«Анатомия меланхолии»

And as in like case a good fellow that had but a peck of corn weekly to grind, yet would needs build a new mill for it, found his error eftsoons, for either he must let his mill lie waste, pull it quite down, or let others grind at it. So these men, &c.

Поэтому Сенека не одобряет все такие несвоевременные браки: habent enim maledicti locum crebrae nuptiae. И как Туллий далее негодует: «это неподобающе для любого, но безобразно и гнусно в старости». Turpe senilis amor — одна из трех вещей, которые ненавидит Бог. Плутарх в своей книге «Против Колота» прямо ругает такие виды браков, которые предпринимаются стариками, qui jam corpore impotenti, et a voluptatibus deserti, peccant animo, и задается вопросом, терпимо ли в некоторых случаях, по крайней мере, для такого человека жениться — qui Venerem affectat sine viribus, «который уже вышел из этих любовных упражнений», «как оскопленный мужчина лежит с девственницей и вздыхает» (Сирах 30:20), и теперь жалуется вместе с ним у Петрония: funerata est haec pars jam, quad fuit olim Achillea, — он совсем конченый.

[6247]Vixit puellae nuper idoneus,

Et militavit non sine gloria.

But the question is whether he may delight himself as those Priapeian popes, which, in their decrepit age, lay commonly between two wenches every night, contactu formosarum, et contrectatione, num adhuc gaudeat; and as many doting sires do to their own shame, their children's undoing, and their families' confusion: he abhors it, tanquam ab agresti et furioso domino fugiendum, it must be avoided as a bedlam master, and not obeyed.

[6248]Alecto———

Ipsa faces praefert nubentibus, et malus Hymen

Triste ululat,———

the devil himself makes such matches. [6249]Levinus Lemnius reckons up three things which generally disturb the peace of marriage: the first is when they marry intempestive or unseasonably, “as many mortal men marry precipitately and inconsiderately, when they are effete and old: the second when they marry unequally for fortunes and birth: the third, when a sick impotent person weds one that is sound, novae nuptae spes frustratur: many dislikes instantly follow.” Many doting dizzards, it may not be denied, as Plutarch confesseth, [6250]“recreate themselves with such obsolete, unseasonable and filthy remedies” (so he calls them), “with a remembrance of their former pleasures, against nature they stir up their dead flesh:” but an old lecher is abominable; mulier tertio nubens, [6251]Nevisanus holds, praesumitur lubrica, et inconstans, a woman that marries a third time may be presumed to be no honester than she should. Of them both, thus Ambrose concludes in his comment upon Luke, [6252]“they that are coupled together, not to get children, but to satisfy their lust, are not husbands, but fornicators,” with whom St. Austin consents: matrimony without hope of children, non matrimonium, sed concubium dici debet, is not a wedding but a jumbling or coupling together. In a word (except they wed for mutual society, help and comfort one of another, in which respects, though [6253]Tiberius deny it, without question old folks may well marry) for sometimes a man hath most need of a wife, according to Puccius, when he hath no need of a wife; otherwise it is most odious, when an old Acherontic dizzard, that hath one foot in his grave, a silicernium, shall flicker after a young wench that is blithe and bonny,

[6254]———salaciorque

Verno passere, et albulis columbis.

What can be more detestable?

[6255]Tu cano capite amas senex nequissime

Jam plenus aetatis, animaque foetida,

Senex hircosus tu osculare mulierem?

Utine adiens vomitum potius excuties.

Thou old goat, hoary lecher, naughty man,

With stinking breath, art thou in love?

Must thou be slavering? she spews to see

Thy filthy face, it doth so move.

Yet, as some will, it is much more tolerable for an old man to marry a young woman (our ladies' match they call it) for cras erit mulier, as he said in Tully. Cato the Roman, Critobulus in [6256]Xenophon, [6257]Tiraquellus of late, Julius Scaliger, &c., and many famous precedents we have in that kind; but not e contra: 'tis not held fit for an ancient woman to match with a young man. For as Varro will, Anus dum ludit morti delitias facit, 'tis Charon's match between [6258]Cascus and Casca, and the devil himself is surely well pleased with it. And, therefore, as the [6259]poet inveighs, thou old Vetustina bedridden quean, that art now skin and bones,

Cui tres capilli, quatuorque sunt dentes,

Pectus cicadae, crusculumque formicae,

Rugosiorem quae geris stola frontem,

Et arenaram cassibus pares mammas.

That hast three hairs, four teeth, a breast

Like grasshopper, an emmet's crest,

A skin more rugged than thy coat,

And drugs like spider's web to boot.

Must thou marry a youth again? And yet ducentas ire nuptum post mortes amant: howsoever it is, as [6260]Apuleius gives out of his Meroe, congressus annosus, pestilens, abhorrendus, a pestilent match, abominable, and not to be endured. In such case how can they otherwise choose but be jealous, how should they agree one with another? This inequality is not in years only, but in birth, fortunes, conditions, and all good [6261]qualities, si qua voles apte nubere, nube pari, 'tis my counsel, saith Anthony Guiverra, to choose such a one. Civis Civem ducat, Nobilis Nobilem, let a citizen match with a citizen, a gentleman with a gentlewoman; he that observes not this precept (saith he) non generum sed malum Genium, non nurum sed Furiam, non vitae Comitem, sed litis fomitem domi habebit, instead of a fair wife shall have a fury, for a fit son-in-law a mere fiend, &c. examples are too frequent.

Другое главное предостережение, которое следует соблюдать, заключается в том, что, хотя они равны в годах, происхождении, состоянии и других условиях, они все же не должны упускать из виду добродетель и хорошее воспитание, на чем так настаивают Музоний и Антипатр у Стобея:

[6262]Dos est magna parentum

Virtus, et metuens alterius viri

Certo foedere castitas.

If, as Plutarch adviseth, one must eat modium salis, a bushel of salt with him, before he choose his friend, what care should be had in choosing a wife, his second self, how solicitous should he be to know her qualities and behaviour; and when he is assured of them, not to prefer birth, fortune, beauty, before bringing up, and good conditions. [6263]Coquage god of cuckolds, as one merrily said, accompanies the goddess Jealousy, both follow the fairest, by Jupiter's appointment, and they sacrifice to them together: beauty and honesty seldom agree; straight personages have often crooked manners; fair faces, foul vices; good complexions, ill conditions. Suspicionis plena res est, et insidiarum, beauty (saith [6264]Chrysostom) is full of treachery and suspicion: he that hath a fair wife, cannot have a worse mischief, and yet most covet it, as if nothing else in marriage but that and wealth were to be respected. [6265]Francis Sforza, Duke of Milan, was so curious in this behalf, that he would not marry the Duke of Mantua's daughter, except he might see her naked first: which Lycurgus appointed in his laws, and Morus in his Utopian Commonwealth approves. [6266]In Italy, as a traveller observes, if a man have three or four daughters, or more, and they prove fair, they are married eftsoons: if deformed, they change their lovely names of Lucia, Cynthia, Camaena, call them Dorothy, Ursula, Bridget, and so put them into monasteries, as if none were fit for marriage, but such as are eminently fair: but these are erroneous tenets: a modest virgin well conditioned, to such a fair snout-piece, is much to be preferred. If thou wilt avoid them, take away all causes of suspicion and jealousy, marry a coarse piece, fetch her from Cassandra's [6267]temple, which was wont in Italy to be a sanctuary of all deformed maids, and so shalt thou be sure that no man will make thee cuckold, but for spite. A citizen of Bizance in France had a filthy, dowdy, deformed slut to his wife, and finding her in bed with another man, cried out as one amazed; O miser! quae te necessitas huc adegit? O thou wretch, what necessity brought thee hither? as well he might; for who can affect such a one? But this is warily to be understood, most offend in another extreme, they prefer wealth before beauty, and so she be rich, they care not how she look; but these are all out as faulty as the rest. Attendenda uxoris forma, as [6268]Salisburiensis adviseth, ne si alteram aspexeris, mox eam sordere putes, as the Knight in Chaucer, that was married to an old woman,

And all day after hid him as an owl,

So woe was his wife looked so foul.

