«The Atlantic Monthly, Том 14, № 86, декабрь 1864»

Вряд ли можно найти более скульптурное зрелище, чем молодой, статный и крепкий индеец, борющийся на своих подмостках с необычайно сильной рыбой. Каждая мышца его жилистого тела по очереди выступает в обнаженном рельефе, и вы видите в нем позы грации и силы, которые не заставят вас жалеть об Аполлоне Бельведерском или Гладиаторе. Жаль лишь, что этот идеальный индеец — существо редкое. Индейцы этого побережья и реки делятся на два широких класса: «рыбные индейцы» и «мясные индейцы». Последние, при прочих равных условиях, — гораздо более статная раса, они получают большую часть своего пропитания охотой и обладают атлетическим умом и телом, которые являются результатом активных способов добывания средств к существованию. Первые же в значительной степени являются жертвами того общего и наследственного брыжеечного туберкулеза, который порождает специфический тип дикаря с раздутым животом и тонкими ногами; их манеры мягче, а их добродетели и пороки написаны акварелью, как и подобает их источнику пропитания. Есть некоторые племена, которые разделяют привычки обоих классов, часть года живя в горных ущельях охотой с луком и стрелами, но спускаясь к реке в сезон лосося для пополнения своего зимнего рациона. Везде, только не среди чистокровных «рыбных индейцев», стоит искать дикую красоту. Тем не менее, эти племена укрепили свою слабость таким развитием изобретательности, которое удивляет любого, кто впервые видит их хорошо приспособленные орудия труда, удобные жилища, а в некоторых случаях — поистине красивые каноэ. Однако в последнем отношении индейцы, живущие ближе к побережью, превосходят тех, что живут выше по Колумбии, — некоторые из их резных и расписных каноэ по элегантности линий и красоте орнамента не уступают самым «первоклассным» лодкам-скорлупкам.

В одной из предыдущих статей, посвященных великому Йосемити, мне довелось заметить, что индейские легенды, подобно всей древней поэзии, часто содержат научную истину, забальзамированную в пряностях метафоры, — или, если варьировать образ, что Маджекивис стоит, держа фонарь, при свете которого Агассис и Дана могут вести свои раскопки.

Переходя к водопадам Колумбии, мы находим тому подтверждение. Почти на равном расстоянии от долгот форта Ванкувер и горы Худ вся река Колумбия падает с двадцатифутовой перпендикулярной базальтовой стены, простирающейся, с небольшими отклонениями от прямого угла, от берега до берега, шириной около мили. Высота Ниагары и сильное сжатие ее огромного объема делают ее более грандиозным зрелищем, чем водопады Колумбии, но ни один другой водопад, известный мне на этом континенте, не может соперничать с ним ни на мгновение. Великие американские водопады Снейк гораздо выше и дичее, чем любой из них, но их объем настолько меньше, что это уравновешивает данные преимущества. Если рассматривать водопады Колумбии в целом, включая их верхние и нижние пороги, то следует признать, что они демонстрируют все фазы терзаемой воды в ее красоте цвета или грации формы, в ее гневе или прихоти.

У индейцев есть предание, что когда-то река текла на одном уровне от Даллеса до самого моря. Согласно этому преданию, горы Худ и Сент-Хеленс — муж и жена, что означает, что их божества-покровители находятся в таких же отношениях; что в сравнительно недавние времена через Колумбию на месте нынешнего водопада существовал каменный мост, и что по этому мосту Худ и Сент-Хеленс имели обыкновение ходить друг к другу в гости; что, пока существовал этот мост, под ним был свободный подземный проход для реки и каноэ племен (в самом деле, этому преданию верят настолько повсеместно, что оно сбивает с толку скептика одним лишь расчетом вероятностей); что однажды эта горная пара, подобно другим, не горным, затеяла ссору и во время перебранки обрушила мост; упав в реку, этот колоссальный Риальто превратился в плотину, и с того дня верхняя часть реки поднялась до нынешнего уровня, затопив обширные территории далеко выше своего первоначального русла.

Я замечаю, что авторитетные геологи готовы относиться к этой легенде с уважением, как к содержащей в символах вероятный ключ к природным явлениям. Независимо от того, проходило ли первоначальное русло Колумбии в этом месте через узкий каньон или под настоящим каменным сводом, прилегающий материал был в не столь отдаленные времена обрушен в него, чтобы образовать водопад и изменить русло до нынешнего уровня. И Худ, и Сент-Хеленс — вулканические конусы. Последний дымился еще двенадцать лет назад. Вполне вероятно, что в течение последних нескольких столетий вдоль оси между ними могли произойти какие-то внутренние возмущения, достаточные для того, чтобы объяснить обрушение той массы скал, которая сейчас образует плотину. Тот факт, что мы не можем отнести этот катаклизм к очень древним временам, по-видимому, подтверждается состоянием сохранности, в котором мы до сих пор находим пни знаменитого «затопленного леса», простирающегося на большое расстояние вверх по реке выше водопада.

У подножия водопада мы сошли с парохода на вашингтонской стороне реки и обнаружили поезд, ожидающий, чтобы совершить наш волок. Было странное чувство — мчаться на паровой тяге там, где еще несколько лет назад индейцы и торговцы с трудом пробирались через девственный лес, сгибаясь под тяжестью своих каноэ. И это один из характерных сюрпризов американского пейзажа повсюду. Вы не можете изолировать себя от национальной цивилизации. В швейцарском шале вы можете укрыться от всех воспоминаний о Женеве; среди Грампианских гор вы найдете совершенно иной набор идей, чем в Эдинбурге: но то же самое предпринимательство, которое дает о себе знать в Нью-Йорке и Бостоне, возникает к вашему изумлению из всех твердынь континента. Девственная природа манит нашу цивилизацию вступить с ней в брак, и никакие препятствия не могут победить американское очарование. В нашем путешествии по самым диким частям этой страны мы постоянно находили запатентованные стиральные машины среди чапараля, консервированные фрукты в пустыне, полевые бинокли Фойгтлендера на снежной вершине, лимонную газировку в каньоне, людей, которые были уверены, что железная дорога пройдет мимо их хижины в течение десяти лет, — в каждом месте, где такой сюрприз был наиболее примечателен.

Дорога волока имеет шесть миль в длину, почти на всем протяжении проходя вплотную к краю Северного утеса, который из-за отступления гор кажется здесь высотой всего от пятидесяти до восьмидесяти футов. Из окон поезда мы наслаждались почти непрерывным видом на пороги, которые по своему впечатлению лишь немногим уступают тем, что выше Ниагары. Они разбиты на узкие каналы многочисленными смелыми и голыми островами из траппа. Сквозь них вода ревет, бурлит и, ударяясь о выступы, взлетает вверх струями, чьи перистые верхушки разлетаются хлопьями брызг. Она терзается в водоворотах; она расчесывается в тонкие нити и белеет, растекаясь по неровному выступу, подобно волосам стариков; она принимает все изгибы грации и стреловидные полеты силы; это вода, делающая все, что вода может делать или на что ее можно заставить пойти. Художник, который потратил бы год на изучение этого, не выбросил бы время на ветер; закончив, он уже не смог бы неверно изобразить воду ни в какой из ее фаз.

