причудливыми украшениями: лампы будут зажжены снова в эту ночь — чтобы сверкать снова под звездами. Подлинный фрагмент старейшего Прошлого. Это Кибла всех мусульман: от Дели и далее до Марокко глаза бесчисленных молящихся людей обращены к ней, пять раз, в этот день и во все дни: один из самых примечательных центров в Обители Людей.

Именно из священности, придаваемой этому Камню Каабы и Колодцу Агари, из паломничеств всех племен арабов туда, Мекка возникла как Город. Великий город когда-то, хотя сейчас сильно пришедший в упадок. У него нет естественных преимуществ для города; стоит в песчаной лощине среди голых бесплодных холмов, на расстоянии от моря; его провизия, сам хлеб, должны импортироваться. Но так много паломников нуждались в жилье: а затем все места паломничества становятся, с самого начала, местами торговли. В первый день, когда встречаются паломники, встречаются и купцы: где люди видят себя собранными для одной цели, они обнаруживают, что могут достичь других целей, которые зависят от встречи вместе. Мекка стала Ярмаркой всей Аравии. И тем самым, действительно, главным складом и хранилищем всей Торговли, которая была между Индийскими и Западными странами, Сирией, Египтом, даже Италией. В одно время население составляло 100 000 человек; покупатели, отправители тех Восточных и Западных продуктов; импортеры для своих собственных нужд провизии и зерна. Правительство было своего рода нерегулярной аристократической республикой, не без оттенка теократии. Десять Людей из главного племени, выбранные каким-то грубым способом, были Правителями Мекки и Хранителями Каабы. Курайшиты были главным племенем во времена Мухаммеда; его собственная семья была из этого племени. Остальная часть Нации, раздробленная и разделенная пустынями, жила под подобными грубыми патриархальными правительствами одного или нескольких: пастухи, перевозчики, торговцы, обычно также грабители; будучи чаще всего в войне друг с другом или со всеми: удерживаемые вместе никакой открытой связью, если бы не эта встреча в Каабе, где все формы арабского Идолопоклонства собирались в общем поклонении; — удерживаемые главным образом внутренней нерасторжимой связью общей крови и языка. Таким образом арабы жили долгие века, незамеченные миром; народ великих качеств, бессознательно ожидающий дня, когда они станут примечательными для всего мира. Их Идолопоклонства, по-видимому, находились в шатком состоянии; многое приходило в замешательство и брожение среди них. Смутные вести о самом важном Событии, когда-либо совершавшемся в этом мире, Жизни и Смерти Божественного Человека в Иудее, одновременно симптоме и причине неизмеримых перемен для всех людей в мире, в течение столетий достигли и Аравии; и не могли не произвести брожения там.