«The Atlantic Monthly, Том 17, № 100, февраль 1866 г.»

Гриффит посмотрел на серую лошадь и стиснул зубы. Вид животного во владении Невилла разжег его ненависть и помог закалить сердце. Он стоял в стороне, неподвижный, бледный и мрачный.

Секунданты отмерили пятнадцать шагов и расставили людей. Затем они зарядили две пары пистолетов и вложили по пистолету в руку каждому человеку.

Майор Рикардс воспользовался этой возможностью, чтобы дать совет своему принципалу.

— Стой твердо. Держи руку близко к боку. Не стреляй слишком высоко. Как ты себя чувствуешь?

— Как человек, который должен умереть, но постарается умереть в компании.

Секунданты теперь отошли на свои места; и соперники держали пистолеты опущенными, но устремили свои смертоносные взгляды друг на друга.

Глаз в таких обстоятельствах — страшная вещь: это буквально оружие разрушения; ибо он направляет смертоносную руку, которая ведет смертоносную пулю. Более того, чем дольше и устойчивее дуэлянт фиксирует свой взгляд на противнике, тем меньше вероятность, что он промахнется.

Гриффит был очень бледен, но упорен. Невилл был серьезен, но тверд. Оба смотрели друг на друга без дрожи.

— Господа, вы готовы? — спросил секундант Невилла.

{"Yes."

{

{"Yes."

— Тогда, — сказал майор Рикардс, — вы выстрелите, когда я опущу этот платок, и не раньше. Заметьте, господа: чтобы избежать ошибок, я скажу: «Раз, — два, — три!» — а затем опущу платок. Итак, еще раз, вы совсем готовы?

{"Yes."

{

{"Yes."

— Раз, — два, — три!

Он опустил платок, и оба джентльмена выстрелили одновременно. Шляпа мистера Невилла взлетела в воздух; Гриффит остался невредим.

Пуля прошла сквозь шляпу Невилла и буквально прорезала дорожку в его великолепных волосах.

Секунданты теперь посовещались, и Гриффиту было дано понять, что слово извинения будет принято его противником. Гриффит отказался произнести хоть слог извинения.

Людям дали еще два пистолета.

— Целься ниже, — сказал Рикардс.

— Я так и собираюсь, — сказал Гриффит.

Секунданты отошли, и люди уставились друг на друга — Гриффит упорный и бледный, как прежде, Невилл не такой уверенный в себе: пуля Гриффита, задев его, произвела эффект резкого, холодного потока воздуха не шире ножа. Это было похоже на ледяной палец Смерти, положенный ему на голову, чтобы пометить его для следующего выстрела — как люди метят дерево, а потом приходят снова и валят его.

— Раз, — два, — три!

И пистолет Гриффита дал осечку; но пистолет Невилла выстрелил, и рука Гриффита бессильно опустилась, а пистолет выпал из его руки. Он почувствовал резкую боль, а затем что-то потекло по его руке.

Хирург и оба секунданта подбежали к нему.

— Нет, это пустяки, — сказал он; — я стреляю гораздо лучше левой рукой, чем правой. Дайте мне другой пистолет, и пусть у нас будет честная игра. Он попал в меня; а теперь я попаду в него.

Оба секунданта согласились, что это невозможно.

— Это случай войны, — сказал майор Рикардс; — вам нельзя позволить сделать спокойный выстрел в мистера Невилла. Если вы выстрелите снова, то должен и он.

— На этом дело вполне может закончиться, — сказал мистер Хаммерсли. — Я понимаю, что с нашей стороны была некоторая провокация; и от имени оскорбленной стороны я доволен тем, что дело закончилось, так как мистер Гонт ранен.

— Я требую своего второго выстрела на его третий, — сурово сказал Гриффит; — он не откажется, если только он не трус, а также — как я его назвал.

Суть этого ответа была передана Невиллу, и секунданты с немалой неохотой зарядили еще два пистолета; и во время процесса майор Рикардс взглянул на противников.

Гриффит, раздраженный своей раной и ревностью, изматывал рыцарское мужество своего противника; и майор это видел. Его острый глаз заметил, что Невилл становится беспокойным и выглядит сбитым с толку упорством своего презираемого соперника, а Гонт — более упорным и более смертоносным.

— Мой человек убьет вашего на этот раз, — тихо сказал он секунданту Невилла; — я вижу это в его глазах. Он голоден: тот другой уже сыт по горло.

Еще раз люди были вооружены, и секунданты отошли на свои места, давая понять, что это последний выстрел, который они позволят при любых обстоятельствах.

— Вы оба готовы?

{"Yes."

{

{"Yes."

Слабый стон, казалось, отозвался на ответ.

Все услышали его и в тот суеверный век сочли его каким-то таинственным вестником смерти.

Это приостановило даже голос майора Рикардса на минуту. Однако он оправился, и снова его солдатские тона прозвучали в холодном воздухе:—

— Раз, —

Раздался сильный топот и стук по твердой земле, и алая амазонка проскакала и остановилась посередине, прямо между нацеленными пистолетами.

Каждый взгляд был так прикован к противникам, что Кейт Пейтон и ее лошадь, казалось, выскочили из самой земли. И вот она сидела, бледная как пепел, на дымящемся пегом коне и переводила взгляд с пистолета на пистолет.

Дуэлянты смотрели в полном изумлении и инстинктивно опустили оружие; ибо она поставила себя прямо на линии их огня с безрассудством, которое благородно контрастировало с ее страхом за других. Короче говоря, это явление буквально ошеломило их всех, секундантов так же, как и противников.

И пока они стояли с открытыми ртами, но безмолвные, вошел Скэмп и с бодрым принятием делегированных полномочий вынул оружие Гриффита из его теперь уже не сопротивляющейся руки, затем направился к Невиллу. Тот мгновенно поклонился Кэтрин, а затем передал свой пистолет ее мнимому агенту с высокородным и неподражаемым видом полного безразличия.

Кейт, видя их, к своему удивлению, так легко обезоруженными, воздела руки и свои прекрасные глаза к небу и слабым голосом поблагодарила Бога и Святого Несиоквиса.

Но очень скоро этот слабый голос задрожал и сошел на нет, и было видно, как ее прекрасная голова склонилась, а глаза закрылись; затем ее тело медленно осело вперед, как сломанная лилия, и в следующее мгновение она лежала в обмороке на снегу рядом со своим дымящимся конем.

Он не двигался, он тоже был совершенно измотан.

О, жалкое и бессильное завершение энергичного подвига! Мужественно до самой кульминационной точки, а потом взять и все испортить «женской слабостью»!

«N. B. Это написано саркастически», как говорит Артемус Восхитительный. Женская слабость! Если бы Соломон планировал, а Самсон исполнял, они не смогли бы послужить ей лучше, чем этот самый своевременный обморок; ибо, смотрите! при ее падении доблестные противники издали вопль ужаса, и последовал беспорядочный бросок к прекрасной страдалице.

Но хирург потребовал своих прав.

— Это мое дело, — сказал он авторитетно. — Не толпитесь вокруг нее, господа: дайте ей воздуха.

После чего дуэлянты и секунданты почтительно отошли в сторону, в смешанную группу, и наблюдали с жадным интересом и жалостью.

Хирург сделал углубление в снегу и положил голову своей прекрасной пациентки низко.