Have a care of thy wife's complexion, lest whilst thou seest another, thou loathest her, she prove jealous, thou naught,

[6269]Si tibi deformis conjux, si serva venusta,

Ne utaris serva,———

I can perhaps give instance. Molestum est possidere, quod nemo habere dignetur, a misery to possess that which no man likes: on the other side, Difficile custoditur quod plures amant. And as the bragging soldier vaunted in the comedy, nimia est miseria pulchrum esse hominem nimis. Scipio did never so hardly besiege Carthage, as these young gallants will beset thine house, one with wit or person, another with wealth, &c. If she he fair, saith Guazzo, she will be suspected howsoever. Both extremes are naught, Pulchra cito adamatur, foeda facile concupiscit, the one is soon beloved, the other loves: one is hardly kept, because proud and arrogant, the other not worth keeping; what is to be done in this case? Ennius in Menelippe adviseth thee as a friend to take statam formam, si vis habere incolumem pudicitiam, one of a middle size, neither too fair nor too foul, [6270]Nec formosa magis quam mihi casta placet, with old Cato, though fit let her beauty be, neque lectissima, neque illiberalis, between both. This I approve; but of the other two I resolve with Salisburiensis, caeteris paribus, both rich alike, endowed alike, majori miseria deformis habetur quam formosa servatur, I had rather marry a fair one, and put it to the hazard, than be troubled with a blowze; but do as thou wilt, I speak only of myself.

Как бы то ни было, quod iterum maneo, я бы посоветовал тебе вот что: будь она красива или дурна, выбирай жену из хорошего рода, происхождения, хорошо воспитанную, в честном месте.

[6271]Primum animo tibi proponas quo sanguine creta.

Qua forma, qua aetate, quibusque ante omnia virgo

Moribus, in junctos veniat nova nupta penates.

He that marries a wife out of a suspected inn or alehouse, buys a horse in Smithfield, and hires a servant in Paul's, as the diverb is, shall likely have a jade to his horse, a knave for his man, an arrant honest woman to his wife. Filia praesumitur, esse matri similis, saith [6272]Nevisanus? “Such [6273]a mother, such a daughter;” mali corvi malum ovum., cat to her kind.

[6274]Scilicet expectas ut tradat mater honestos

Atque alios mores quam quos habet?

“If the mother be dishonest, in all likelihood the daughter will matrizare, take after her in all good qualities,”

Creden' Pasiphae non tauripotente futuram

Tauripetam?———

“If the dam trot, the foal will not amble.” My last caution is, that a woman do not bestow herself upon a fool, or an apparent melancholy person; jealousy is a symptom of that disease, and fools have no moderation. Justina, a Roman lady, was much persecuted, and after made away by her jealous husband, she caused and enjoined this epitaph, as a caveat to others, to be engraven on her tomb:

[6275]Discite ab exemplo Justinae, discite patres,

Ne nubat fatuo filia vestra viro, &c.

Learn parents all, and by Justina's case,

Your children to no dizzards for to place.

After marriage, I can give no better admonitions than to use their wives well, and which a friend of mine told me that was a married man, I will tell you as good cheap, saith Nicostratus in [6276]Stobeus, to avoid future strife, and for quietness' sake, “when you are in bed, take heed of your wife's flattering speeches over night, and curtain, sermons in the morning.” Let them do their endeavour likewise to maintain them to their means, which [6277]Patricius ingeminates, and let them have liberty with discretion, as time and place requires: many women turn queans by compulsion, as [6278]Nevisanus observes, because their husbands are so hard, and keep them so short in diet and apparel, paupertas cogit eas meretricari, poverty and hunger, want of means, makes them dishonest, or bad usage; their churlish behaviour forceth them to fly out, or bad examples, they do it to cry quittance. In the other extreme some are too liberal, as the proverb is, Turdus malum sibi cacat, they make a rod for their own tails, as Candaules did to Gyges in [6279]Herodotus, commend his wife's beauty himself, and besides would needs have him see her naked. Whilst they give their wives too much liberty to gad abroad, and bountiful allowance, they are accessory to their own miseries; animae uxorum pessime olent, as Plautus jibes, they have deformed souls, and by their painting and colours procure odium mariti, their husband's hate, especially,—[6280] cum misere viscantur labra mariti. Besides, their wives (as [6281]Basil notes) Impudenter se exponunt masculorum aspectibus, jactantes tunicas, et coram tripudiantes, impudently thrust themselves into other men's companies, and by their indecent wanton carriage provoke and tempt the spectators. Virtuous women should keep house; and 'twas well performed and ordered by the Greeks,

[6282]———mulier ne qua in publicum

Spectandam se sine arbitro praebeat viro:

which made Phidias belike at Elis paint Venus treading on a tortoise, a symbol of women's silence and housekeeping. For a woman abroad and alone, is like a deer broke out of a park, quam mille venatores insequuntur, whom every hunter follows; and besides in such places she cannot so well vindicate herself, but as that virgin Dinah (Gen. xxxiv., 2,) “going for to see the daughters of the land,” lost her virginity, she may be defiled and overtaken of a sudden: Imbelles damae quid nisi praeda sumus? [6283] И поэтому я не знаю, что это был за философ, который хотел, чтобы женщины выходили из дома лишь трижды за всю свою жизнь: «чтобы креститься, выйти замуж и быть похороненными»; но он был слишком строг. Пусть они имеют свою свободу в хорошем смысле и ходят в хорошем смысле, modo non annos viginti aetatis suae domi relinquant, как сказал один добрый малый, чтобы они не выглядели на двадцать лет моложе вне дома, чем дома, чтобы они не были щеголихами, нарядными, ангелами вне дома, а зверями, неряхами, замарашками дома; но пусть стремятся всеми силами угодить и доставить удовлетворение своим мужьям: быть спокойными превыше всего, послушными, молчаливыми и терпеливыми; если они раздражены, сердиты, немного побранились, их жены не должны огрызаться, а принимать это с добрым чувством. Одна честная женщина, я не могу сейчас сказать, где она жила, но по слухам, честной женщиной она была, услышав однажды, как одна из ее подруг жалуется на нетерпеливость своего мужа, подсказала ей отличное средство от этого и дала ей вместе с тем стакан воды, который, когда он бранился, она должна была держать во рту, и так toties quoties, всякий раз, когда он бранился; она делала так два или три раза с хорошим успехом, и в конце концов, увидев свою соседку, выразила ей огромную благодарность за это и захотела узнать ингредиенты, она сказала ей вкратце, что это было: «чистая вода», и не более: ибо не вода, а ее молчание совершило исцеление. Пусть каждая сварливая женщина подражает этому примеру и будет спокойна в доме, и (как предписывает М. Аврелий) это необходимое предостережение, которое должны соблюдать все добрые матроны, дорожащие своей репутацией, — поменьше бывать вне дома, но заниматься своей работой дома, следить за своими домашними делами и частными делами, oeconomiae incumbentes, быть трезвыми, бережливыми, осторожными, осмотрительными, скромными и приучать себя жить по средствам своих мужей, как должна делать хорошая хозяйка,

[6288]Quae studiis gavisa coli, partita labores

Fallet opus cantu, formae assimulata coronae

Cura puellaris, circum fusosque rotasque

Cum volvet, &c.

Howsoever 'tis good to keep them private, not in prison;

[6289]Quisquis custodit uxorem vectibus et seris,

Etsi sibi sapiens, stultus est, et nihil sapit.