В верхнем конце дороги волока нас ожидал другой, меньший пароход, с такой же любезной заботой о нашем комфорте, проявленной Компанией и капитаном. На обоих пароходах нам предоставили отличные возможности для рисования и наблюдений, выделив места в рубке.

Выше порогов берега реки были крутыми и скалистыми. Поток сменил свой недавний ниагарский зеленый цвет на коричневый, подобный цвету Гудзона; а под водой, когда мы прижимались к орегонской стороне, можно было увидеть затопленное аллювиальное плато, густо усеянное утонувшими пнями, которые кое-где поднимали свои расщепленные верхушки над водой, размером от диаметра саженца до ствола, который когда-то мог достигать ста футов в высоту.

Между фортом Ванкувер и водопадом берега реки кажутся почти такими же дикими, как в день их открытия белыми. Ни на орегонской, ни на вашингтонской стороне не видно никаких поселений — лишь небольшая лесная пристань или временная хижина ловца лосося являются единственными признаками человеческого присутствия. У водопада мы заметили единственный белый дом, стоящий в выгодном положении высоко на лесистых уступах орегонского берега; и вкус, проявленный при его размещении и строительстве, был достоин землевладельца с реки Гудзон. Это, пожалуй, первая попытка создания настоящего загородного дома в Орегоне, и принадлежит он некоему мистеру Олмстеду, который был одним из первых поселенцев и инициаторов общественных улучшений в штате. Он принимал активное участие в строительстве первой железной дороги для волока, которая проходила по орегонской стороне. Все интересы обеих, я полагаю, были сосредоточены в более новой, а орегонская дорога, построив себя благодаря подвигам деловой энергии и изобретательности, известным только американскому пионерскому предпринимательству, пришла в полное или относительное запустение.

Выше водопада мы обнаружили такие же незаселенные берега реки, как и ниже. Иногда нас привлекало какое-нибудь яркое пятно цвета на фоне стен из траппа или склонов вечнозеленых растений, и при ближайшем рассмотрении или с помощью стекла оно оказывалось группой речных индейцев — часть с любопытно сдавленными лбами племени Флэтхед, их безмятежная нагота задрапирована одеялами всех оттенков, от свежего пылающего красного до выцветшего армейского синего, а щеки украшены мазками киноварно-красной краски, которая с незапамятных времен была главным предметом импорта в модных кругах туземцев Колумбии, — другая часть крутоголовые, и (я не сомневаюсь, что для консерваторов Флэтхед это кажется идеальным логическим следствием) поэтому рабы. Пленные в битве, кажется, обращаются более экономно среди этих дикарей, чем это принято где-либо еще в индейских регионах, которые мы пересекли (хотя я полагаю, что рабство в некоторой степени распространено среди всех племен), — захватчики справедливо рассуждают, что до тех пор, пока они могут заставить человека ловить рыбу и варить для них похлебку, убивать его — это очень глупая трата материала.

Периодически выше водопада мы проезжали несколько небольших островов, представляющих особый интерес как кладбища речных племен. Главный из них, называемый «Мимитус», был священным как место упокоения очень известного вождя. Я забыл его имя, но сомневаюсь, что его друзья регулярно читают «Атлантический ежемесячник», так что это упущение не имеет большого значения. Покойный погребен как знатная особа, в деревянном мавзолее, имеющем некоторое сходство с бревенчатой хижиной, на которую были потрачены усилия, и содержащем, помимо человеческих останков, мантии, оружие, корзины, каноэ и всю обстановку индейского быта в таком количестве, которое среди племен составляет целое состояние. Эта погребальная идея — здравомыслящая и достойная заимствования на Востоке. Пожилые дамы с кружевами и племянницами, пожилые джентльмены с погребами и племянниками могли бы быть уверены, что утешение, которое они получали на закате жизни, было чисто бескорыстным, если бы в среднем возрасте они объявили, что их кружева и их вино отправятся в Маунт-Оберн вместе с ними.

Река становилась уже, ее берега превращались в низкие перпендикулярные стены из базальта, размытые водой у основания, ровно обрезанные и увенчанные зубцами наверху, и везде голые, как любая каменная кладка. Холмы за ними стали голыми или покрытыми лишь короткой травой типа грама и пыльно-серой полынью. Одновременно они утратили некоторые из своих прежних базальтовых характеристик, переходя в более выпуклые очертания, которые отступали от реки. Мы не могли не признать тот факт, что пересекли один из великих порогов континента — снова оказались к востоку от оси Сьерра-Невады, на великом центральном плато, которое несколько месяцев назад и на несколько сотен миль южнее мы пересекли среди стольких мук и опасностей по пустынному маршруту в Уошо. От гризли-гор перед нами до истоков рукава Снейк простиралась почти непрерывная пустыня из полыни. Переход в этот регион из плодородных и лесистых участков Каскадных гор и побережья более резок, чем может себе представить человек, знакомый с нашими деликатно модулированными восточными пейзажами. Эта четкость определений, по-видимому, характеризует всю границу плато. Пять часов пути между Уошо и Сакраменто переносят вас из самой голой груды камней в самый величественный лес континента.

Когда мы вышли из теснин ближайших хребтов, гора Худ, до сих пор видимая лишь через случайные просветы, широко открылась взору почти от основания до вершины, покрытая мантией вечных снегов, при нашем близком рассмотрении почти такой же полной, какой она казалась из нашей обсерватории к югу от Сейлема. Только кое-где к ее нижнему краю лохмотья снега обнажали суровую коричневую мускулатуру вулканической породы гиганта. Вершина горы, подобно вершине Шасты, в прямых солнечных лучах — опал. Находясь так высоко над линией таяния, снег, по-видимому, накапливался до тех пор, пока под собственным весом не уплотнился в более компактную кристаллическую структуру, чем сам лед, и отражения от него, как я говорил о Шасте, кажутся скорее эманациями из какого-то внутреннего источника света. Вид отчетливо опаловый, или, как поэт назвал опал, «жемчужина с душой внутри».

Около пяти часов вечера мы достигли орегонского города и горнодобывающего склада Даллес-Сити. Взгляд на любую хорошую карту Военного министерства территорий Орегон и Вашингтон объяснит важность этого места, где задолго до основания нынешнего большого и растущего поселения существовал форт и торговый пост с тем же названием. Он стоит, как мы уже сказали, у входа в великий проход, через который Колумбия прорывается сквозь горы к морю. Сразу к западу от него происходит прерывание судоходства по реке, практически столь же грозное, как первый водопад. Это верхние пороги и собственно «Даллес» — о чем вскоре будет рассказано подробно. Положение города, на одном конце главного волока и у самых легких ворот к Тихому океану, делает его естественным перевалочным пунктом между последним и великим центральным плато континента. Таким он должен был быть в любом случае для торговцев пушниной и эмигрантов, но его деловая активность была значительно увеличена открытием той огромной горнодобывающей зоны, распределенной вдоль реки Снейк и ее притоков вплоть до Скалистых гор на востоке. Джон-Дей, Бойсе и многочисленные другие участки как на территории Вашингтон, так и на территории Айдахо получают большую часть своих припасов из этого перевалочного пункта, а их золото спускается сюда либо для прямого использования на рынке снаряжения, либо для отправки вниз по реке в Портленд и на монетный двор Сан-Франциско.