— Не пугайтесь, — сказал он; — она упала в обморок; вот и все.

Все это было очень хорошо говорить: «Не пугайтесь». Но ее лицо было пепельным, а губы цвета свинца; и она была так похожа на мертвую, что они не могли не быть ужасно напуганы; и теперь, впервые, дуэлянты почувствовали себя виновниками; а что касается драки, всякая мысль о такой вещи вылетела у них из головы. Соперники теперь были лишь соперничающими сиделками; и никогда кучка женщин не суетилась больше над ребенком, чем все эти кровожадные мужчины над этой амазонкой-неудачницей. Они извлекли свои легендарные знания. Один сказал, что его бабушка говорила, что жженые перья — это то, что нужно; другой, из столь же почтенного источника, почерпнул, что эти розовые ладони должны быть кощунственно похлопаны мозолистой рукой человека — ибо не меньшей ценой можно было добиться оживления. Хирург, презирая все их легенды, Гриффит и Невилл делали поспешные броски с бренди и виски; но принимать ли их внутрь или наружу, они не сказали, да и, по правде говоря, не знали, а только дико совали свои фляжки доктору; а он высокомерно отказывался от них. Он растопил снег в руке, с силой плеснул ей в лицо и поднес соли к ее хорошеньким маленьким ноздрям. И это он повторял много раз без эффекта.

Но наконец ее губы начали менять свинцовый цвет на белый, а затем с белого на розовый, и ее небесные глаза снова открылись, а рот начал бормотать вещи жалко малые и не имеющие отношения к делу.

Ее щека была все еще бесцветной, когда сознание вернулось к ней, и она обнаружила, что лежит на земле, а на нее смотрит множество джентльменов.

При этом встревоженная Скромность заставила кровь мгновенно прилить к ее бледной щеке.

Прекрасная лилия, казалось, превращалась в прекрасную розу на их глазах.

Следующим делом она спрятала это краснеющее лицо в ладони и начала всхлипывать.

Хирург подбодрил ее: — Нет, мы все друзья, — прошептал он по-отечески.

Она наполовину раздвинула пальцы и посмотрела сквозь них на Невилла и Гонта. Затем она все вспомнила и начала истерически плакать.

Новое смятение непрофессионалов!

— А теперь, господа, если вы одолжите мне свои фляжки, — сказал мистер Айслип очень спокойно.

Гриффит и Невилл мгновенно оказались рядом с ним, каждый с фляжкой.

Хирург дал ей снег с бренди. Кейт пригубила их, проглотила свои рыдания и наконец заплакала спокойно.

Но когда дело дошло до потягивания бренди со снегом и комфортного плача, беспокойство майора Рикардса сменилось любопытством. Не сводя с нее глаз, он поманил мистера Хаммерсли в сторону и прошептал,—

— Кто это, черт возьми?

— Разве вы не знаете? — прошептал другой в ответ. — Да это же сама госпожа Пейтон.

— Что! та самая девушка, из-за которой весь сыр-бор? Ну, никогда не слышал о таком: причина войны (causa belli) прискакала и упала в обморок на поле битвы, и так остановила драку! Что наши дамы выкинут дальше? Клянусь небом! она стоит того, чтобы за нее сражаться. Кто же счастливец, интересно? Она не смотрит ни на одного из них.

— Ах! — сказал джентльмен, — это больше, чем я знаю, больше, чем знает Невилл, больше, чем кто-либо знает.

— Держу пари на гинею, что она знает — и проболтается, прежде чем покинет поле, — сказал майор Рикардс.

Мистер Хаммерсли возразил против равной ставки; но сказал, что рискнет один к трем, что она не проболтается. Это был век пари.

— По рукам! — сказал майор.

К этому времени Кейт поднялась с помощью мистера Айслипа и теперь стояла, положив руку на гриву пегого коня. Она видела, что Рикардс и Хаммерсли шепчутся о ней, и чувствовала себя очень неловко: поэтому она робко сказала мистеру Айслипу, что желает объяснить свое поведение всем присутствующим джентльменам и предотвратить ложные слухи.

Они вскоре все окружили ее, и она начала, с самым располагающим смущением, извиняться за свою слабость. Она сказала, что проскакала весь путь из дома натощак; вот что ее расстроило. Джентльмены сразу подхватили намек и клялись с готовностью и единодушно, что этого достаточно, чтобы расстроить носильщика.

— Но, право, — продолжила Кейт, краснея, — я приехала сюда не для того, чтобы поднимать шум и быть обузой, а чтобы предотвратить беду и прояснить страннейшее недоразумение между двумя достойными джентльменами, которые оба являются моими добрыми друзьями.

Она сделала паузу, и воцарилось леденящее молчание: все чувствовали, что она ступает на зыбкую почву. Она сама это прекрасно знала. Но у нее был хороший руль, чтобы направлять себя, называемый здравым смыслом.

Говорит она с неподражаемым хладнокровием,—

— Мистер Гонт — мой старый друг и немного слишком чувствителен, когда дело касается меня. Какой-то болтун пришел и сказал ему, что мистер Невилл якобы сказал, что я поменялась с ним лошадьми; и на этом сплетники построили свои собственные домыслы. Мистер Гонт слышит все это и применяет оскорбительные термины к мистеру Невиллу. Нет, не отрицайте этого, мистер Гонт, ибо у меня это здесь, в вашем собственном почерке.

— Что касается мистера Невилла, он просто защищает свою честь, и его мало в чем можно винить. Но теперь я расскажу правдивую историю об этих лошадях и заставлю вас всех стыдиться этой прискорбной ссоры.

— Господа, вот как это было. Несколько дней назад мистер Гонт попрощался со мной и отправился в чужие края. Он уехал не так давно, когда пришло известие из Болтона, что мистера Чарльтона больше нет. Вы знаете, как это было внезапно. Подумайте, господа: он мертв, а его наследник уезжает на Континент в неведении. И я подумала: «О, что же мне делать?» Как раз тогда мистер Невилл навестил меня, и я рассказала ему: на это он предложил мне свою пегую лошадь, чтобы доставить новость вслед за мистером Гонтом, потому что мой серый был слишком утомлен: это был день, когда мы охотились на Ю-три-Броу и пересекали Харроуден-Брук, вы знаете,

Гриффит прервал ее.

— Погодите немного, — сказал он: — это для меня новость. Вы никогда не говорили мне, что он одолжил вам пегую клячу, чтобы сделать мне доброе дело.

— Разве? — сказала Кейт очень невинно. — Ну, но я говорю вам сейчас. Спросите его: он не может этого отрицать. Что касается остального, все было сделано в спешке: у мистера Невилла теперь не было лошади, чтобы ехать домой; он оказал мне справедливость, подумав, что я была бы очень недовольна, если бы он поплелся домой пешком и пострадал за свою любезность; поэтому он одолжил моего серого, чтобы не увязнуть в грязи; и, действительно, дороги были грязнее обычного из-за дождей. Было ли в этом что-то плохое? HONI SOIT QUI MAL Y PENSE! говорю я.

Джентльмены все громко встали на ее сторону в этом призыве — кроме Невилла, который промолчал и улыбнулся ее правдоподобию, и Гриффита, который повесил голову от того, что она приняла сторону Невилла.

Наконец он заговорил и сказал печально,—

— Если вы действительно поменялись с ним лошадьми, конечно, мне остается только просить у него прощения — и уйти.