Read more of this subject, Horol. princ. lib. 2. per totum. Arnisaeus, polit. Cyprian, Tertullian, Bossus de mulier. apparat. Godefridus de Amor. lib. 2. cap. 4. Levinus Lemnius cap. 54. de institut. Christ. Barbaras de re uxor. lib. 2. cap. 2. Franciscus Patritius de institut. Reipub. lib. 4. Tit. 4. et 6. de officio mariti et uxoris, Christ. Fonseca Amphitheat. Amor. cap. 45. Sam. Neander, &c.

Эти предостережения касаются его; и если с помощью них или своего собственного благоразумия он иначе не может сдержаться, его друзья не должны оставаться в стороне, своей мудростью, если это возможно, дать удовлетворение обиженной стороне, предотвратить и устранить поводы, объекты, если это возможно, чтобы обезопасить его. Если это один человек или многие, рассмотреть, кого он подозревает, или в какое время, в каких местах он наиболее раздражен, в каких компаниях. Невизан задается вопросом, следует ли допускать молодого врача в случаях болезни в дом новобрачного, чтобы дать джулеп, сироп или какое-либо подобное лекарство. Персы в древности не позволяли молодому врачу приходить к женщинам. Аполлонид Косский сделал Артаксеркса рогоносцем и был после этого заживо погребен за это. У тюремщика в Аристанете был прекрасный молодой джентльмен в качестве заключенного; из сострадания к его молодости и внешности он отпустил его на свободу, чтобы тот пользовался свободой тюрьмы, но тот неблагодарно сделал его рогоносцем. Менелай оказал хороший прием Парису, чужестранцу, весь его дом и семья были в его распоряжении, но он неблагородно украл его возлюбленную жену. Подобная мера была предложена Агису, царю Лакедемона, Алкивиадом, изгнанником, за его доброе гостеприимство, он был слишком близок с Тимеей, его женой, зачав от нее ребенка по имени Леотихид: и хвастаясь, более того, когда он вернулся в Афины, что у него есть сын, который будет царем лакедемонян. Если бы такие объекты были устранены, нет сомнения, что стороны могли бы легко быть удовлетворены, или что они могли бы обращаться с ними мягко и умолять их хорошо, не поносить их, не насмехаться, не ненавидеть их, как в таких случаях обычно делают, это человеческая немощь, жалкое раздражение, и они не должны добавлять горе к горю, ни усугублять свою нищету, но стремиться угодить и всеми силами доставить им удовлетворение, добрым советом, устранением таких оскорбительных объектов или посредничеством некоторых благоразумных друзей. В древнем Риме был храм, воздвигнутый матронами той богине Вириплаке, другой — Венере Вертикордии, quae maritos uxoribus reddebat benevolos, куда (если случались какие-либо разногласия между мужем и женой) они немедленно обращались: там они приносили жертву, белого оленя, записывает Плутарх, sine felle, без желчи (некоторые говорят то же самое о храме Юноны), и возносили свои молитвы о супружеском мире; перед некоторыми беспристрастными арбитрами и друзьями дело выслушивалось между мужем и женой и обычно улаживалось. В наши времена у нас нет недостатка в священных церквях или добрых людях, чтобы положить конец таким спорам, если бы ими пользовались. Некоторые говорят, что тот драгоценный камень, называемый бериллом, другие — алмаз, обладает превосходной силой, contra hostium injurias, et conjugatos invicem conciliare, примирять мужей и жен, поддерживать единство и любовь; вы можете попробовать это, когда захотите, и как увидите причину. Если ни одно из всех этих средств и предостережений не поможет, я не знаю, какое средство прописать или куда такие люди могут пойти за облегчением, если только они не смогут попасть в тот турецкий рай: «Где у них будет столько прекрасных жен, сколько они сами захотят, с ясными глазами, и таких, которые не смотрят ни на кого, кроме своих собственных мужей», нет страха, нет опасности стать рогоносцами; или иначе я хотел бы, чтобы они соблюдали то строгое правило Альфонса — выдать замуж глухонемого мужчину за слепую женщину. Если это не поможет, пусть они, во избежание худшего, проконсультируются с астрологом и посмотрят, согласуются ли сигнификаторы в ее гороскопе с его, чтобы они не были in signis et partibus odiose intuentibus aut imperantibus, sed mutuo et amice antisciis et obedientibus, иначе (как они считают) между ними будут невыносимые вражды: или иначе достать sigillum veneris, характерную печать, оттиснутую в день и час Венеры, когда она благоприятна, с такими-то и такими-то установленными словами и заклинаниями, которые Вилланован и Лео Суавий прописывают, ex sigillis magicis Salomonis, Hermetis, Raguelis и т. д., со многими такими, которые Алексис, Альберт и некоторые из наших естественных магов навязывают нам: ut mulier cum aliquo adulterare non possit, incide de capillis ejus и т. д., и он непременно будет любезен во всех женских глазах и никогда не будет подозревать или ссориться со своей собственной женой, пока носит ее. Если этот курс не одобрен и другие средства не могут быть получены, они должны в последнюю очередь подать на развод; но это несколько трудно осуществить и не совсем так уместно. Ибо, как настаивает Фелисак в своем трактате «О справедливой жене», если бы тот закон Константина Великого или тот закон Феодосия и Валентиниана о разводе был в ходу в наши времена, innumeras propemodum viduas haberemus, et coelibes viros, у нас почти не осталось бы супружеских пар. Попробуйте поэтому те прежние средства; или, как Тертуллиан сообщает о Демокрите, который выколол себе глаза, потому что не мог смотреть на женщину без похоти и был сильно обеспокоен тем, что видел то, чем не мог насладиться; пусть он сделает себя слепым, и так он избежит той заботы и беспокойства следить за своей женой. Одно другое верное средство я мог бы повторить, особое противоядие от ревности, отличное лекарство, но я сейчас не расположен его называть, не потому, что, как алчный эмпирик, я скрываю его ради какой-либо выгоды, но по некоторым другим причинам я не желаю его публиковать: если вы очень хотите узнать его, когда я встречу вас в следующий раз, я, возможно, скажу вам на ухо, что это такое. Это лучший совет, который я могу дать; который тот, кто нуждается, по мере необходимости может применить к себе. В то же время — dii talem terris avertite pestem, как гласит пословица, от ереси, ревности и безумия, Господи, избави нас.

РАЗД. IV. ЧЛ. I.

ПОДРАЗД. I. — Религиозная меланхолия. Ее объект — Бог; в чем заключается его красота; как она влечет. Затронутые части и стороны.

Что существует такой отдельный вид любовной меланхолии, никто никогда не сомневался: но оправдано ли это подразделение Религиозной меланхолии, можно поспорить.

[6303]Pergite Pieridies, medio nec calle vagantem

Linquite me, qua nulla pedum vestigia ducunt,

Nulla rotae currus testantur signa priores.