В недавней статье о Тихоокеанской железной дороге я не делал особого акцента на рудниках Вашингтона и Айдахо как источниках прибыли для предприятия. Это было связано с тем, что река Снейк кажется надлежащим выходом для большей части золотоносного региона, и этот маршрут может быть подвержен улучшению путем чередования волоков, дорог и уровней воды, что еще долгое время будет служить средством сообщения, более экономичным и быстрым, чем ветка к Тихоокеанской дороге. Северные рудники к востоку от Скалистого хребта будут находиться в несколько схожих отношениях с рекой Миссури, которая берет начало, можно почти сказать, из того же источника, что и Снейк, — во всяком случае, из того же хребта Скалистых гор.

«Даллес» — это город из одной улицы, построенный вплотную к краю утеса из траппа высотой тридцать или сорок футов, совершенно перпендикулярного, ровного сверху, как будто он был выровнен для города, и с глубиной воды у основания для судов с самой большой осадкой на реке. По сути, вся набережная — это естественная пристань, которой не хватает только времени, чтобы оживиться паровыми элеваторами, складами и дерриками. Для Портленда и Колумбии он значит примерно то же, что Сент-Луис для Нового Орлеана и Миссисипи. Нет причин, по которым он не мог бы однажды иметь соответствующий оборот, для причальных удобств которого у него даже больше естественных преимуществ.

В архитектурном отношении Даллес вряд ли можно назвать красивым. Дома в основном представляют собой двухэтажные деревянные постройки, занятые всеми торговцами и профессионалами, которые стекаются в новый горнодобывающий центр. Торговцы снаряжением, кузнецы, типография (ибо в Даллесе действительно есть очень хорошо поставленная ежедневная газета) соседствуют с врачами, портными и «дешевыми Джонами» — последние лишь немногим веселее и расторопнее в своих невероятных распродажах всего, от булавок до вельвета, чем тот преобладающий класс из всех — сами бармены. Город был в состоянии суеты, когда наш пароход коснулся пристани; он суетился все больше и больше оттуда до отеля «Юматилла», где мы остановились; отель был одной организованной суетой в баре и столовой; и время отхода ко сну не принесло тишины. Даллес, подобно ирландцу, казалось, сидел всю ночь, чтобы быть свежим для раннего старта утром.

Мы обнаружили, что все интересуются золотом. Толпы слушателей с выражением недоверия или энтузиазма собрались вокруг компании в баре, которая только что прибыла с новейших из новых рудников, а человека, видевшего недавние открытия в форте Холл, «угощали» до такой степени, что он мог бы опьянеть дюжину раз без затрат для себя. Очарование внутренней жизни было еще больше подчеркнуто плакатами, расклеенными на каждой стене, предлагающими награду за поимку человека, который на великом золотом пути недавно совершил несколько самых мрачных убийств и самых талантливых ограблений, известных в любой отрасли ньюгейтского предпринимательства. На ужин у меня был очень хороший омлет (учитывая его удаленность от кулинарных центров вселенной) и редакционная статья Даллеса, обсуждающая претензии нескольких известных головорезов на авторство приписываемых им операций, — чувствуя, что в ансамбле я наслаждаюсь как экзотическими, так и местными роскошествами нашей девственной почвы.

После ужина и прогулки я вернулся в дамскую гостиную отеля «Юматилла», тщетно потер глаза, чтобы развеять иллюзию пианино и ковра в этом захолустье цивилизации, и сел за красивый центральный стол, чтобы дописать свой дневник. Я просмотрел свой путь от Портленда до форта Ванкувер, когда со мной случилась еще одна иллюзия в виде компании джентльменов и дам в бальных платьях, фраках, белых лайковых перчатках и с замысловатыми прическами, которые вошли в гостиную, чтобы дождаться дальнейшего пополнения из отеля. Они направлялись с оркестром, чтобы устроить «вечеринку-сюрприз» одному популярному гражданину. Популярный гражданин так и не получил тонкого оттенка этого сюрприза. Я снял его для него. Если бы это не было слишком похоже на маленького кокни на острове Ванкувер, который использовал эту фразу по любому поводу, от ушибленного пальца до смерти лорда Кабинета, я бы сказал: «Я никогда не был более удивлен в своей жизни!»

Никто из них никогда не видел меня раньше, и с моими книгами и картами вокруг меня я, возможно, выглядел как какой-то публичный, но загадочный персонаж. Я почувствовал приятное ощущение того, что мной интересуются, и, желая сделать искренний ответ, поднял глаза с небрежной улыбкой на одного из членов компании. К моему удивлению, это оказалась очень очаровательная молодая леди, и я робко осознал, что остальные были столь же хороши в своих стилях. Не зная, что еще делать в этих обстоятельствах, я улыбнулся снова, еще более небрежно. Равная неуверенность в альтернативе заставила дам улыбнуться через весь ряд, а затем, к моему облегчению, к ним присоединились джентльмены, сделав это приятным для всех нас. Мгновение спустя мы были вовлечены в общий разговор, начав с дерзкой гипотезы, выдвинутой одним из джентльменов, что, возможно, я направляюсь в Бойсе, и перейдя путем исключения к точному знанию того, что я собираюсь делать, если это не так. Я наслаждался одним из самых веселых моментов социального отдыха, который я нашел с тех пор, как пересек Миссури, и ничто, кроме моего долга перед дневником, не помешало мне, когда моя «вечеринка-сюрприз» ушла, сопровождать их по приглашению под бревет-титулом профессора к дому популярного гражданина, который, как меня заверили, будет рад меня видеть. Я, безусловно, был бы рад видеть его, если бы он был хоть немного похож на тех его гостей, которые так искренне культивировали меня в далекой стране незнакомцев, где человек мог бы быть рад познакомиться со своей тещей. Это не тот способ, которым люди знакомятся в Нью-Йорке; но если бы я хотел этого, почему бы не остаться там? Как космополит и на общих принципах бытия, я предпочитаю способ Даллеса. Я не сомневаюсь, что нашел бы в этом кругу спонтанных признаний столько же людей, которые выдерживают проверку и становятся лучше при близости, сколько мне когда-либо было даровано социальным одобрением кого-то другого. Мы постоянно виним наших руководителей правительственных бюро за их плохое знание характера — их подчиненные, говорим мы, никогда не бывают на своих местах. Если бы мы понимали нашу цивилизованную систему представлений, мы не могли бы рационально ожидать ничего другого. Большая масса вежливого человечества обучена не знать характер, а принимать чье-то поручительство за него. Их знакомства, большинство их дружеских отношений приходят к ним через череду поручителей, никто из которых, возможно, ничего не знал о достоинствах бумаги. Разумный человек, конвенционально представленный своему ближнему, должен всегда удивляться, почему последний не поворачивает его, чтобы поискать подписи мелом на спине его пальто; ибо он знает, что Браун передал его Джонсу, а Джонс договорился о нем с Робинсоном, через череду, в которой, возможно, двое из ста потрудились узнать, представляет ли он металл. Вы не найдете людей в новых странах, совершающих ошибки в характере. Каждый человек — своя собственная гарантия, и если у него нет веских причин подозревать себя в фальшивости, будет истинное удовольствие в откровенном открытии себя для изучения и своих глаз для изучения других. Чтобы не быть обвиненным в навязывании радикальных реформ под видом изящной словесности, позвольте мне сказать, что у меня нет намерения вводить это новшество на Востоке.