Кэтрин размышляла мгновение, прежде чем ответить.

— Ну, — сказала она, — я поменялась, и я не поменялась. Зачем ссориться из-за слова? Конечно, он взял мою лошадь, а я взяла его; но это было только на время. Мистер Невилл воспитан за границей и является примером для всех нас: он знает, что его пегая стоит двух моих серых, и поэтому он был слишком благородным джентльменом, чтобы прислать мне обратно моего старого охотника и просить своего молодого скакуна. Он ждал, что я это сделаю; и если кто-то заслуживает того, чтобы его застрелили, так это я. Но, милое сердце, я не предвидела всей этой суеты; я сказала себе: «О, мистер Невилл обязательно навестит моего отца или меня когда-нибудь, или же я выеду на пегой и встречу его на серой, и тогда мы сможем каждый взять свое обратно». Неужели я так ошиблась в своих расчетах? Разве это не мой Росинант вон там? Сюда, Том Лестер, ты надень мое дамское седло на ту серую лошадь, а мужское седло на пегую там. А теперь, Гриффит Гонт, ваша очередь: вы должны взять назад свои оскорбительные слова и положить конец этому величайшему безумию.

Гриффит колебался.

— Ну же, — сказала Кейт, — подумайте: мистер Невилл почитаем всем графством: вы единственный джентльмен в нем, который когда-либо произносил пренебрежительное слово против него. Вы уверены, что вы более свободны от страстей и предрассудков и мудрее, чем все графство? Окажите мне услугу и сделайте то, что правильно. Ну же, Гриффит Гонт, пусть ваш разум возьмет назад варварские слова, которые ваша страсть произнесла против достойного джентльмена, которого мы все уважаем.

Ее привычное влияние и эти последние слова, сказанные с мягким и убедительным достоинством, склонили чашу весов. Гриффит повернулся к Невиллу и сказал тихим голосом, что начинает опасаться, что был поспешен и использовал более резкие слова, чем оправдывал случай: он собирался пробормотать что-то еще, но Невилл прервал его благородным жестом.

— Этого достаточно, мистер Гонт, — сказал он. — Я не чувствую себя совсем невиновным в этом деле и не имею желания унижать достойного противника без необходимости.

— Очень красиво сказано, — вставил майор Рикардс; — а теперь позвольте мне сказать слово. Я говорю, что оба джентльмена вели себя как мужчины — под огнем; и что честь удовлетворена, а недоразумение исчерпано. Что касается моего принципала здесь, он показал, что может сражаться, а теперь он показал, что может слышать разум против самого себя, когда его произносят уста красоты. Я одобряю его поведение от начала до конца и готов защищать его во всех компаниях и в поле, если оно когда-либо будет оспорено.

Кейт покраснела от удовольствия и красноречиво протянула руку майору. Он поклонился над ней и поцеловал кончики ее пальцев.

— О, сэр, — сказала она, глядя на него теперь как на друга, — мне снилось, что я видела мистера Невилла лежащим мертвым на снегу, с кровью, стекающей с его виска.

При этом темная щека Невилла вспыхнула от удовольствия. Так! это ее беспокойство о нем привело ее сюда.

Гриффит тоже услышал и терпеливо вздохнул.

Уверенная майором Рикардсом, что больше не может и не должно быть никакой драки, Кейт попрощалась, села на свою серую лошадь и уехала, благоразумно отказавшись от всякого сопровождения. Она, однако, поманила Тома Лестера. Но он притворился, что не видит сигнала, и позволил ей уехать одной. Его мотив остаться позади был характерен и скоро обнаружится.

Как только она уехала, Гриффит Гонт тихо напомнил хирургу, что у него все это время пуля в руке.

— Благослови мою душу! — сказал мистер Айслип, — я забыл об этом, я был так увлечен леди.

С Гриффита теперь сняли сюртук и начали искать пулю: она вошла в мясистую часть руки ниже локтя и, обогнув кость, выступила прямо под кожей. Хирург сделал небольшой надрез, а затем, нажав пальцем и большим пальцем, она выкатилась. Гриффит положил ее в карман.

Невилл оставался из вежливости и теперь поздравил своего недавнего противника, и себя, что все обошлось не хуже.

Последние слова, которыми обменялись соперники по этому случаю, стоили того, чтобы их записать, и были характерны для того времени.

Невилл обратился к Гонту с изысканной вежливостью, и в таком духе:—

— Я нахожусь в затруднительном положении, сэр. Вы оказали мне честь, пригласив на похороны мистера Чарльтона, и я принял приглашение; но теперь я боюсь навязаться в качестве гостя, вид которого может быть вам неприятен. И, с другой стороны, мое отсутствие может быть истолковано как знак неуважения или мелкой враждебности, которую я далеко не испытываю. Будьте любезны, поэтому, распорядиться мной полностью в этом деле.

Гриффит размышлял.

— Сэр, — сказал он, — есть старая поговорка: «Пусть каждая бочка стоит на своем дне». Покойный хотел, чтобы вы последовали за ним в могилу, и поэтому я ни в коем случае не хотел бы, чтобы вы отсутствовали. Кроме того, теперь, когда я думаю об этом, будет меньше сплетен об этом прискорбном деле, если наши соседи увидят вас под моей крышей и будут относиться к вам там с должным вниманием, как это и будет.

— Я не сомневаюсь в этом, сэр, от такого мужественного противника; и я окажу себе честь прийти.

Таков был ответ Невилла. Соперники затем глубоко поклонились друг другу и расстались.

Хаммерсли и Рикардс задержались после своих принципалов, чтобы уладить свое маленькое пари о чувствах Кейт: и, кстати, они были достаточно неосторожны, чтобы обсуждать это деликатное дело в дюжине ярдов от Тома Лестера: они забыли, что «у маленьких кувшинов длинные уши».

Кэтрин Пейтон медленно ехала домой и обдумывала все это по пути, и изрядно терзала себя. Она была из тех, кто морщится от известности; и она не могла надеяться избежать ее теперь. Как сплетники будут говорить о ней! они скажут, что джентльмены дрались из-за нее; и она разлучила их из любви к одному из них. А потом сами джентльмены! Строгий нейтралитет, который она пыталась сохранить на Скатчемси-Ноб, чтобы заключить мир, не сделает ли он их обоих ее поклонниками? Она предвидела, что ее разорвут на части, и она будет жить в горячей воде, и будет «разговором графства».

Было только два пути выхода: она должна выйти замуж за одного из них и просить другого не стрелять в него; или же она должна принять вуаль и таким образом избежать их обоих.

Она предпочла последнюю альтернативу. Она была более увлечена религией, чем чем-либо земным; и теперь гневные страсти мужчин толкали ее на тот же путь, на который всегда влек ее собственный благочестивый ум.

Как только она добралась до дома, она послала сообщение отцу Фрэнсису, который управлял ее совестью, и умоляла его прийти и посоветовать ей.

После этого она сделала самую мудрую вещь, возможно, из всех, что сделала за день, — легла спать.

ГЛАВА VII.

Солнце только что садилось, когда горничная Кэтрин вошла в ее комнату и сказала, что отец Фрэнсис внизу. Она послала сказать, что рассчитывает на то, что он останется ночевать в Пейтон-холле, и она спустится к нему через полчаса. Затем она приказала приготовить для него угощение в ее будуаре; и привела себя в порядок со всей разумной скоростью, чтобы не заставлять его ждать. Ее лицо теперь сияло тихим довольством, ибо само присутствие святого человека в доме было для нее утешением.