I have no pattern to follow as in some of the rest, no man to imitate. No physician hath as yet distinctly written of it as of the other; all acknowledge it a most notable symptom, some a cause, but few a species or kind. [6304]Areteus, Alexander, Rhasis, Avicenna, and most of our late writers, as Gordonius, Fuchsius, Plater, Bruel, Montaltus, &c. repeat it as a symptom. [6305]Some seem to be inspired of the Holy Ghost, some take upon them to be prophets, some are addicted to new opinions, some foretell strange things, de statu mundi et Antichristi, saith Gordonius. Some will prophesy of the end of the world to a day almost, and the fall of the Antichrist, as they have been addicted or brought up; for so melancholy works with them, as [6306]Laurentius holds. If they have been precisely given, all their meditations tend that way, and in conclusion produce strange effects, the humour imprints symptoms according to their several inclinations and conditions, which makes [6307]Guianerius and [6308]Felix Plater put too much devotion, blind zeal, fear of eternal punishment, and that last judgment for a cause of those enthusiastics and desperate persons: but some do not obscurely make a distinct species of it, dividing love melancholy into that whose object is women; and into the other whose object is God. Plato, in Convivio, makes mention of two distinct furies; and amongst our neoterics, Hercules de Saxonia lib. 1. pract. med. cap. 16. cap. de Melanch. doth expressly treat of it in a distinct species. [6309] “Love melancholy” (saith he) “is twofold; the first is that (to which peradventure some will not vouchsafe this name or species of melancholy) affection of those which put God for their object, and are altogether about prayer, fasting, &c., the other about women.” Peter Forestus in his observations delivereth as much in the same words: and Felix Platerus de mentis alienat. cap. 3. frequentissima est ejus species, in qua curanda saepissime multum fui impeditus; 'tis a frequent disease; and they have a ground of what they say, forth of Areteus and Plato. [6310]Areteus, an old author, in his third book cap. 6. doth so divide love melancholy, and derives this second from the first, which comes by inspiration or otherwise. [6311]Plato in his Phaedrus hath these words, “Apollo's priests in Delphos, and at Dodona, in their fury do many pretty feats, and benefit the Greeks, but never in their right wits.” He makes them all mad, as well he might; and he that shall but consider that superstition of old, those prodigious effects of it (as in its place I will shew the several furies of our fatidici dii, pythonissas, sibyls, enthusiasts, pseudoprophets, heretics, and schismatics in these our latter ages) shall instantly confess, that all the world again cannot afford so much matter of madness, so many stupendous symptoms, as superstition, heresy, schism have brought out: that this species alone may be paralleled to all the former, has a greater latitude, and more miraculous effects; that it more besots and infatuates men, than any other above named whatsoever, does more harm, works more disquietness to mankind, and has more crucified the souls of mortal men (such hath been the devil's craft) than wars, plagues, sicknesses, dearth, famine, and all the rest.