После ночного отдыха Бирштадт провел почти все утро, делая этюды Худа с превосходного наблюдательного пункта на вершине одного из самых высоких предгорий — точки в нескольких милях к юго-западу от города, куда он добрался под руководством старого индейского переводчика и траппера. Его работа над этой горой была в некоторых отношениях лучшей из всего, что он когда-либо совершал, будучи выполненной с любовной верностью, едва ли вызванной единственным соперником Худа — пиком Шаста. Результат его этюдов Худа, как видно на почти законченной картине, обладает превосходством, соответствующим самим этюдам, обладая достоинствами, не включенными даже в известный «Пик Ландера».

Во второй половине дня, благодаря любезности Компании, нам предоставили специальный поезд на железной дороге волока, соединяющей Даллес-Сити со станцией, известной как Селило. Эта дорога только недавно начала работать в полную силу и теперь выполняла огромный объем грузоперевозок между двумя речными уровнями, разделенными промежуточным «Даллесом». Она показалась несколько длиннее, чем дорога вокруг водопада. Ее точная длина ускользнула от меня, но я думаю, что она составляет около восьми или девяти миль.

С несколькими офицерами дороги, которые соревновались в предоставлении нам возможностей для комфорта и информации, мы отправились около трех часов дня со станции на набережной ниже города, откуда мы прогрохотали по длинной главной улице и вскоре были выброшены на пустыню из песка. Случайный подъем траппа возвышался справа от нас, но, поскольку мы были на том же уровне утеса, что и Даллес-Сити, мы не встретили высоких обрывов. Мы постоянно видели реку, отделенную от ее орегонского берега самое большее примерно полумилей самых унылых дюн из зыбучих песков, когда-либо виденных любителем пустынь. Самые засушливые участки вдоль Платта не могли соперничать с этим. Ветер был сильным, когда мы покинули Даллес-Сити, и обладал новой способностью дуть одновременно со всех сторон света. Он усиливался с каждой милей продвижения, как в силе, так и в способности, пока в Селило мы не обнаружили, что это ураган. Джентльмены из Компании, которые сопровождали нас, сказали нам, что кажется очень правдоподобным, что самые сильные ветры, дующие здесь (по сравнению с которыми нынешний можно было бы назвать зефиром), заносили путь песком настолько полностью, что приходилось постоянно держать большую группу людей, чтобы откапывать поезда, которые были остановлены намертво, и расчищать путь для медленного продвижения других. Я заметил, что стороны некоторых из худших песчаных выемок были обшиты досками, чтобы предотвратить их сползание на дорогу. Иногда песок дул такими бурями, что просачивался через каждую щель вагонов и скрывал проблески реки, как мгновенный туман. Но этот дискомфорт был с лихвой компенсирован удивительно интересными пейзажами на колумбийской стороне нашего поезда.

Река на всем протяжении волока представляет собой череду великолепных порогов, низких водопадов и узких извилистых каналов — последних, известных старым французским торговцам как «Dales» или «Troughs», а нам — по очень естественному искажению «Dalles». Чередование между этими фазами удивительно резкое. В одном месте, примерно на полпути между Даллес-Сити и Селило, весь объем реки Колумбия (а насколько он огромен, можно лучше понять, проследив по карте саму реку и все ее притоки) вытесняется к орегонскому берегу через проход шириной не более пятидесяти ярдов между совершенно голыми и перпендикулярными базальтовыми обрывами. Сразу за этим мощным мельничным желобом, где один из самых грандиозных потоков континента скользит в оливково-зеленом свете и умбровой тени, плавно и непреодолимо, как время, река достигает мили в ширину и низвергается через неровную стену из блоков траппа, простирающуюся, как и у нижнего водопада, от берега до берега. В других соседних местах она достигает еще большей ширины, но до самого Селило никогда не выходит из состояния терзания от препятствий своего русла. Даже пороги Ниагары не могут соперничать с ними по впечатлению силы, и только сама Колумбия может описать линии грации, создаваемые ее водой, стертой в брызги, взбитой в пену, утомленной в вялые листы, которые текут как скользящее стекло, или выброшенной вверх фонтанами, распушенными в радуги по краям, когда она ударяется о какой-нибудь базальтовый шестигранник, поднимающийся посреди потока. Даллес и Верхние водопады — это еще один регион, где художник мог бы остаться на годичный университетский курс по акварельной живописи.

В Селило мы обнаружили несколько пароходов, по регистру напоминающих наш второй пароход предыдущего дня. Они измерялись в среднем около трехсот тонн. Один из них только что прибыл из Уолла-Уолла с большой группой шахтеров с золотых приисков, расположенных еще дальше, везя пятьсот тысяч долларов в пыли в Портленд и Сан-Франциско. Мы очень хотели принять расширенное приглашение Компании и продолжить наши исследования до или даже вверх по реке Снейк. Но ожидание того, что пароход из Сан-Франциско достигнет Портленда через день или два и что мы немедленно вернемся на нем в Калифорнию, заставило нас с большой неохотой повернуть вниз по реке после того, как Бирштадт и я сделали самые полные заметки и эскизы, какие только были возможны. Плохая погода на побережье опровергла наши ожидания. В течение недели мы были заперты дождем в Портленде, не в силах покинуть наш отель даже на час, не будучи промокшими до нитки ливнями, которые как раз начались к зимнему сезону, и сожалея об отсутствии той прозорливости, которая позволила бы нам совершить одну из самых интересных побочных поездок во всем нашем плане путешествия. Хотя это удовольствие все еще ждало нас, и, казалось, не было никакого другого, кроме любезностей наших портлендских друзей в помещении, все же было среди воспоминаний всей жизни увидеть Колумбию в ее водопадах и ее Даллесе.

НАШ ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ В ДИКСИ.

Было уже около одиннадцати часов вечера, когда мы попрощались с президентом повстанцев и, под руку с судьей Оулдом, пробирались по тихим, пустынным улицам к нашим возвышенным покоям в отеле «Спотсвуд» в Ричмонде. Когда мы поднимались по длинной, шаткой лестнице, ведущей в нашу комнату на четвертом этаже, один из нас сказал нашему спутнику:

— Мы ничего больше не добьемся, оставаясь здесь. Не стряхнуть ли нам священную почву с наших ног завтра?

— Очень хорошо. В котором часу вы отправитесь? — ответил он.

— Чем раньше, тем лучше. Как можно ближе к рассвету, чтобы избежать солнца.

— Мы не сможем быть готовы раньше десяти часов. Мулы размещены в шести милях от города.