Отец Фрэнсис был очень плотным, мускулистым мужчиной с румяным лицом; он никогда не носил перчаток, и вы сразу видели, что он не джентльмен по рождению. У него был прекрасный голос: он был глубоким, мягким и, когда он хотел, звучным. Это, и его фигура, полная, но не тучная, придавали ему большой вес, особенно среди его учениц. Если его не так сильно почитали мужчины, все же его уважали и любили; на самом деле, у него были качества, которые делают людей желанными в любой ситуации — хорошее настроение, здравый смысл и такт. Добрый сын своей Церкви, рано обученный не упускать ни одного случая для продвижения ее интересов.

Я хотел бы, чтобы мои читатели могли видеть встречу между Кэтрин Пейтон и этим дородным священником. Она вошла в гостиную с тем властным видом и осанкой, которые сделали ее такой непопулярной среди своего пола; и при одном виде отца Фрэнсиса в одно мгновение сникла и согнулась, когда шла; и все ее тело указывало на покорность, грациозную, но довольно жалкую: это было так, как если бы молодая тополя превратилась в плакучую иву в пол-мгновения. Таким образом метаморфизированная, Красавица Камберленда скользнула к Фрэнсису и медленно опустилась на колени перед ним, сложила руки на груди, опустила свою прекрасную голову и ожидала его благословения.

Отец положил две большие, грубые руки с огромными пальцами на эту породистую голову и золотые волосы и благословил ее по-деловому.

"The hand of less employment hath the daintier sense."—Shakspeare.

Отец Фрэнсис благословлял так много этих хорошеньких созданий каждую неделю, что давно перерос ваш изысканный, романтический способ благословения тела. (Мы управляем этими вещами лучше в театре.) Затем он протянул ей руку, чтобы она встала, и спросил ее, в чем она требует его руководства в настоящее время.

— В том, что решит всю мою жизнь, — сказала она.

Фрэнсис ответил взглядом отеческого интереса.

— Но сначала, — пробормотала она, — позвольте мне исповедаться вам и получить отпущение грехов, если могу. Ах, отец, мои грехи были многочисленны с последней исповеди!

— Пусть будет так, — сказал отец Фрэнсис покорно. — Исповедь — лучшее предисловие к Руководству. И он сел с некоторой переменой в манере, легким принятием власти.

— Нет, отец, — предложила леди, — нам будет более уединенно в моей комнате.

— Как пожелаете, госпожа Кэтрин Пейтон, — сказал священник, возвращаясь к своей обычной манере.

Итак, прекрасная кающаяся повела своего духовного судью в плен вверх по другому лестничному пролету и в свой маленький будуар. Веселый дровяной огонь трещал и пылал в камине, и на боковом столе была расстелена скатерть: холодная индейка и свиная корейка украшали стол, а огромный стеклянный магнум пурпурного бургундского светился и сиял в лучах веселого огня.

Отец Фрэнсис почувствовал себя уютно при виде этого; и сразу принял приглашение Кейт подкрепиться перед тем, как приступить к труду выслушивания каталога ее преступлений. «Я постился вчера», — пробормотал он; и рвение, с которым он набросился на яства, сделало это утверждение весьма правдоподобным.

Он пригласил Кейт присоединиться к нему, но она отказалась.

Он возвращался не раз к сочным мясным блюдам и запивал все пинтой прекрасного старого бургундского, ароматного и пурпурного. Тем временем она из мирян сидела, глядя в огонь небесно-мыслящими глазами.

Наконец, с нежным вздохом довольства, духовный отец устроился в кресле у огня и пригласил свою кающуюся начать.

Она взяла скамеечку для ног и придвинула ее к его боку, чтобы, исповедуясь в своих более черных пороках, она могла шептать их ему прямо на ухо. Она встала на колени на свою маленькую скамеечку, сложила руки на груди и в этой смиренной позе пробормотала мягко на этот манер, сокрушенным голосом:—

— Я должна обвинить себя во многих пороках. Увы! за одну короткую неделю я накопила злодеяния целой жизни. Я совершила семь смертных грехов. Я была виновна в Гордыне, Гневе, Зависти, Непослушании, Нескромности, Тщеславии, Похоти, Лжи,

— Мягче, дочь моя, — сказал священник тихо; — эти термины слишком общие: дайте мне примеры. Давайте начнем с Гнева: ах! мы все склонны к этому.

Прекрасная кающаяся вздохнула и сказала,—

— Особенно я. Пример: я была сердита сверх всякой меры на свою горничную, Рут. (Она так неуклюже расчесывает мне волосы!) Итак, в ту ночь, когда я была в беде и больше всего нуждалась в успокоении от того, что меня расчесывают по-женски, она начинает думать о Гарри, который помогает в конюшне, и дерет мои волосы. Я вскочила и закричала: «О, ты неуклюжая тварь! иди скребницей чисти мою лошадь, и пошли того олуха, о котором твоя голова занята, заниматься моими волосами». И я сказала ей, что моя бабушка выпорола бы ее за это хорошо, но в наши дни хозяйки — единственные страдальцы: мы потеряли использование наших рук, мы стали такими брезгливыми. И я топала, как фурия, и сказала: «Убирайся из комнаты!» и «Я ненавижу вид ее!» И бедная девушка ушла от меня, плача, без слова, будучи лучшей христианкой, чем ее хозяйка. Mea culpa! mea culpa!

— Ты ударила ее?

— Нет, отец, не так плохо.

— Ты совсем уверена, что не ударила ее? — спросил Фрэнсис тихо.

— Нет. Но я хотела. Мое сердце ударило ее, если моя рука воздержалась. Увы!

— Она причинила тебе боль?

— Еще как — но только моей голове. Я причинила боль ее сердцу: ибо бедная девчонка любит меня нежно — Господь знает за что.

— Хм! — переходи к Гордыне.

— Да, отец. Я признаюсь, что была сильно раздута похвалами мужчин. Я гордилась самыми жалкими вещами: перепрыгиванием через ручей, когда это моя лошадь перепрыгнула его, и перепрыгнула бы лучше с мухой на спине, чем бедный червь Я; своей внешностью, забывая, что Бог дал ее мне; и к тому же, я не красавица, когда все сказано; это все их лесть. И на обеде у леди Манстер я гордо вышла вперед миссис Дэвис, жены богатого торговца сыром, которая так же гордится своими деньгами, как я своей старой кровью, (Бог простит двух дур!) чего я не имела права делать — служанка идет впереди жены; и о, отец, я прошептала джентльмену, который вывел меня — это был мистер Невилл

Здесь кающаяся прикрыла лицо рукой и запнулась.

— Ну, дочь моя, полупризнание — это не признание вовсе. Что вы сказали мистеру Невиллу?

— Я сказала: «После сыра ничего не подают».

Это признание было сделано крайне скорбно.

— Это было дерзко и непристойно, — сурово заметил отец Фрэнсис, хотя искорки в его глазах выдавали, что он не так уж глубоко потрясен, как казалось его исповеднице. — Но перейдем к более серьезным вещам. Вы сказали: нескромность? Я буду очень огорчен, если это так. Раньше вы не были нескромной.