Дайте мне лишь немного свободы, и я представлю вашим глазам вкратце изумительный, огромный, бесконечный океан невероятного безумия и глупости: море, полное мелей и скал, песков, пучин, эврипов и встречных течений, полное страшных чудовищ, странных форм, ревущих волн, бурь и сиренских штилей, алкионовых морей, невыразимой нищеты, таких комедий и трагедий, таких абсурдных и нелепых, диких и прискорбных припадков, что я не знаю, следует ли их больше жалеть или высмеивать, или можно ли в них поверить, если бы мы ежедневно не видели, что то же самое практикуется в наши дни, свежие примеры, nova novitia, свежие объекты нищеты и безумия в этом роде, которые постоянно представлены нам, за границей, дома, среди нас, в наших сердцах. Но прежде чем я смогу перейти к рассмотрению этих различных ошибок и отклонений, их причин, симптомов, аффектов и т. д., я должен обязательно сказать что-то об объекте этой любви, самом Боге, что это за любовь, как она влечет, откуда она исходит и (что является причиной всех наших бед) как мы ошибаемся, блуждаем и отклоняемся от нее. Среди всех тех божественных атрибутов, которые Бог приписывает себе, — вечность, всемогущество, неизменность, мудрость, величие, справедливость, милосердие и т. д., — его красота не последняя; одного я просил у Господа, и того буду желать, чтобы созерцать красоту Господню, Пс. 26:4. И от Сиона, который есть совершенство красоты, воссиял Бог, Пс. 49:2. Все другие творения прекрасны, признаюсь, и многие другие объекты сильно пленяют нас: прекрасный дом, прекрасный конь, статный человек. «Я поражен», — говорит Августин, — «когда я смотрю на небо и созерцаю красоту звезд, красоту ангелов, начальств, сил, кто может выразить это? кто может достаточно похвалить или описать эту красоту, которая проявляется в нас? такое прекрасное тело, такое прекрасное лицо, глаза, нос, щеки, подбородок, брови, все прекрасное и милое для созерцания; кроме того, красота души, которую невозможно разглядеть. Если мы так трудимся и так сильно затронуты красотой творений, как мы должны быть восхищены тем удивительным блеском самого Бога?» Если обычная красота имеет такую прерогативу и силу, и то, что мило и прекрасно, привлекать глаза и уши, сердца и привязанности всех зрителей к себе, двигать, побеждать, соблазнять, влечь: как эта божественная форма восхитит наши души, которая есть источник и квинтэссенция всей красоты? Coelum pulchrum, sed pulchrior coeli fabricator; если небо так прекрасно, солнце так прекрасно, насколько прекраснее будет тот, кто сделал их прекрасными? «Ибо по величию и красоте творений пропорционально познается Создатель их», Прем. 13:5. Если есть такое удовольствие в созерцании одного лишь прекрасного человека, и как правдоподобная проповедь, он так сильно воздействует на нас, что будет с этой красотой самого Бога, который бесконечно прекраснее всех творений, людей, ангелов и т. д. Omnis pulchritudo florem, hominum, angelorum, et rerum omnium pulcherrimarum ad Dei pulchritudinem collata, nox est et tenebrae, все другие красоты — сама ночь, просто тьма по сравнению с этой нашей необъяснимой, непостижимой, невыразимой, вечной, бесконечной, удивительной и божественной красотой. Этот блеск, pulchritudo omnium pulcherrima. Эта красота и «великолепие божественного Величия» — это то, что влечет все творения к себе, искать, любить, восхищаться и поклоняться ему; и те язычники, философы, из тех остатков, которые у них еще остались от образа Божьего, настолько сильно возбуждены, что не только признают Бога; но, хотя и по своим собственным измышлениям, стоят в восхищении перед его щедростью, добротой, чтобы поклоняться и искать его; великолепие и структура самого мира, и красота всех его творений, его доброта, провидение, защита заставляют их любить его, искать его, бояться его, хотя и неверным путем поклоняться ему: но для нас, христиан, возрожденных, которые являются его усыновленными сыновьями, просвещенными его словом, имеющими открытые глаза наших сердец и разумений; как прекрасно он предлагает и открывает себя? Ambit nos Deus (говорит Августин) donis et forma sua, он ухаживает за нами своей красотой, дарами, обещаниями, чтобы мы пришли к нему; «все Писание — это послание, увещевание, любовное письмо с этой целью»; чтобы побудить нас и пригласить нас, Божье послание, как называет его Григорий, к своим творениям. Он выставляет своего сына и свою церковь в том эпиталамии или мистической песне Соломона, чтобы еще больше пленить нас, сравнивая его голову «с чистым золотом, его кудри завитыми и черными, как ворон» (Песн. 5:11), «его глаза как голуби при потоках вод, омытые в молоке, его губы как лилии, источающие чистый сок, его руки как золотые кольца, усаженные хризолитами: и его церковь как виноградник, запертый сад, источник живых вод, сад гранатовых яблок, со сладкими ароматами шафрана, нарда, аира и корицы, и всех деревьев ладана, как главные пряности, прекраснейшая среди женщин, нет пятна на ней, его сестра, его невеста, незапятнанная, единственная дочь своей матери, дорогая ей, прекрасная как луна, чистая как солнце, выглядывающая как утро»; чтобы через эти образы, это зеркало, эти духовные глаза созерцания мы могли бы воспринять некоторое сходство его красоты, любви между его церковью и им. И так в 45-м Псалме эта красота его церкви сравнивается с «царицей в одежде из золота Офирского, вышитой одежде из рукоделия, чтобы царь мог наслаждаться ее красотой». Чтобы еще больше возбудить нас, Иоанн в своем Апокалипсисе дает описание того небесного Иерусалима, его красоты, и в нем — его Создателя; «Уподобляя его городу из чистого золота, подобному прозрачному стеклу, сияющему и украшенному всякого рода драгоценными камнями, не имеющему нужды в солнце или луне: ибо Агнец — свет его, слава Божья освещает его: чтобы дать нам понять бесконечную славу, красоту и счастье его». Не то чтобы он был не прекраснее этих творений, с которыми он сравнивается, но то, что это видение его, этот блеск его божественного величия не может быть иначе выражен для нашего понимания, «никакой язык не может сказать, никакое сердце не может постичь это», как говорит Павел. Сам Моисей (Исх. 33:18), когда желал увидеть Бога в его славе, получил ответ, что не может вынести этого, никто не мог увидеть его лица и остаться в живых. Sensibile forte destruit sensum, сильный объект подавляет зрение, согласно той аксиоме в философии: fulgorem solis ferre non potes, multo magis creatoris; если ты не можешь вынести солнечных лучей, как ты можешь вынести тот блеск и яркость того, кто создал солнце? Само солнце и все, что мы можем вообразить, — лишь тени его, это visio praecellens, как называет его Августин, квинтэссенция красоты, «которая далеко превосходит красоту небес, солнца и луны, звезд, ангелов, золота и серебра, лесов, прекрасных полей и всего, что приятно созерцать». Все эти другие красоты увядают, меняются, подвержены порче, отвращению; «Но это бессмертное видение, божественная красота, бессмертная любовь, неутомимая любовь и красота, при виде которой мы никогда не устанем и не утомляемся, но чем больше мы видим, тем больше будем желать его». «Ибо, как говорит один, где это видение, там абсолютная красота; и где эта красота, из того же источника исходит всякое удовольствие и счастье; ни красота, ни удовольствие, ни счастье не могут быть отделены от его видения или созерцания, или его видение — от красоты, удовольствия, счастья». В этой жизни у нас есть лишь проблеск этой красоты и счастья: мы будем в будущем, как говорит Иоанн, видеть его таким, как он есть: твои глаза, как обещает Исаия (33:17), «узрят царя в его славе», тогда мы будем совершенно пленены, получим полное наслаждение им, будем желать, созерцать и любить его одного как самый милый и прекрасный объект, или summum bonum, или высшее благо. Это же мы должны были бы делать сейчас, если бы наша воля не была испорчена; и поскольку нам заповедано любить Бога всем сердцем и всей душой: ибо для этой цели мы были рождены, чтобы любить этот объект, как рассуждает Меланхтон, и наслаждаться им. «И его наша воля должна была бы любить и искать одного как наше summum bonum, или главное благо, и все другие добрые вещи ради Бога: и природа, как она произошла от него, должна была бы искать этот источник; но в этой немощи человеческой природы этот порядок нарушен, наша любовь испорчена»: и человек подобен тому чудовищу у Платона, состоящему из Сциллы, льва и человека; мы уносимся стремглав потоком наших привязанностей: мир и то бесконечное разнообразие приятных объектов в нем так сильно манят и пленяют нас, что мы не можем даже взглянуть в сторону Бога, искать его или думать о нем, как должны: мы не можем, говорит Августин, Rempub. coelestem cogitare, мы не можем удержаться от них, их сладость так приятна нам. Брак, говорит Гвальтер, удерживает многих; «вещь сама по себе похвальная, добрая и необходимая, но многие, обманутые и увлеченные слепой любовью к ней, совершенно отложили