Это прозвучало странно, ибо Джек, наш чернокожий возница, сказал мне всего день назад: «Это очень хорошие мулы, масса. Я сам присматриваю за этими мулами; мы держим их прямо за углом». Взятые вместе, заявления двух чиновников выглядели плохо; но мистер Дэвис только что передал мне послание для своей племянницы, а мистер Бенджамин только что доверил полковнику Джакуэссу письмо — контрабандное, потому что оно было длиной в три страницы — для доставки в пределах границ «Соединенных Штатов»; поэтому расхождение не встревожило меня, ибо последние факты, казалось, гарантировали наше безопасное избавление из Дикси. Просто сказав: «Очень хорошо, пусть будет десять часов, мы будем готовы», — мы пожелали судье спокойной ночи на лестничной площадке и вошли в наши апартаменты.

Мы обнаружили нашего охранника, мистера Джавинса, растянувшимся во весь рост на своей кровати и храпящим, как Спящие отроки. День и ночь, с момента нашего первого вступления во владения повстанцев, этот достойный человек, с револьвером в рукаве, ключом от нашей двери в кармане и янки в каждом из своих глаз, неукоснительно соблюдал свои инструкции: «Держите их под постоянным наблюдением»; но переутомленная природа наконец взяла верх над его бдительностью, и он спал на своем посту. Не желая беспокоить его, мы заперли дверь, задвинули ключ под его подушку и последовали за ним в страну снов.

Было немного после двух часов, и круглая, румяная луна приятно заглядывала в мое окно, когда шум снаружи разбудил меня. Подняв раму, я прислушался. На соседней улице послышался звук торопливых шагов и протяжный крик «убийство!». Это был дикий, задушенный вопль женщины. Вскочив на пол, я набросил на себя одежду и потряс Джавинса.

— Просыпайся! Дай мне ключ! Они убивают женщину на улице! — закричал я достаточно громко, чтобы быть услышанным на том свете.

Но он не проснулся, и полковник тоже продолжал спать, с этими отчаянными криками в ушах, так же мирно, как если бы его великая мечта о мире осуществилась. Все еще те ужасные вопли, смешанные теперь с проклятиями, горячими из бездны, доносились через окно. Нельзя было терять ни минуты, поэтому, еще раз отчаянно дернув Джавинса, я сунул руку под его подушку, вытащил его револьвер и ключ от двери и по три ступеньки за раз бросился вниз по лестнице. У внешнего входа полупьяный бармен тер глаза и спрашивал: «Что за шум?» — но ни одна душа больше не шевелилась. Не обращая на него внимания, я выскочил на улицу. Однако я не успел пройти и двадцати шагов, как грубый голос из тени здания окликнул:

— Стой! Кто идет?

— Друг, — ответил я.

— Проходи, друг, и назови пароль.

— Я его не знаю.

— Тогда ты не пройдешь. Приказы строгие.

— Что это за беспорядки? Я слышал, как женщина кричала «убийство».

Приглушенные вопли затихли, но низкие стоны и звуки, похожие на истерический плач, все еще доносились из-за угла.

— О! Ничего, просто какие-то ниггеры развлекаются. Вот и все.

— И вы стояли в стороне и видели, как это делается! — воскликнул я со смешанным чувством презрения и негодования.

— Видел? Как я мог помочь? У меня есть приказы — следить за той дверью; кроме того, их там была дюжина, а эти ричмондские ниггеры, теперь, когда белые ушли, более беззаконны, чем сам старый Брэгг. Моя жизнь среди них не стоила бы и гроша.

К этому времени я постепенно подвел часового к углу здания и, заглянув на тускло освещенную улицу, откуда доносились звуки, увидел, что она пуста.

— Их больше нет, — сказал я, — и женщина может умирать. Пойдемте, спуститесь туда со мной.

— Не могу, полковник. Я бы не сделал этого ради всех женщин в Ричмонде.

— Ваша мать была женщиной?

— Полагаю, что так, и весьма бойкая — можете поставить на это свою ставку.

— Готов поспорить, она бы отреклась от вас, если бы знала, что вы повернулись спиной к женщине.

Он бросил на меня тоскливый, нерешительный взгляд, а затем, пробормотав что-то о «приказах», чего я не стал слушать, последовал за мной, когда я поспешил вниз по улице.

Не более чем в трехстах ярдах, в узкой нише между двумя зданиями, мы нашли женщину. Она лежала во весь рост на тротуаре, ее аккуратное муслиновое платье было разорвано в клочья, а простой кружевной чепец раздавлен в бесформенную массу рядом с ней. Ее густые, растрепанные волосы лишь наполовину скрывали ее открытую грудь, а из уголков рта свободно текла кровь. Она не была мертва — ибо все еще жалобно стонала, — но, казалось, умирала. Подняв ее голову так нежно, как мог, я сказал ей:

— Вы сильно ранены? Вы не можете говорить со мной?

Она открыла глаза и, уставившись на часового диким, безумным взглядом, только простонала:

— О! Не надо! Не надо — больше! Позвольте мне умереть! О! Позвольте мне умереть!

— Еще нет. Вы слишком молоды, чтобы умирать. Пойдемте, посмотрите, не можете ли вы сесть.

Что-то, возможно, тон моего голоса, казалось, привело ее в чувство, ибо она снова открыла глаза и с внезапным усилием поднялась почти на ноги. Однако через мгновение она пошатнулась назад и упала бы, если бы часовой не подхватил ее.

— Вот, не пытайтесь снова. Отдохните немного. Выпейте немного этого — это придаст вам сил; — и я вылил свою фляжку с бренди ей в рот. «Наш генерал» наполнил ее в то утро, когда мы отправились из его лагеря; но двухдневное знакомство с судьей, который объявил «такое бренди контрабандой войны», свело ее содержимое к минимуму. Тем не менее, этого было достаточно, чтобы принести той бедной девушке огромную пользу. Вскоре она пришла в себя и, сев, прислонившись головой к плечу часового, рассказала нам свою историю. Она была белой женщиной и служила няней в семье, которая жила неподалеку. Поскольку все мужчины в семье были в армии, ее послали в этот поздний час за лекарством для больного ребенка, и, будучи перехваченной бандой черных извергов, она была заткнута кляпом и изнасилована в самом сердце Ричмонда! И это южная цивилизация при Джефферсоне I!

Спустя долгий час я вернулся в отель. Часовой расхаживал взад-вперед перед ним, и, сев на ступеньки, я втянул его в разговор.

— Такие вещи часто случаются в Ричмонде? — спросил я его.

— Часто! Вы здесь чужой, я полагаю, — ответил он.

— Нет, я был здесь сорок раз, но не в последнее время. Здесь сейчас, должно быть, все плохо.

— Ну, это так! Нет ни одной ночи, чтобы не было кучи таких дел. Видите ли, во всем месте нет больше капральского караула белых людей, так что ниггеры делают, что хотят, и лучше поверьте, они поднимают дьявола и ломают все подряд.

— Я не видел других боеспособных солдат в городе; как же вы здесь оказались?

— Я не боеспособен, — ответил он, подняв обрубок левой руки, с которого свисал рукав. — Я потерял это больше года назад. Я принадлежу к кавалерии — Первый Алабамский, — и поскольку я не могу управлять лошадью сейчас, меня прикомандировали к комендантской службе.

— Первый Алабамский? Я знаю капитанов Уэбба и Финнана из этого полка.