— Ну, отче, надеюсь, я не совсем утратила скромность; иначе мне пора было бы умирать, а не исповедоваться; но, конечно, не может быть скромным с моей стороны скакать вслед за джентльменом и передавать ему письмо. А потом и этого оказалось мало: я услышала о дуэли — и что же я сделала, как не поскакала на Скатчемси-Ноб и не вмешалась? Какая благородная дама вела себя столь дерзко? Я ведь не была их женой, знаете ли, — ни одного из них.

— Гм! — произнес священник. — Я уже слышал об этом шепоток, но в вашу пользу. Beati pacifici: блаженны миротворцы. Вам лучше изложить это дело мне позже, как вашему духовному наставнику. А как исповедник, скажите мне, почему вы обвиняете себя в похоти?

— Увы! — сказала молодая леди. — Едва ли проходит день, чтобы я не согрешила в этом отношении. Пример: в прошлую пятницу, обедая в гостях, повара подали блюдо из мясных обрезков. О, отче, они так аппетитно пахли! А я была на охоте. Сначала я их понюхала, и тут уж ничего не могла поделать. Но потом я забыла про custodia oculorum и уставилась на них. А следом — сама не знаю как — два куска оказались у меня в тарелке.

— Очень дурно, — сказал Фрэнсис, — но это слишком суровый термин, который я бы не стал применять к желанию голодной женщины отведать мясных обрезков в пятницу. Скажите, что вы понимаете под этим громким словом?

— Ну, вы сами объясняли это в своей последней проповеди. Это означает «необузданные и чрезмерные желания». Пример: Эдит Хаммерсли сказала мне, что я безумна, раз ношу алое, при том что я такая белокожая и волосы у меня такие светлые. «Зеленый или пурпурный — вот твои цвета», — говорит она; и вскоре после этого разве не увидела я в городе Стэнхоуп прекраснейший кусок пурпурного сукна? О, отче, оно блестело, как бархат, и солнце так играло на нем, пока оно лежало в витрине лавки; оно подошло бы королю или епископу; и я стояла, пожирая его глазами, томилась по нему, умирала по нему, и Десятая заповедь была забыта.

— Ах, — сказал Фрэнсис, — сердца женщин устремлены к суете! Но скажите мне: эти ваши необузданные привязанности, направлены ли они когда-нибудь на лиц противоположного пола?

Прекрасная грешница задумалась.

— На джентльменов? — переспросила она. — Да они сами лезут с докучливым вниманием. Нет, нет — я вполне могла бы обойтись без них. О чем я греховно тоскую, так это о мясе по пятницам, когда бы этот день ни настал, о горячих лошадях для верховой езды и о красивых нарядах, чтобы носить их каждый день в неделю. Mea culpa! mea culpa!

Поскольку положение дел было столь плачевным, Фрэнсис лукаво попросил ее оставить в покое семь смертных грехов и перейти к своим мелким прегрешениям: ибо он довольно проницательно рассудил, что, раз ее грехи — лишь пустяки, то, возможно, некоторые из ее пустяков могут оказаться грехами.

— Мелким! — воскликнула преступница, краснея. — Ни один из них не является мелким.

Мне кажется, она ревностно оберегала свою репутацию великой грешницы.

Тем не менее она подчинилась и, надув губки, пробормотала бесконечную череду разнообразных признаний. Ее голос звучал мягко и музыкально, словно журчащий ручей; и грехи, какими бы они ни были, бедняжки, бесконечной чередой струились из ее уст.

Ничто так не располагает к покою, как журчащий ручей; и вскоре нечто звучное дало понять прекрасной грешнице, что она убаюкала своего исповедника.

Она возмущенно умолкла. Но при этом он мгновенно проснулся (sublatâ causâ, tollitur effectus) и обратился к ней с внезапным достоинством:

— Дочь моя, в следующий понедельник вы будете поститься и прочтете два «Аве» и «Кредо». Absolvo te.

— А теперь, — сказал он, — поскольку я человек практичный, давайте вернемся из мира воображаемого в реальный. Говорите со мной сейчас как со своим духовным наставником; и помните, вы должны быть серьезны и называть вещи своими именами.

После этого Кейт села, рассказала свою историю и показала ему, в каком затруднительном положении она оказалась.

Затем она напомнила ему, что, несмотря на ее досадную тягу к семи смертным грехам, она — добрая католичка, ревностная дочь Церкви; и дала ему понять, что желает уйти от обоих возлюбленных в монастырь, чтобы, освободившись от мира и его искушений, всецело отдать свою душу небесному покою и божественному созерцанию.

— Не так быстро, — сказал священник. — Даже рвение — ничто без послушания. Если бы вы могли послужить Церкви лучше, чем уходом в монастырь, стали бы вы упорствовать?

— О нет, отче! Но как я могу послужить Церкви лучше, чем отречением от мира?

— Возможно, оставаясь в миру, как делает она сама, — и обращая других в веру. Вы вряд ли могли бы послужить ей хуже, чем уйдя в монастырь: наши монастыри бедны, а у вас нет средств; вы стали бы обузой. Нет, дочь моя, нам не нужны бедные монахини; их у нас и так достаточно. Если вы, как я полагаю, истинная и ревностная дочь Церкви, вы должны выйти замуж и внушить истинную веру своим детям со всем материнским искусством и материнской нежностью. Тогда наследник владений вашего мужа будет католиком, и истинная вера пустит корни в этой почве.

— Увы! — сказала Кэтрин. — Неужели мы должны заботиться лишь о мирских интересах Церкви?

— Они неотделимы от ее духовных интересов здесь, на земле: наши души не более связаны с нашими телами.

Кэтрин была глубоко уязвлена.

— Значит, Церковь отвергает меня, потому что я бедна, — сказала она со вздохом.

— Церковь отвергает не вас, а только монастырь. Никакое место не подходит вам меньше. У вас гордый дух и высокие религиозные чувства: и то и другое будет уязвлено и потрясено в обители. Думаете, монастырские стены могут закрыть путь искушению? Я знаю их лучше вас: это оплоты тщеславия, глупости, сплетен и всех самых низменных пороков вашего пола. Нет, я запрещаю вам даже думать об этом: покажите мне теперь свою веру своим послушанием.

— Вы суровы ко мне, отче, — жалобно произнесла Кэтрин.

— Я тверд. Вам, сударыня, нужна твердая рука. Ну же, смирение и послушание — вот христианские добродетели, которые больше всего подобают вашей юности. Скажите, может ли Церковь в моем лице, как ее служителя, рассчитывать на них с вашей стороны? Или (внезапно переходя на низкие ноты) вы прислали за мной, чтобы спросить совета, а сами собираетесь поступать по-своему, скрывая гордыню и своеволие под личиной смирения?

Кэтрин с ужасом посмотрела на отца Фрэнсиса. Впервые этот покладистый священник показал ей, каким внушительным он может быть. Она была по-настоящему напугана и сказала, что надеется, что знает, как не подобает бросать вызов своему наставнику; она повергла свою волю к его ногам и будет слушаться его, как дитя, ибо таков ее долг.

— Теперь я снова узнаю свою дочь, — сказал он и протянул ей свою ужасную лапу, которую она очень смиренно поцеловала, и этот вопрос был решен к ее полному неудовольствию.