любовь к Богу и желание его славы. Еда и питье победили столь же многих, в то время как они скорее стремятся угодить, удовлетворить свои кишки и чрево, чем служить Богу и природе». Некоторые настолько заняты торговлей, чтобы получить деньги, что теряют свои собственные души, в то время как, движимые алчностью и ненасытным желанием наживы, они забывают Бога; то же самое мы можем сказать о чести, союзах, дружбе, здоровье, богатстве и всех других выгодах или удовольствиях в этой жизни вообще. «В этом мире так много прекрасных объектов, блеска и яркости золота, величия славы, помощи друзей, приятных обещаний, гладких слов, побед, триумфов и такая бесконечная компания приятных красот, чтобы манить нас и отвращать от Бога, что мы не можем смотреть на него». И это то, против чего сам Христос, те пророки и апостолы так сильно гремели (1 Иоанна 2:15), от чего отговаривают нас; «не любите мира, ни того, что в мире: кто любит мир, в том нет любви Отчей» (16). «Ибо все, что в мире, как похоть плоти, похоть очей и гордость житейская, не есть от Отца, но от мира: и мир проходит, и похоть его; а исполняющий волю Божью пребывает вовек. Никто, говорит наш Спаситель, не может служить двум господам, но он должен любить одного и ненавидеть другого» и т. д., bonos vel malos mores, boni vel mali faciunt amores, хорошо заключает Августин: и это то, что внушают все отцы. Он не может (предупреждает Августин) быть другом Божьим, кто наслаждается удовольствиями мира: «очисти свое сердце, очисти свое сердце; если хочешь увидеть эту красоту, приготовься к ней. Это око созерцания, которым мы должны созерцать ее, крыло медитации, которое поднимает нас и возвышает наши души движением наших сердец и сладостью созерцания»: так говорит Григорий, цитируемый Бонавентурой. И как Филон Иудей вторит ему: «тот, кто любит Бога, воспарит ввысь и возьмет себе крылья; и, оставив землю, полетит на небо, будет странствовать с солнцем и луной, звездами и тем небесным воинством, имея самого Бога своим проводником». Если мы желаем увидеть его, мы должны отложить все суетные объекты, которые удерживают нас и ослепляют наши глаза, и, как советует нам Фичино, «завести себе солнечные глаза, очки, как те, кто смотрит на солнце: чтобы увидеть эту божественную красоту, отложи все материальные объекты, все чувства, и тогда ты увидишь его таким, как он есть». Ты, алчный негодяй, как вопрошает Августин, «почему ты стоишь, разинув рот на этот шлак, навозные кучи, грязные испражнения? созерцай гораздо более прекрасный объект, сам Бог ухаживает за тобой; созерцай его, наслаждайся им, он болен от любви» (Песн. 5:8). Он приглашает тебя к своему созерцанию, прийти в свой прекрасный сад, есть и пить с ним, веселиться с ним, наслаждаться его присутствием вечно. Мудрость взывает на улицах, у ворот, на вершинах высоких мест, перед городом, у входа в двери, и велит им прислушаться к ее наставлению, которое лучше золота или драгоценных камней; никакие удовольствия не могут сравниться с ним: оставь все тогда и следуй за ней, vos exhortor o amici et obsecro. Словами Фичино: «Я призываю и умоляю вас, чтобы вы приняли и последовали этой божественной любви всем своим сердцем и способностями, всеми делами и усилиями сделайте этого столь любящего Бога благосклонным к вам». Ибо ради которого одного, говорит Плотин, «мы должны оставить царства и империи всей земли, моря, суши и воздуха, если мы желаем быть привитыми к нему, оставить все и следовать за ним». Теперь, поскольку эта любовь к Богу есть привычка, влитая Богом, как считает Фома (ч. 2, вопр. 23), «посредством которой человек склонен любить Бога превыше всего, а ближнего своего как самого себя», мы должны молиться Богу, чтобы он открыл наши глаза, прояснил наши сердца, чтобы мы могли быть способны к его славным лучам и исполнить те обязанности, которых он требует от нас (Втор. 6, Иис. Нав. 23), «любить Бога превыше всего и ближнего своего как самого себя, соблюдать его заповеди». «Из этого мы знаем», — говорит Иоанн (гл. 5:2), — «что мы любим детей Божьих, когда любим Бога и соблюдаем его заповеди». «Сие есть любовь к Богу, что мы соблюдаем его заповеди; кто не любит, тот не знает Бога, потому что Бог есть любовь» (гл. 4:8), «и пребывающий в любви пребывает в Боге, и Бог в нем»; ибо любовь предполагает знание, веру, надежду и соединяет нас с самим Богом, как передает нам Леон Еврей, и сопровождается страхом Божьим, смирением, кротостью, терпением, всеми теми добродетелями и самой милосердием. Ибо если мы любим Бога, мы будем любить нашего ближнего и исполнять обязанности, которые требуются от наших рук, к чему мы призваны (1 Кор. 13:4, 5; Еф. 4; Кол. 3; Рим. 12). Мы не будем завистливы или превозноситься, или хвастаться, презирать, помышлять злое или раздражаться, «но все переносить; стараться сохранять единство духа в союзе мира». Снисходить друг к другу, прощать друг друга, одевать нагих, посещать больных и исполнять все те дела милосердия, которые Климент Александрийский называет amoris et amicitiae, impletionem et extentionem, полнотой и расширением любви; и это не из страха или мирских соображений, но ordine ad Deum, ради любви к самому Богу. Это мы будем делать, если будем истинно пленены; но мы не дотягиваем в обоих случаях, мы не любим ни Бога, ни нашего ближнего, как должны. Наша любовь в духовных вещах слишком дефектна, в мирских вещах слишком чрезмерна, есть разлад в обоих. Мы любим мир слишком сильно; Бога слишком мало; нашего ближнего совсем не любим, или ради наших собственных целей. Vulgus amicitias utilitate probat. «Главное, что мы уважаем, — это наша выгода»; и то, что мы делаем, — это из страха перед мирским наказанием, ради тщеславия, похвалы людей, моды и таких побочных соображений, а не ради Бога. Мы не знаем Бога должным образом, ни ищем, ни любим, ни поклоняемся ему, как должны. И из-за этих недостатков мы вовлекаем себя в множество ошибок, мы отклоняемся от этой истинной любви и поклонения Богу: что является для нас причиной невыразимых бед; впадая в обе крайности, мы становимся глупцами, безумцами, лишенными смысла, как сейчас в следующем месте я покажу вам. Затронутые стороны почти бесчисленны и рассеяны по лицу земли, далеко и близко, и такими были во все предшествующие века, от начала мира до этих времен, всех сортов и условий. Ради метода я сведу их к двоякому делению, согласно тем двум крайностям избытка и недостатка, нечестия и суеверия, идолопоклонства и атеизма. Не то чтобы существовал какой-либо избыток божественного поклонения или любви к Богу; этого не может быть, мы не можем любить Бога слишком сильно или исполнять наш долг, как должны, как считают паписты, или иметь какое-либо совершенство в этой жизни, тем более совершать сверхдолжное: когда мы все сделали, мы — негодные рабы. Но потому что мы делаем aliud agere, ревностные без знания, и слишком заботливые о том, что не является необходимым, занимая себя неуместными, ненужными, праздными и суетными церемониями, populo ut placerent, как иудеи делали с жертвами, приношениями, дарами, ладаном, новолуниями, праздниками и т. д., но Исаия упрекает их (1:12): «кто требовал этого от ваших рук?» У нас слишком высокое мнение о нашей собственной ценности, что мы можем удовлетворить закон: и делать больше, чем требуется от наших рук, исполняя те евангельские советы и такие дела сверхдолжного, заслуги для других, которые Беллармин, Григорий де Валенсия, все их иезуиты и поборники защищают, что если бы Бог поступил с ними строго, некоторые из их францисканцев и доминиканцев настолько чисты, что ничего нельзя было бы возразить им. Некоторые из нас снова слишком дороги, как мы думаем, более божественны и освящены, чем другие, лучшего металла, больших даров, и с тем гордым фарисеем презирают других по сравнению с собой, мы — лучшие христиане, лучше образованные, избранные духи, вдохновленные, знаем больше, имеем особое откровение, воспринимаем Божьи тайны, и вследствие этого предполагаем, говорим и делаем много раз то, что не подобает говорить или делать. К этому числу относятся все суеверные идолопоклонники, язычники, магометане, иудеи, еретики, энтузиасты, дивинаторы, пророки, сектанты и раскольники. Занхий сводит таких неверных к четырем главным сектам; но я буду настаивать и следовать своему собственному намеченному методу: все они, вместе со многими другими любопытствующими людьми, монахами, отшельниками и т. д., могут быть отнесены к этой крайности и сражаться под этим суеверным знаменем, вместе с теми грубыми идиотами и бесконечными роями людей, которые ими соблазнены. В другой крайности или в недостатке маршируют те нечестивые эпикурейцы, либертины, атеисты, лицемеры, неверные, мирские, беспечные, нераскаянные, неблагодарные и плотские люди, которые приписывают все естественным причинам, которые не хотят признавать никакой высшей власти; у которых сожженная совесть, или которые живут в отверженном уме; или такие отчаянные люди, которые слишком не доверяют его милосердию.