— Вы знаете? Что! Старик Уэбб, который живет на Кусе?

— Да, в Гадсдене, в округе Чероки. Стрейт сжег его дом и обе его мельницы во время своего большого рейда, и старик потерял обоих сыновей на войне. Это его почти доконало.

— Полагаю. Естественно, так и должно быть. Янки — чертовски злые изверги. Старик раньше ненавидел их как... Я полагаю, он ненавидит их теперь еще больше.

— Нет, не ненавидит. Его беды, кажется, смягчили его. Когда он рассказывал мне о них, он плакал как ребенок. Он полагал, что Господь наслал их на него, потому что он сражался против Союза.

— Ну, не знаю. Эта война — плохое дело, в любом случае. Когда вы видели старика Уэбба в последний раз?

— Около года назад — в Теннесси, недалеко от Таллахомы.

— Он был при полке?

Это был вопрос с подвохом, ибо я встретил капитана Уэбба, когда он был в плену, в здании суда в Мерфрисборо. Однако я быстро ответил:

— Нет, он только что покинул его.

— Ну, я его не виню. Похоже, если бы такое случилось со мной, я бы послал войну и страну к черту вместе.

Мое знакомство с капитаном Уэббом естественно завоевало доверие солдата; и почти час, почти без вопросов, он вливал мне в уши информацию, которая имела бы неоценимую ценность для наших генералов. Два дня спустя я отдал бы свою правую руку за свободу прошептать генералу Гранту некоторые вещи, которые он сказал; но честь и честность запрещали это.

Соседние часы пробили четыре, когда я встал, чтобы уйти. Сделав это, я сказал часовому:

— Я не видел других часовых на улицах; почему вы охраняете этот отель?

— Ну, вы знаете, старый Браун поднимает шум там, в Джорджии. Двое из его людей пришли сюда, чтобы повидаться с Джеффом, и дела идут не совсем удовлетворительно, поэтому у нас приказ держать их крепче, чем бычий глаз в сезон мух.

Итак, не довольствуясь тем, что поставил охрану в нашей спальне, маслянистый деспот напротив повесил замок на замочную скважину нашей внешней двери! Что бы случилось, если бы он услышал, что я вскрыл замок и бродил по Ричмонду час после полуночи! Сама мысль вызвала у меня предварительное удушье в горле и неприятное ощущение в шее. Было самое время искать объятий того жесткого матраса на четвертом этаже. Но мои страхи были беспочвенны. Когда я бесшумно прокрался в постель, Джавинс спал так крепко и храпел так сладко, как будто все его грехи были прощены.

Когда я проснулся утром, завтрак был уже накрыт на центральном столе, а армия разносчиков газет кричала под нашими окнами: «Вот «Энкуайрер» и «Диспатч». Великие новости с фронта. Генерал Грант смертельно убит — застрелен из пушки». Встав и начав свой туалет, я сказал Джавинсу с тоном глубокой озабоченности:

— Когда это случилось?

— Ну, в субботу. Я слышал об этом до того, как мы покинули линии. Вчера об этом говорил весь город, — ответил он с бесконечным спокойствием.

— И вы не сказали нам! Это было недобро с вашей стороны, Джавинс — очень недобро. Как вы могли это сделать?

— Против приказов обсуждать новости с вами; кроме того, я думал, вы знали.

— Откуда нам знать?

— Ну, ваша лодка была как раз перед его лодкой, поднимаясь по реке. Его застрелили, когда он прорывал ту батарею. Попали в руку, и он умер, когда они ампутировали ее.

— Ампутировали его! Они отрезали ему голову, чтобы спасти руку?

Увидел ли он тихий огонек в моих глазах или знал, что новость ложная, я не знаю. Как бы то ни было, он ответил:

— Полагаю. Значит, вы не верите?

— Почему я должен сомневаться? Разве ваши газеты не всегда говорят правду?

— Нет, никогда не говорят; ложь — их ремесло.

— Тогда вы полагаете, что они сейчас свистят, чтобы поддержать свою храбрость? Но давайте посмотрим, что они говорят. Одолжите мне немного вашей валюты.

Он любезно дал мне три доллара за один, и, позвонив в колокольчик, я вскоре получил пять грязных полулистов, которые каждое утро, «за исключением воскресений», выставляют этот занятой мир, «его колебания и его обширные заботы», на изумленный взгляд осажденного Ричмонда.

— Они по пятьдесят центов за штуку, масса, — сказал негр, передавая мне газеты и с тоской глядя на жалкий образец литографии, который остался после покупки; — что мне делать с этим?

— О! Оставь себе. Я бы дал тебе больше, но это все законные деньги, которые у меня есть.

Он заколебался, как будто не желая брать мой последний полдоллара; но собственное «я» вскоре взяло верх над ним. Он положил в карман ассигнацию и ничего не сказал; но «Бедный джентльмен! Мне жаль вас! Живете в «Спотсвуде» и нет денег при себе!» — было написано у него на лице.

Мы открыли газеты, и, конечно же, генерал Грант был мертв и разложен в грязных простынях, с большой пушкой, стреляющей великими залпами над ним! Пушка, которая в то утро гремела «Слава! Аллилуйя!» через колонки «Виг» и «Экзаминер», несомненно, вернула его к жизни. Никакое подобное ликование, я полагаю, не позорило наши северные журналы, когда пал Стоунволл Джексон.

Позавтракав, полковник и я упаковали свои саквояжи и сели за интеллектуальную трапезу. Это был настоящий пир, и мы наслаждались им. Я всегда любил передовицы ричмондских газет. Будь я поэтом, я бы изучал их ради эпитетов. Исчерпав словарь, их авторы обыскивают небеса, землю и преисподнюю, вкладывая в одно выражение такую концентрацию презрения, ненависти, ярости или ликования, что это совершенно ошеломляет человека с обычными нервами. Говорят, что их можно обуздать! У них никогда не было узды во рту. До войны они вели себя необузданно, а теперь попирают приличия, благопристойность и самого Дэвиса. Но диктатор сносит это как философ. «Он пропускает это мимо ушей, — сказал мне судья Оулд, — как праздный ветер, каким это и является».

Наконец, с соседней колокольни пробило десять часов — час, когда мы должны были покинуть Дикси, — и я отложил газету, прислушиваясь к шагам судьи на лестнице. Я часто слышал их, и они всегда были желанны, ибо он — самый приятный собеседник, но до этого момента я их не ждал. Теперь же я ждал их, как «те, кто ждет утра», ибо он должен был избавить нас от «львиного рва» — от «пристанища всякой нечистой и мерзкой птицы». Десять, двадцать, тридцать минут я ждал, но он не приходил! Почему он опаздывает, этот пунктуальный человек, который всегда был «вовремя», — который накануне вечером заставил нас бежать рысью по улицам Ричмонда, чтобы мы не опоздали на встречу ни на секунду? Собирался ли он поджарить нас на полуденном солнце? Или мулы проспали, или их перевели еще дальше от города? Что ж, я не знал, и гадать было бесполезно, поэтому я взял газету и снова принялся за чтение. Но язвительные передовицы утратили свою остроту, и колкие абзацы, хотя и более острые, чем мясницкий топор, падали на меня так же безвредно, как если бы я был облачен в латы.