Вскоре после этого их обоих позвали к ужину; но когда они спускались, горничная Кейт отвела ее в сторону и сказала, что с ней хочет поговорить молодой человек.

— Молодой человек? — вскричала Кейт. — К черту молодых людей! Они только что навлекли на меня хороший нагоняй! Кто это, умоляю?

— Он мне незнаком.

— Возможно, он пришел с посланием от какого-нибудь дурака. Можешь привести его ко мне в холл и остаться с нами: кто знает, может, это вор.

Горничная вскоре вернулась в сопровождении мистера Томаса Лестера.

Этот юный достойник задержался на Скатчемси-Ноб, чтобы извлечь последнюю каплю удовольствия из ситуации, установив свою шляпу в десяти шагах и стреляя по ней из джентльменских пистолетов. Я отчаиваюсь передать любому рациональному читателю то удовлетворение, острое, хотя и мимолетное, которое это ему доставило; это было новое ощущение: из джентльменских ружей он стрелял много, но из дуэльных пистолетов — ни разу до этого светлого часа.

Теперь он пришел напомнить Кэтрин о своих денежных претензиях. К счастью для него, она была из тех, кому не нужно напоминать о своих обещаниях.

— О, это ты, дитя! — сказала она. — Что ж, я сдержу свое слово.

Затем она отпустила горничную, поднялась наверх и вскоре вернулась с двумя гинеями, кроной и тремя шиллингами в руке.

— Вот, — сказала она, улыбаясь, — мне жаль тебя, но это все деньги, что у меня есть в мире.

Глаза мальчика блеснули при виде монеты: он с голодной поспешностью запихнул серебро в карман; но при виде золота покачал головой.

— Боюсь я их, — сказал он, недоверчиво разглядывая их на ладони. — Это те самые друзья, из-за которых темными ночами перерезают горло. Сударыня, пожалуйста, попридержите их у себя, а давайте мне по шиллингу, когда я буду испытывать жажду.

— Нет, — сказала Кейт, — но не боишься ли ты, что я потрачу твои деньги, раз у меня не осталось своих?

Том, казалось, был поражен разумностью этого замечания и заколебался. Однако он решил рискнуть.

— Вы не похожи на ту, кто обманет беднягу, — сказал он; — к тому же, у вас скоро будут свои лишние деньги, я знаю.

Кейт широко открыла глаза.

— О, неужели! — сказала она. — И позволь узнать, откуда тебе это известно?

Мистер Лестер одарил ее многозначительным подмигиванием. Он дал ей мгновение, чтобы переварить это, а затем сказал почти шепотом:

— Подслушивал благородных господ на Скатчемси-Ноб, после того как вы ушли домой, сударыня.

Кейт была раздражена.

— Что! Они, должно быть, болтают, как только кто-то поворачивается к ним спиной! Еще говорят о женских языках! И что же они сказали, хотелось бы мне знать?

— Речь шла о пари, знаете ли.

— Пари? О, это меня не касается.

— Да нет, касается. Ведь это на вас они держали пари. Похоже, старый вояка и сквайр Хаммерсли поставили три гинеи против одной, что вы проговоритесь, кто из них двоих вам больше по душе.

Щеки Кейт теперь горели как огонь; но ее деликатность пересилила любопытство, и она не стала задавать больше вопросов. Конечно, юному сорванцу они были не нужны; он был прирожденным болтуном и продолжал рассказывать ей, что, как только она ушла, сквайр Хаммерсли взял гинею, предложил ее старому солдату и сказал, что тот выиграл, и старый солдат положил ее в карман. Но после этого, каким-то образом, сквайр Хаммерсли обмолвился, что фаворитом является мистер Невилл.

— Тогда, — продолжал мистер Лестер, — что делает старый вояка, как не вытаскивает гинею снова и говорит:

— «Вы должны забрать это обратно; пари не выиграно: ибо вы думаете, что это Невилл; а я думаю, что это Гонт».

— Ну и принялись они спорить и нести всякую чепуху.

— Несомненно, наглые вмешатели! Можешь вспомнить хоть что-то из их вздора? — хотя, ручаюсь, это не стоит того, чтобы помнить.

— Дайте-ка подумать. Ну, сквайр Хаммерсли сказал, что вы признались, будто видели сквайра Невилла во сне, — и это знак любви, сказал он; к тому же вы приняли его сторону против другого. А старый вояка сказал, что вы назвали сквайра Гонта «Гриффитом»; и он строил догадки на этом. О, и он сказал, что вы велели вернуть лошадей, чтобы угодить нашему сквайру. Говорит:

— «Вы должны смотреть на то, что леди сделала; не обращайте внимания на то, что она сказала. Ведь их милые губки созданы только для того, чтобы целовать нас и обманывать», — говорит этот старый вояка.

— Я... я... А что сказали вы, сэр? — ибо полагаю, ваш язык не бездействовал.

— О, я? Я не давал им знать, что подслушиваю, иначе они бы вмиг сговорились задать мне трепку. К тому же мне не нужно было ломать голову; мне оставалось только спросить вас напрямик. Вы мне скажете, я знаю. Кто это, сударыня? Я, конечно, за Гонта. Увы, сударыня, — тараторил этот бойкий юноша, — вы ведь не будете так жестоки, чтобы отшить моего сквайра, а ведь он сегодня получил пулю в свое тело из любви к вам.

Кейт вздрогнула и с удивлением посмотрела на него.

— О, — сказала она, — пулю! Они подрались снова, как только я повернулась к ним спиной? Трусы!

И она начала дрожать.

— Нет, нет, — сказал Том, — это случилось еще до того, как вы подошли. Не помните тот одиночный выстрел, пока мы взбирались на холм? Ну, это сквайр Гонт получил его в руку в тот раз.

— О!

— Но я скажу, разве наш человек не был храбрецом? Ни разу не показал, что ранен, пока вы были там; но как только вы ушли, они вырезали из него пулю, и я видел это.

— Ах! — ах!

— Доктор берет свой нож — такой острый и блестящий! — режет ему руку без лишних слов, словно цыпленка разделывает, — кровь так и брызнула, знатная такая.

— О, довольно! Довольно! Жестокий мальчишка! Как ты мог смотреть на это?

И Кейт закрыла лицо обеими руками.

— Ну, это ведь не мою кожу резали, а сквайр Гонт ни разу не вскрикнул; правда, поморщился и стиснул зубы; но все было кончено через минуту, и пуля у него в руке.

— «Это для моей жены, — говорит он, — если она у меня когда-нибудь будет», — и кладет ее в карман.

— Что с вами, сударыня, вы белее своей сорочки!

— Нет, нет! Он не упал в обморок, бедняга?

— Еще чего! С чего бы ему падать в обморок?

— Тогда почему мне так дурно, даже когда я слышу об этом?

— Потому что у вас нет желудка, — презрительно сказал мальчик. — Ваша храбрость, я думаю, лишь на поверхности кожи. Однако я рад, что вы сочувствуете нашему сквайру из-за пули; так что теперь я надеюсь, вы выйдете за него, а сквайра Невилла отшьете. Тогда мы с вами станем своего рода родней: отец сквайра Гонта был моим отцом. Это заставляет вас таращиться, сударыня. Ну, все люди это знают. Посмотрите на эту маленькую родинку у меня на лбу. У сквайра Гонта есть такая же.