Из них есть много подразделений, различных степеней безумия и глупости, одни больше других, как будет показано в симптомах: и все же все они жалко сбились с пути, озадачены, впали в маразм и вне себя ради религии. Ибо, как хорошо различал Занхий, и весь мир знает, религия бывает двоякой, истинной или ложной; ложная — это то суетное суеверие идолопоклонников, какими были в древности греки, римляне, нынешние магометане и т. д. Timorem deorum inanem, мог назвать это Туллий; или, как определяет Занхий, Ubi falsi dii, aut falso cultu colitur Deus, когда ложные боги, или когда Бог ложно почитается. И это жалкая чума, мучение души, простое безумие, Religiosa insania, называет это Метеран, или insanus error, как Сенека, неистовое заблуждение; или как Августин, Insanus animi morbus, яростная болезнь души; insania omnium insanissima, квинтэссенция безумия; ибо тот, кто суеверен, никогда не может быть спокоен. Это свойственно только человеку, uni superbia, avaritia, superstitio, говорит Плиний (кн. 7, гл. 1), atque etiam post saevit de futuro, что терзает его душу в настоящем и будущем: величайшая нищета принадлежит человечеству, вечное рабство, неволя, Ex timore timor, тяжелое ярмо, печать проклятия, невыносимое бремя. Те, кто суеверен, постоянно боятся, подозревают, изводят себя авгуриями, предзнаменованиями, ложными сказками, снами, праздными, суетными делами, бесполезными трудами, как замечает Ботер, cura mentis ancipite versantur: враги Богу и самим себе. Одним словом, как заключает Сенека, Religio Deum colit, superstitio destruit, суеверие разрушает, но истинная религия почитает Бога. Истинная религия, ubi verus Deus vere colitur, где истинный Бог истинно почитается, есть путь на небо, мать добродетелей, любви, страха, преданности, послушания, знания и т. д. Она возвышает подавленную душу человека, и среди столь многих забот, нищеты, преследований, которые дает этот мир, это единственное облегчение, невыразимое утешение, сладкий покой, Jugum suave, et leve, легкое ярмо, якорь и гавань. Она добавляет мужество, смелость и порождает благородные духи: хотя тираны свирепствуют, преследуют, и тот кровавый ликтор или сержант готов предать их мученичеству, aut lita, aut morere (как в тех преследованиях первоначальной Церкви это практиковалось, как вы можете прочитать у Евсевия и других), хотя враги сейчас готовы вторгнуться, и все в смятении, Si fractus illabatur orbis, impavidos ferient ruinae, хотя небо упало бы ему на голову, он не был бы встревожен. Но как один добрый христианский принц однажды ответил угрожающему турку, facile scelerata hominum arma contemnit, qui dei praesidio tutus est: или как Фаларис писал Александру в неправом деле, ни он, ни какой-либо другой враг не могли запугать его, ибо он уповал на Бога. Si Deus nobiscum, quis contra nos? Во всех бедствиях, преследованиях, что бы ни было, как делал Давид (2 Цар. 22), он будет петь вместе с ним: «Господь — скала моя, крепость моя, сила моя, прибежище мое, башня и рог спасения моего» и т. д. Во всех бедах и невзгодах (Пс. 46:1), «Бог — моя надежда и помощь, всегда готовый быть найденным, поэтому я не буду бояться» и т. д., это страх, изгоняющий страх; он имеет мир совести и полон надежды, которая есть (говорит Августин) vita vitae mortalis, жизнь этой нашей смертной жизни, надежда на бессмертие, единственное утешение нашей нищеты: иначе, как говорит Павел, мы из всех были бы самыми жалкими, но это делает нас счастливыми, уравновешивая наши сердца во всех бедах; суеверие мучает и исходит от дьявола, автора лжи; но это от самого Бога, как Лукиан, тот антиохийский священник, сделал свое божественное исповедание у Евсевия, Auctor nobis de Deo Deus est, Бог — сам автор нашей религии, его слово — наше правило, фонарь для нас, продиктованный Святым Духом, он играет на наших сердцах, как на струнах арфы, и мы — его храмы, он живет в нас, и мы в нем. Часть, пораженная суеверием, — это мозг, сердце, воля, рассудок, сама душа и все ее способности; totum compositum, все безумно и пребывает в старческом маразме. Что же до охвата, как я уже сказал, предметом его является сам мир (не говоря уже о великом грехе атеизма); все времена были поражены этим недугом — и прошлое, и настоящее: «нет делающего добро, нет ни одного, от пророка до священника и т. д.». Печально помышлять о том, сколь многие мириады людей во все века были одурачены этим идолопоклонством и суеверием (ибо оно охватывает всё), ослеплены этим слепым рвением, которое есть обезьяна религии, бастард религии, тень религии, ложное зеркало. Ибо где у Бога есть храм, там у дьявола будет часовня; где у Бога есть жертвы, там у дьявола будут приношения; где у Бога есть обряды, там у дьявола будут предания; где есть хоть какая-то религия, дьявол насадит суеверие. И жалко смотреть и читать, какие муки и страдания оно породило, какую жатву душ оно собрало, как оно свирепствует среди тех древних персов, сирийцев, египтян, греков, римлян, тосканцев, галлов, германцев, британцев и т. д. Britannia jam hodie celebrat tam attonite, — говорит Плиний, — tantis ceremoniis (говоря о суеверии), ut dedisse Persis videri possit. Британцы столь поразительно суеверны в своих обрядах, что превосходят даже тех персов. Тот, кто прочтет одного лишь Павсания о тех богах, храмах, алтарях, идолах, статуях, столь искусно сделанных с бесконечными затратами и издержками среди тех древних греков, о таком их множестве и частом разнообразии, как справедливо замечает Гербелий, может прийти в изумление и не переставать удивляться этому; и вместе с тем благодарить Бога, что светом Евангелия мы в наши дни столь счастливо освобождены от этого рабского идолопоклонства. Но прежде, почти во всех странах, во всех местах, суеверие ослепляло сердца людей; во все века истинная церковь всегда была лишь малой частью! Divisum imperium cum Jove Daemon habet. Патриархи и их семьи, израильтяне — горстка в сравнении, Христос и его апостолы, да и то не все. В какие теснины оно было загнано, малое стадо! Как, с другой стороны, расширялось суеверие, заблуждение, невежество, варварство, глупость, безумие, обманывая, торжествуя и глумясь над мудрейшими, рассудительными и понимающими людьми, философами, властителями, монархами — все были вовлечены и заслонены этим туманом, этой более чем киммерийской тьмой. Adeo ignara superstitio mentes hominum depravat, et nonnunquam sapientum animos transversos agit. В настоящее время, quota pars! Как мала эта часть истинно верующих! Как мало их в сравнении! Разделите мир на шесть частей, и одна, или даже меньше, — христиане; идолопоклонники и магометане владеют почти всей Азией, Африкой, Америкой, Магелланикой. Короли Китая, великий Хам, Сиам и Борнео, Пегу, Декан, Нарсинга, Япония и т. д. — язычники, идолопоклонники, как и многие другие мелкие князья в Азии, Мономотапа, Конго и, не знаю, сколько еще негритянских князей в Африке, вся Terra Australis incognita, большая часть Америки — язычники, различающиеся лишь своими суевериями, но все они идолопоклонники. Магометане распространились по владениям великого турка в Европе, Африке, Азии, до шерифов в Варварии и ее территориях в Фесе, Сусе, Марокко и т. д. Татары, великий Могол, Софи Персидский с большинством своих владений и подданных в наши дни — магометане. Посмотрите, как свирепствует дьявол: они враждуют или различаются между собой, одни за Али, другие за Энбокара, за Акмора и Озимена, тех четырех учителей, преемников Магомета, и подразделяются на семьдесят две низшие секты, как сообщает Лев Африканский. Евреи, как компания бродяг, рассеяны по всем частям; их история, нынешнее состояние, продвижение из века в век полностью изложены г-ном Томасом Джексоном, доктором богословия, в его комментарии к Символу веры. Пятая часть мира, и едва ли та, ныне исповедует ХРИСТА, но настолько нашпигована и переплетена различными суевериями, что едва ли найдется здоровая часть или какое-либо согласие между ними. Пресвитер Иоанн в Африке, владыка тех абиссинцев или эфиопов, по своему исповеданию христианин, но настолько отличается от нас, с такими новыми нелепостями и обрядами, такой свободой, такой смесью идолопоклонства и язычества, что они сохраняют немногим больше, чем просто название христианства. Они допускают многоженство, обрезание, поразительные посты, развод по собственному желанию и т. д., и как паписты взывают к Деве Марии, так они — к Фоме Дидиму перед Христом. Греческая или Восточная церковь отделена от нашей Западной, и как у них есть четыре главных патриарха, так есть и четыре подразделения, помимо тех несториан, якобитов, сирийцев, армян, грузин и т. д., рассеянных по Малой Азии, Сирии, Египту и т. д., Греции, Валахии, Черкесии, Болгарии, Боснии, Албании, Иллирии, Славонии, Хорватии, Фракии, Сербии, Рашке, и разбросанных среди татар; русские, московиты и большинство подданных того великого князя (царя) являются частью Греческой церкви и все еще христианами: но, как сказано, temporis successu multas illi addiderunt superstitiones. С течением времени они добавили так много суеверий, что являются скорее полухристианами, чем кем-то иным. То, что остается, — это Западная церковь с нами в Европе, но настолько затменная различными расколами, ересями и суевериями, что не знаешь, где ее найти. Паписты владеют Италией, Испанией, Савойей, частью Германии, Францией, Польшей и разбросаны по остальной Европе. В Америке они удерживают все, что населяют испанцы: Новая Испания, Золотая Кастилия, Перу и т. д. В Ост-Индии — Филиппины, некоторые небольшие владения вокруг Гоа, Малакки, Цейлона, Ормуза и т. д., которые португальцы захватили не так давно, и те странствующие иезуиты пытались проникнуть в Китай, Японию, как видно из их ежегодных писем; в Африке у них есть Мелинда, Килва, Момбаса и т. д. и несколько городов, они вытесняют одно суеверие другим. Польша — это вместилище всех религий, где можно найти самосатовцев, социан, фотиниан (ныне защищаемых в Трансильвании и Польше), ариан, анабаптистов, так же как и в некоторых немецких городах. Скандия христианская, но Дамиан де Гоис, португальский рыцарь, жалуется, что она настолько смешана с магией, языческими обрядами и церемониями, что их можно считать идолопоклонниками: то, что Тацит некогда сказал о подобном народе, подтверждается в них: «Народ, подверженный суеверию, вопреки религии». А некоторые из них, как в Лапландии и Пилапии, по сей день во власти дьявола, Misera haec gens (говорит мой автор) Satanae hactenus possessio, — et quod maxime mirandum et dolendum, и чему следует удивляться и сострадать; если кто-либо из них крестится, к чему сильно стремятся короли Швеции, они умирают в течение семи или девяти дней, и по этой причине их трудно привести к христианству, они по-прежнему поклоняются дьяволу, который ежедневно им является. В своих идолопоклоннических путях, Gaudentibus diis patriis, quos religiose colunt и т. д. И все же они очень суеверны, как наши дикие ирландцы: хотя те, кто более знатен, сами короли Дании и Швеции, которые ими правят, — лютеране; остальные — кальвинисты, лютеране, в Германии равно смешаны. И все же сам император, герцоги Лотарингии, Баварии и князья-курфюрсты — по большей части исповедуют папизм. И хотя некоторая часть Франции и Ирландии, Великобритании, половина кантонов в Швейцарии и Нидерланды — кальвинисты, более очищенные, чем остальные, все же они враждуют между собой и не свободны от суеверий. И то, что Брокар, монах, в своем описании Святой Земли, после того как осудил греческую церковь и указал на их ошибки, заключил в конце: Faxit Deus ne Latinis multa irrepserint stultitiae, я говорю: дай Бог, чтобы в нашей церкви не было глупостей. Как плотина воды, остановленная в одном месте, прорывается в другом, так и суеверие. Я ничего не говорю об анабаптистах, социанах, браунистах, фамилистах и т. д. Суеверие есть в наших молитвах, часто в слушании проповедей, горьких спорах, инвективах, преследованиях, странных домыслах, помимо разнообразия мнений, расколов, фракций и т. д. Но как Господь (Иов, гл. 42, ст. 7) сказал Елифазу Феманитянину и двум его друзьям: «гнев Мой возгорелся на вас, потому что вы говорили о Мне не так верно»: мы можем справедливо сказать об этих раскольниках и еретиках, как бы мудры они ни были в своих собственных глазах, non recte loquuntur de Deo, они не говорят, не думают, не пишут о Боге хорошо и как должно. И поэтому, Quid quaeso mi Dorpi, как Эразм заключает в письме к Дорпию, hisce Theologis faciamus, aut quid preceris, nisi forte fidelem medicum, qui cerebro medeatur? Чего нам пожелать им, кроме sanam mentem и хорошего врача? Но подробнее об их разногласиях, парадоксах, мнениях, безумных выходках — в симптомах: я же спешу к причинам.