Наконец пробило одиннадцать, и я достал часы, чтобы считать минуты. Одна, две, три — как медленно они тянулись! Четыре, пять — десять — пятнадцать — двадцать! Что случилось с часами? Даже сегодня я мог бы под присягой подтвердить, что часовой стрелке потребовалось пять часов, чтобы дойти до двенадцати. Но в конце концов она дошла, и тогда — каждая секунда казалась минутой, каждая минута часом — она медленно поползла к часу; но судья все не появлялся! Почему он не пришел? Причина была очевидна. Мулы были «расквартированы в шести милях от города», потому что ему нужно было повидаться с мистером Дэвисом, прежде чем отпустить нас. А Дэвис прослышал о моих ночных прогулках и решил, что мы приехали как шпионы. Или же он, благодаря моим расспросам накануне вечером, раскрыл мою главную цель приезда в Дикси. Так или иначе, моя участь была решена. Если нас примут за шпионов — это виселица. Если задержат по другим причинам — тюрьма; а десять дней в «Замке Гром» при моем тогдашнем состоянии здоровья положили бы конец моей земной жизни.

Я рассматривал эту альтернативу еще до отъезда. Но тогда я видел ее издалека; теперь же я стоял с ней лицом к лицу, и — я думал о доме, о храбром мальчике, который сказал мне: «Отец, я думаю, тебе следует ехать. Если бы я был мужчиной, я бы поехал. Если ты никогда не вернешься, я позабочусь о детях».

С этими мыслями в голове я встал и несколько мгновений ходил по комнате, а затем, повернувшись к Джавинсу, сказал:

«Не будете ли вы так любезны выйти в коридор? Моему другу и мне нужно переговорить».

Когда он вышел, я сказал полковнику:

«Оулд опаздывает более чем на три часа! Что это значит?»

Все это время он сидел, в очках на носу, прислонившись стулом к подоконнику, поглощенный газетами. Время от времени он поднимал глаза, чтобы прокомментировать что-то из прочитанного; но ни движение его лица, ни взгляд глаз не выдавали, что он осознает задержку Оулда или мое крайнее беспокойство. Когда я сказал это, он снял очки и, спокойно протирая стекла платком, ответил:

«Дело плохо, но я не прошу у них пощады. Возможно, нам придется показать, что мы мужчины. Мы старались служить стране. Этого достаточно. Пусть вешают нас, если хотят».

«Полковник, — воскликнул я, испытывая сильное желание обнять его, — вы настоящий герой! Самый храбрый человек, которого я когда-либо знал!»

«Я уповаю на Бога — вот и все», — был его ответ.

Это было все, что он сказал, — но его слова не передают того возвышенного мужества, которое светилось в его глазах и озаряло все его черты. Я почувствовал укор и отвернулся, чтобы скрыть свое волнение. В этот момент мое внимание привлекло странное зрелище на соседней улице. С холма, держась за руки с цветной женщиной, спускались два маленьких мальчика лет восьми-девяти, один белый, другой черный. Когда они приблизились к противоположному углу, белый мальчик отпрянул и нанес черному мальчику сильный удар ногой. Чернокожий юнец сжал кулак и, нанеся удар за ухом другого, повалил его на тротуар. Но белый мальчик мгновенно вскочил на ноги и осыпал черного градом ударов и пинков. Последний хладнокровно парировал нападение и, выбрав момент, нанес еще один удар за ухом белого мальчика, отчего тот снова повалился на землю. Тем временем цветная нянька стояла рядом, наслаждаясь сценой, а около двадцати негров всех возрастов и размеров собрались вокруг, подбадривая юного чернокожего криками и другими выражениями одобрения. Я наблюдал за дракой до тех пор, пока белый мальчик не упал в третий раз, когда в дверь постучали и вошел судья Оулд.

«Добрый вечер», — сказал он.

«Добрый вечер», — ответили мы.

«Что ж, джентльмены, если вы готовы, мы прогуляемся до Либби», — добавил он с жесткостью в голосе, которую я не замечал раньше.

Мои худшие опасения оправдались! Мы были пленниками! Холодная дрожь пробежала по мне, и язык отказался мне служить. Поникшее растение тянется к солнцу; так и я, будучи в тот момент поникшим растением, повернулся к полковнику. Он стоял, вытянувшись во весь рост, глядя на Оулда. Ни один мускул на его прекрасном лице не дрогнул, но его большие серые глаза светились своего рода торжеством. Я встречал храбрых людей — людей, которые сотни раз смотрели смерти в лицо, не дрогнув; но я никогда не встречал человека, обладавшего таким моральным величием. Его взгляд вдохновил меня, и я, повернувшись к Оулду, с хладнокровием, которое удивило меня самого, сказал:

«Очень хорошо. Мы готовы. Но вот поучительное зрелище», — и я указал на конфликт, происходящий на улице. — «Это то, к чему вы идете. Повоюйте с нами еще год, и эта сцена будет разыгрываться детьми постарше по всему Югу».

«Предотвратить это — вот почему мы вообще воюем с вами», — ответил он сухо.

Мы пожали руку Джавинсу и взяли свои саквояжи, чтобы уйти. Тут я вспомнил о нашем гостиничном счете и сказал Оулду:

«Вы предостерегали нас от предложения гринбеков. У нас нет ничего другого. Не дадите ли вы нам немного конфедеративных денег в обмен?»

«Конечно. Но зачем вам деньги?» — спросил он, возвращаясь к свободной и непринужденной манере, которую проявлял в нашем предыдущем общении.

«Чтобы оплатить счет в отеле».

«У вас здесь нет счета. Он будет оплачен Конфедерацией».

«Мы не можем этого допустить. Мы здесь не как гости вашего правительства».

«Да, как гости, и вы ничего не можете с этим поделать, — ответил он, приятно смеясь. — Если вы предложите хозяину гринбеки, он вас непременно упечет, ибо это против закона».

«Нам это безразлично. Мы уже упечены».

«И то верно!» — и он снова рассмеялся, довольно громко.

Его манера наполовину убедила меня в том, что он играл на наших чувствах; но я промолчал, и мы последовали за ним вниз по лестнице.

У внешней двери стояли Джек и карета скорой помощи! Их присутствие гарантировало нам безопасный выход из Дикси, и мои чувства выразились примерно так:

«Как дела, Джек? Ты самый красивый негр, которого я когда-либо видел».

«Я очень хорошо, хозяин, очень хорошо. Надеюсь, вы тоже», — ответил Джек, ухмыляясь так, что стал еще уродливее, чем предполагала природа. — «Я рад, что вы считаете меня красивым».

«Красивым! Ты красивее любого человека, черного или белого, которого я когда-либо встречал».

«У вас странные представления о красоте, — сказал судья, улыбаясь. — Это объясняет, почему вы аболиционист».

«Нет, не объясняет». И я добавил, слишком тихо, чтобы Джек мог услышать: «Это лишь означает, что до тех пор, пока я не увидел этого негра, я сомневался, что мы выберемся из Дикси».

Судья тихо свистнул.

«Значит, вы что-то заподозрили?»