В этот критический момент своего аргумента он внезапно уловил личную выгоду; он мгновенно прекратил свою адвокатуру в пользу сквайра Гонта и стал до смешного беспристрастным.

— Ну, сударыня, выходите за кого хотите, — сказал он с возвышенным безразличием; — только за кого бы вы ни вышли, умоляю, замолвите словечко за меня, чтобы я стал его егерем. Я бы предпочел быть егерем вашего мужа, чем королем Англии.

Он продолжал с огромным красноречием перечислять свои достоинства для этой конфиденциальной должности, когда леди прервала его и велела идти ужинать на кухню, ибо она нужна в другом месте. Он отвесил поклон и загрохотал прочь своими подбитыми гвоздями башмаками.

Кейт подошла к окну в холле, открыла его и позволила холодному воздуху обдуть свое лицо.

Ее сердце было тронуто, а грудь наполнилась жалостью к ее старому возлюбленному.

Как же она была сурова. Она приняла сторону Невилла против раненого человека. И она подумала о том, как печально и терпеливо он подчинился ее решению — и все это время с пулей в своей бедной руке.

Ее нежная грудь вздымалась и вздымалась, и потекли слезы.

Она робко вошла в столовую, ожидая каких-либо комментариев по поводу своего невежливого отсутствия. Вместо этого и ее отец, и ее наставник почтительно встали и встретили ее добрыми и ласковыми взглядами. Затем они стали предлагать ей то одно, то другое и были удивительно внимательны и добры. Она видела, что находится на хорошем счету. Это порадовало ее; но она, по обыкновению своего пола, тихо наблюдала, чтобы узнать, в чем дело. И она недолго оставалась в неведении. Были сделаны замечания, которые задели ее, хотя ни одно из них не было адресовано ей.

Отец Фрэнсис произнес небольшую проповедь о послушании и сказал, как это прекрасно, когда рвение — добродетель, не слишком распространенная в наши выродившиеся времена, — смягчается смирением и подчиняется духовному совету и авторитету.

Мистер Пейтон не касался общих тем такого рода; его речь была светской: она шла о Невиллс-Кросс, Невиллс-Корт и баронетстве; и он показал Фрэнсису, как и почему этот титул рано или поздно должен перейти к Джорджу Невиллу и наследникам его тела.

Фрэнсис некоторое время поддерживал эту тему, но быстро переключился на то, что можно назвать сопутствующей темой. Он описал Кейт восхитительное место в поместье Невиллов, где могла бы быть построена и наделена средствами женская обитель любой доброй католической леди, обладающей рвением и влиянием на владельца поместья и лорда-лейтенанта графства.

— Это место на три четверти остров (ибо река Уэй любовно огибает его), но защищено лесистыми склонами, которые удерживают северные и восточные ветры: скрытое и благодатное место, какое предки Церкви обычно выбирали для своих сельских аббатств, чьи руины до сих пор напоминают нам о благочестивых и славных днях минувшего. Форель и лосось подплывают прямо к порогу; боярышник и жимолость там так же распространены, как сорняки в некоторых местах; два широких дуба стоят на бархатной траве и звенят от пения птиц. Место по своей природе сладкое, спокойное и святое — хорошее для благочестивых упражнений и небесного созерцания: там, мне кажется, если будет на то воля Божья, чтобы я дожил до старости, я хотел бы закончить свои дни в мире с Небом и со всем человечеством.

Кейт была глубоко тронута этой картиной, и ее сложенные руки и блестящие глаза показывали, какой славой и восторгом для нее было бы построить монастырь в столь прекрасном месте. Но ее слова были расплывчаты. «Как мило! Как мило!» — вот и все, на что она решилась. Ибо после того, что только что рассказал ей Том Лестер, она едва знала, что сказать, о чем думать или что делать; она чувствовала, что стала просто марионеткой, которую тянут то в одну, то в другую сторону.

Одно теперь казалось ей довольно ясным: отец Фрэнсис не хотел, чтобы она выбирала между двумя своими возлюбленными; он был достаточно добр, чтобы избавить ее от этой трудности, выбрав за нее. Она должна была выйти замуж за Невилла.

Она удалилась на покой сразу после ужина; ибо была совершенно измотана. И в тот момент, когда она встала, чтобы уйти, ее отец подскочил и с новой энергией зажег для нее свечу, поцеловал ее в щеку и прошептал на ухо:

— Спокойной ночи, леди Невилл!

ГЛАВА VIII.

Из-за дневного волнения, сладкого уединенного монастыря в душе, пули в груди и звона в ушах, который звучал очень похоже на «Леди Невилл! Леди Невилл! Леди Невилл!», Кейт провела беспокойную ночь и проснулась с сильной головной болью.

Она послала горничную извиниться за то, что не сможет поехать в Болтон-холл. Но в ответ ей сообщили, что карета была подготовлена специально для нее; так что она должна быть добра стряхнуть с себя болезнь и ехать; воздух принесет ей гораздо больше пользы, чем лежание в постели.

После этого она оделась в свое черное шелковое платье и спустилась вниз, выглядя бледной и вялой, но все еще достаточно прекрасной, чтобы выполнить то, что в наш век ханжества, полагаю, мы назвали бы «ее миссией»: videlicet, натравливать честных людей друг на друга.

В половине девятого карета подъехала к парадному входу. Ее кузов, весь блистающий гербами Пейтонов и пятнами ржавой позолоты, чрезвычайно сильно раскачивался на длинных кожаных ремнях вместо пружин; а передние колеса были на милю дальше от задних, более или менее. Претенциозная и ужасная машина; запряженная четырьмя лошадьми; только то, что две из них были пони, нарушало симметрию и величественную красоту процессии. Старый Джо правил коренными; его мальчик ехал на пристяжных и время от времени слезал и пинал их в подреберье или колол кольями, чтобы разбудить их пыл. Таким образом поощряемые и стимулируемые, они развивали среднюю скорость четыре с половиной мили в час, несмотря на снег, и прибыли в Болтон как раз вовремя. У сторожки Фрэнсис вышел и засел в засаде — но лишь на время. Он не считал ортодоксальным присутствовать на религиозной церемонии своих протестантских друзей — и не считал здравым смыслом поворачиваться спиной к их обеду.

Карета остановилась у дверей холла. Они были широко открыты, а холл был заполнен слугами, мужчинами и женщинами, в черном. Посредине, между этими двумя рядами, стоял Гриффит Гонт с непокрытой головой, чтобы приветствовать гостей. Его рука была на перевязи. Всех остальных он принял посреди холла; но к Кейт и ее отцу он вышел навстречу к самому порогу. Он низко и почтительно поклонился, затем подал левую руку Кейт, чтобы проводить ее, по формальному обычаю того времени. Вид его руки на перевязи поразил и взволновал ее; и когда он в тот же момент подал ей руку, она сжала ее, или, вернее, нервно стиснула, и ей хотелось сказать что-то доброе и женственное: но отец был совсем рядом, и она побоялась сказать что-то слишком доброе, если вообще что-то скажет; поэтому Гриффит получил лишь легкое нервное пожатие. Но это было больше, чем он ожидал, и вызвало у него трепет восторга; его карие глаза ответили целым томом, и, подняв ее руку в воздух до уровня уха и держась на невероятном расстоянии, он торжественно повел ее в комнату, где были другие дамы, и оставил ее там с глубоким поклоном.