ПОДРАЗД. II. — Причины религиозной меланхолии. От Дьявола через чудеса, явления, оракулы. Его инструменты или факторы: политики, священники, самозванцы, еретики, слепые поводыри. В них: простота, страх, слепое рвение, невежество, уединенность, любопытство, гордыня, тщеславие, самомнение и т. д.; его орудия: пост, уединенность, надежда, страх и т. д.

Нас учат в Священном Писании, что «Дьявол ходит, как рыкающий лев, ища, кого поглотить»: и как в различных обличьях, так и с помощью различных орудий и ухищрений он пытается соблазнить нас; иногда он преображается в ангела света и столь хитер, что способен, если возможно, прельстить и избранных. Он хочет, чтобы ему поклонялись как самому Богу, и так почитается язычниками, и так ценится. И в подражание этой божественной силе, как замечает Евсевий, чтобы злоупотребить или соперничать со славой Божьей, как добавляет Дандинус, он требует, чтобы все почести, жертвы, приношения и все остальное, что принадлежит поклонению Богу, совершалось также и ему, similis erit altissimo, и этим средством одурачивает мир, обманывает, ловит в сети и губит многие тысячи душ. Иногда через сны, видения (как Бог Моисею через доверительную беседу) дьявол в различных обличьях говорит с ними: в Индии это обычное дело, а в Китае нет ничего более привычного, чем явления, вдохновения, оракулы, устрашающие их ложными знамениями, поддельными чудесами, насыланием бурь, штормов, болезней, чумы (как в древности в Афинах был Аполлон Алексикакос, Аполлон лоймиос, pestifer et malorum depulsor), разжиганием войн, мятежей через призраков, смущая их совесть, доводя их до отчаяния, ужаса ума, невыносимых болей; обещаниями, наградами, благами и лаской он внушает такое мнение о своем божестве и величии, что они не смеют поступать иначе, как поклоняться ему, делать то, что он хочет, они не смеют оскорбить его. И чтобы принудить их еще больше трепетать перед ним, «он насылает и исцеляет болезни, тревожит их дух» (как говорит Киприан), «мучает и устрашает их души, чтобы заставить их поклоняться ему: и все его старание, все его стремление — отвратить их от истинной религии к суеверию: и поскольку он сам проклят и пребывает в заблуждении, он хочет, чтобы весь мир разделил его ошибки и был проклят вместе с ним». Primum mobile, следовательно, и первопричина всякого суеверия — это дьявол, тот великий враг человечества, главный агент, который в тысяче различных обличий, разными способами, с помощью различных орудий, иллюзий и под разными именами обманывал жителей земли в разных местах и странах, постоянно радуясь их падению. «По всему миру до времен Христа он свободно господствовал и держал души людей в самом рабском подчинении» (говорит Евсевий) «в различных формах, обрядах и жертвоприношениях, до пришествия Христа», как если бы те воздушные дьяволы разделили землю между собой, которых платоники считали богами (Ludus deorum sumus) и которые были нашими правителями и хранителями. В разных местах у них были разные обряды, порядки, имена, о чем читайте у Виера de praestigiis daemonum, кн. 1, гл. 5, Строцци Чиконья и других; Адонидед среди сирийцев; Адрамалех среди капернаитов, Асиния среди эматитов; Астарта у сидонян; Астарот у палестинцев; Дагон у филистимлян; Тартарий у хананеев; Мелхонис среди аммонитян; Вели у вавилонян; Вельзевул и Ваал у самаритян и моавитян; Апис, Исида и Осирис среди египтян; Аполлон Пифий в Дельфах, Колофоне, Анкире, Кумах, Эритрах; Юпитер на Крите, Венера на Кипре, Юнона в Карфагене, Эскулап в Эпидавре, Диана в Эфесе, Паллада в Афинах и т. д. И даже в наши дни, как в Восточной, так и в Западной Индии, в Татарии, Китае, Японии и т. д., каким странным идолам, в каких чудовищных формах, с какими нелепыми обрядами они поклоняются? Какие странные таинства, подобные нашим Крещению и Вечере Господней, какие прекрасные храмы, священники, жертвы были у них в Америке, когда испанцы впервые высадились там, пусть расскажет Акоста-иезуит, кн. 5, гл. 1, 2, 3, 4 и т. д., и как дьявол подражал Ковчегу и выходу детей Израилевых из Египта; и многое другое. Ибо, как Липсий хорошо рассуждает, исходя из учения стоиков, maxime cupiunt adorationem hominum, сейчас и в древности они всегда и особенно желают, чтобы им поклонялись люди. Посмотрите только, что рассказывают Вертоманн, кн. 5, гл. 2, Марко Поло, Лери, Бенцо, П. Мартир в своих «Океанских декадах», Акоста и Маттео Риччи в «Экспедиции христианства в Китай», кн. 1. Евсевий удивляется, как тот мудрый город Афины и процветающие царства Греции могли быть так одурачены; и мы в наши времена — как те остроумные китайцы, столь проницательные во всем остальном, могли быть так одурачены, так замучены суеверием, так ослеплены, чтобы поклоняться чурбанам и камням. Но нет ничего удивительного, когда мы видим столь же великие последствия среди самих христиан; как те анабаптисты, ариане и паписты, больше всех остальных, жалко одурачены! Марс, Юпитер, Аполлон и Эскулап уступили свои интересы, имена и должности святому Георгию.

([6375](Maxime bellorum rector, quem nostra juventus

Pro Mavorte colit.)———

St. Christopher, and a company of fictitious saints, Venus to the Lady of Loretto. And as those old Romans had several distinct gods, for divers offices, persons, places, so have they saints, as [6376]Lavater well observes out of Lactantius, mutato nomine tantum, 'tis the same spirit or devil that deludes them still. The manner how, as I say, is by rewards, promises, terrors, affrights, punishments. In a word, fair and foul means, hope and fear. How often hath Jupiter, Apollo, Bacchus, and the rest, sent plagues in [6377]Greece and Italy, because their sacrifices were neglected?