«Да, и очень серьезно. Скажите, почему вы так сильно опоздали?»

«Я скажу вам, когда война закончится. Сейчас я отведу вас в Либби и в госпитали, если хотите».

Мы согласились и, приказав Джеку следовать за нами с каретой, судья повел нас по главной улице. Несколько магазинов были открыты, несколько негритянок проходили мимо, и несколько раненых солдат ковыляли по тротуарам; но почти ни одного здорового мужчины нигде не было видно. Бедный солдат, потерявший обе ноги и руку, сидел на углу улицы, прося милостыню у цветных женщин, когда те проходили мимо. Указывая на него, судья сказал:

«Вот один из наших аргументов против воссоединения. Если вы пройдете два квартала, я покажу вам тысячу таких».

«Все просят милостыню у черных женщин? Это еще один признак того, к чему вы идете».

Он не ответил. Через некоторое время, вглядываясь в наши лица, словно пытаясь угадать наши скрытые мысли, он сказал резким, отрывистым тоном:

«Грант должен был атаковать нас вчера. Почему он этого не сделал?»

«Откуда нам знать?»

«Вы приехали от Фостера всего за день до этого. Именно там должна была быть произведена атака».

«Почему она не была произведена?»

«Я не знаю. Некоторые думают, что это потому, что вы приехали и вас ожидали именно там».

«О! Это объясняет, почему вы так опоздали! Вы думаете, мы шпионы, посланные для разведки и доклада о маршруте?»

«Нет, не думаю. Я считаю, что вы честные люди, и я так и сказал».

И я не сомневаюсь, что именно потому, что он «так сказал», мы выбрались из Ричмонда.

К этому времени мы подошли к обшарпанному кирпичному зданию, из угла которого выступала небольшая табличка с надписью черными буквами на белом фоне:

LIBBY AND SON,

SHIP-CHANDLERS AND GROCERS.

Оно было трехэтажным, и, как мне сказали, восемьдесят футов в ширину и сто десять в глубину. Спереди первый этаж был на уровне улицы, что позволяло разместить ряд подземелий под тротуаром; но сзади земля уходила вниз, так что подвальный этаж возвышался над землей. Его неокрашенные стены были опалены до ржаво-коричневого цвета, а просевшие двери и низкие окна, местами застекленные мутными стеклами, были покрыты паутиной и следами непогоды, что придавало всему зданию крайне непривлекательный и пустынный вид. Мальчик с льняными волосами в рваной одежде «баттернат» и союзной фуражке, а также старик в серой военной форме, с согбенным телом и хромой походкой, расхаживали взад-вперед перед ним с мушкетами на плечах; но других солдат не было видно.

«Если бы Бен Батлер знал, что Ричмонд защищают только такие люди, как скоро он бы его взял?» — сказал я, повернувшись к судье.

«Через несколько лет. Когда эти люди выдохнутся, наши женщины встанут в строй. Пусть Батлер попробует!»

Открыв дверь справа, он провел нас в большое помещение с высокими потолками, голым полом и сальными коричневыми стенами, увешанными батальными сценами и дешевыми литографиями лидеров повстанцев. Несколько офицеров в «сецессионно-серой» форме слонялись по этой комнате, и один из них, невысокий, худощавый, молодо выглядящий человек, встал, когда мы вошли, и полупомпезным, полуподобострастным тоном сказал судье Оулду:

«А! Полковник Оулд, я очень рад вас видеть».

Судья ответил на приветствие с величавостью, которая резко контрастировала с его обычной откровенной и сердечной манерой, а затем представил нам офицера как «майора Тернера, смотрителя Либби». Я слышал о нем, и с некоторой неохотой пожал его протянутую руку. Однако я все же пожал ее и в то же время спросил:

«Вы родственник доктора Тернера из Фейетвилла?»

«Нет, сэр. Я из старой вирджинской семьи». (Я никогда не встречал ни одного погонщика негров или работорговца, который не принадлежал бы к этой семье.) «Вы из Северной Каролины?»

«Нет, сэр» —

Прежде чем я успел добавить еще слово, судья сказал:

«Нет, майор; эти джентльмены из Джорджии. Они здесь чужие, и я был бы благодарен, если бы вы показали им тюрьму».

«Конечно, полковник, безусловно. С большим удовольствием».

И маленький человек засуетился, надел фуражку, отдал несколько приказов своим подчиненным, а затем повел нас через другую внешнюю дверь в тюрьму. Он был на несколько шагов впереди с полковником Джакессом, когда судья Оулд сказал мне:

«Ваши пленные оклеветали Тернера. Видите, он не та гиена, какой его изображали».

«Я не так в этом уверен, — ответил я. — Эти подобострастные, мягкие на вид люди — худший сорт тиранов, когда у них есть власть».

«Но вы не считаете его тираном?»

«Считаю. Он трус и задира, иначе я не умею читать по-английски. Это написано у него на лице».

Судья громко рассмеялся и окликнул Тернера:

«Послушайте, майор, наш друг здесь рисует ваш портрет».

«Надеюсь, он делает меня красавцем», — сказал Тернер подобострастным тоном.

«Нет, не делает. Он рисует вас с натуры — как будто знает вас полвека».

Мы вошли в комнату шириной около сорока футов и глубиной сто футов, с голыми кирпичными стенами, грубым дощатым полом и узкими, грязными окнами, к рамам которых прилипло лишь несколько разбитых стекол. Ряд жестяных умывальников и деревянное корыто, служившее ванной, находились в одном конце, а пол был завален полудюжиной дешевых табуретов и стульев с жесткими сиденьями, но другой мебели не было. И эта комната, вместе с пятью другими такого же размера и обстановки, а также двумя подвалами с земляным полом, заполненными обломками, составляют знаменитую тюрьму Либби, в которой месяцами тысячи лучших и храбрейших людей, когда-либо участвовавших в сражениях, были обречены гнить и голодать.

На момент нашего визита в Либби было не более сотни заключенных, так как недавно их перевели в более ужасную тюрьму в Джорджии; но почти постоянно с начала войны двенадцать, а иногда и тринадцать сотен наших офицеров были заперты в этих полудюжине пустынных комнат и грязных подвалов, где каждому отводилось пространство всего десять на два фута для всех нужд жизни!

Кишащие паразитами, погибающие от холода, дышащие спертым, зараженным воздухом, не имея места для отдыха днем и ложась ночью «свернувшись и переплетясь, как рыба в корзине», — их ежедневный рацион составлял всего две унции несвежей говядины и маленький кусок черствого кукурузного хлеба, а ценой жизни была возможность увидеть хоть полоску Божьего голубого неба через эти грязные окна — они перенесли там все ужасы «среднего прохода». Моя душа содрогнулась, когда я взглянул на сцену их страданий. Если свобода, за которую мы сражаемся, не стоит даже такой ужасной цены — если ее нельзя было бы дешево купить даже кровью и агонией многих храбрых и верных душ, которые вошли в это грязное логово только для того, чтобы умереть или выйти оттуда тенями людей — живыми призраками, обреченными бродить по ночам и исчезать до наступления великого дня, который грядет, — кто бы не взывал о мире, о мире на любых условиях?