Пейтоны были почти последними ожидаемыми лицами; и вскоре после их прибытия сформировалась похоронная процессия. Эта часть была полностью организована распорядителем похорон. Чудовищный обычай запрещать дамам следовать за своими покойниками еще не пришел в голову даже идиотам этой нации, и мистер Пейтон с дочерью были помещены во вторую карету. В первой находился Гриффит Гонт один, как главный плакальщик. Но Пейтоны были не одни: поскольку других родственников покойного не было, распорядитель посадил мистера Невилла с Пейтонами, потому что он был наследником баронетства.

Кейт была очень поражена и удивлена, увидев его выходящим в холл. Но когда он вошел в карету, она тепло приветствовала его.

— О, я так рада видеть вас здесь! — сказала она.

— Подумайте, каков должен быть мой восторг от встречи с вами, — сказал он.

Она покраснела и перевела разговор.

— Я имею в виду, что ваш приход сюда дает мне добрую надежду, что больше не будет никаких бед.

Затем она понизила голос и умоляла его ни в коем случае не рассказывать папе о ее поездке на Скатчемси-Ноб.

— Ни слова, — сказал Джордж.

Он знал преимущество обладания секретом вместе с прекрасной леди. Он принялся шептать ей на ухо что-то очень теплое: она выслушала часть этого; но затем запротестовала и сказала:

— Разве вам не стыдно так себя вести на похоронах? О, умоляю, оставьте комплименты на минуту и подумайте о своем конце.

Он принял это предложение, как, впрочем, и все от нее, благосклонно; и придал своему лицу подобающую серьезность.

Вскоре после этого они прибыли в церковь и похоронили покойного в семейном склепе.

Люди, которые не опечалены смертью, всегда склонны болтать, возвращаясь с похорон. Кейт теперь сама заговорила с Невиллом и спросила, говорил ли он со своим хозяином. Он сказал да, и, более того, пришел к ясному пониманию с ним.

— Мы согласились, что нет смысла сражаться за вас. Я сказал, что если один из нас двоих убьет другого, не следует, что вы выйдете замуж за выжившего.

— Я выйду замуж за негодяя! — сказала Кейт. — Я буду презирать его и уйду в монастырь, несмотря на всех вас, и закончу свои дни, молясь за душу убитого.

— Ни один из нас не стоит всего этого, — предположил Невилл с акцентом убежденности.

— Это точно, — сухо ответила леди; — так что, пожалуйста, не делайте этого.

Он попросил ее успокоиться: они оба согласились попытаться завоевать ее мирными искусствами.

— Тогда жизнь моя будет прекрасна!

— Ну, я думаю, будет, пока вы не решите.

— Я могла бы легко решить, если бы не причинение боли — кому-то.

— О, вы не можете этому помочь. Моя милая госпожа, вы не первая, кому пришлось выбирать между двумя достойными людьми. Ибо, по правде говоря, мне тоже нечего сказать против моего соперника. Я знаю его лучше, чем раньше: он очень достойный джентльмен, хотя и чертовски мешает мне.

— И вы очень благородны, раз говорите так.

— А вы одна из тех, кто делает мужчину благородным: я чувствую, что мелкие уловки — не способ завоевать вас, и я презираю их. Милая госпожа Кейт, я обожаю вас! Вы лучшая и благороднейшая, а также прекраснейшая из женщин!

— О, тише, мистер Невилл! Я создание из глины — и вы тоже — и оба мы возвращаемся с похорон. Подумайте об этом.

Здесь их прервал мистер Пейтон, попросив Кейт одолжить ему шиллинг для конюха. Кейт ответила вслух, что оставила кошелек дома, затем прошептала ему на ухо, что у нее нет ни шиллинга в мире: и это было сущая правда; ибо все ее маленькое состояние теперь принадлежало Тому Лестеру. С этим они достигли Холла, и кокетливая Кейт ускользнула от Невилла и Гонта и оказалась среди своих подруг. Там ее язык работал так же быстро, как у ее соседок, хотя она только что вернулась с похорон.

Но вскоре всех дам и джентльменов пригласили на чтение завещания.

И теперь случай, который до сих пор благоволил Невиллу, бросив его в одну карету с Кейт, дал шанс Гонту. Он нашел ее на мгновение одну у оконного проема. Он воспользовался возможностью и спросил ее, может ли он сказать слово ей на ухо?

— Какой вопрос! — весело сказала она; и в следующее мгновение они остались в проеме одни.

— Кейт, — поспешно сказал он, — через несколько минут, я полагаю, я стану хозяином этого места. А ведь вы однажды сказали мне, что предпочли бы быть аббатисой или монахиней, чем выйти за меня замуж.

— Сказала? — ответила Кейт. — Какая разумная речь! Но беда в том, что я никогда не бываю долго в одном мнении.

— Ну, — ответил Гриффит, — я думаю обо всем, что слетает с ваших уст, и ваша воля — моя; только ради жалости не выходите замуж ни за кого, кроме меня. Вы знаете меня так давно; ну, вы уже знаете худшее во мне к этому времени; а вы видели только внешнюю сторону его.

— Клевета! Это то, что вы хотели мне сказать? — спросила Кейт, внезапно замирая.

— Нет, нет; речь шла об аббатстве. Я обнаружил, что вы можете быть аббатисой, не запираясь и не разбивая чье-то сердце. Способ в том, что вы строите монастырь в Ирландии и наделяете его средствами; а затем посылаете монахиню управлять им под вашим началом. Благослови вас Бог, вы можете сделать все что угодно с деньгами; а у меня будет достаточно денег, прежде чем день закончится. Конечно, я намеревался построить псарню и держать гончих, а вы знаете, что это стоит хороших денег: но мы не могли бы содержать и псарню, и аббатство; так что теперь английская псарня идет под снос, а ирландское аббатство — вверх.

— Но вы протестантский джентльмен. Вы не могли бы основать женский монастырь.

— Но моя жена могла бы. Какое дело кому до того, что она делает со своими деньгами?

— С вашими деньгами, вы хотите сказать.

— Нет, с ее, когда я отдаю их ей от всего сердца.

— Ну, вы меня удивляете, — задумчиво сказала Кейт. — Скажите мне теперь, кто вложил вам в голову подкупать бедную девушку таким отвратительным способом?

— Кто вложил мне в голову? — сказал Гриффит, выглядя довольно озадаченным; — ну, я полагаю, мое сердце вложило это мне в голову.

Кейт очень мило улыбнулась на этот ответ, и дикая надежда пронзила Гриффита, что, возможно, ее можно склонить к условиям.

Но в этот критический момент был объявлен адвокат из Лондона, и Гриффит, как хозяин дома, был вынужден рассадить компанию. Он выглядел горько разочарованным из-за прерывания, но сделал хорошую мину при плохой игре, велел принести еще стульев и проследил, чтобы все расселись, начиная с Кейт и других дам.

Комната была просторной, и вся компания сидела в форме подковы.

Лондонский адвокат был представлен Гриффитом, поклонился в короткой, деловой манере, сел в вышеупомянутую подкову и начал читать завещание вслух.

Это был длинный документ, и нет никакой выгоды повторять каждую его строку. Я выберу пункт здесь и там.

— Я, Септимус Чарльтон, из замка Херншоу и Болтон-Грейндж, в графстве Камберленд, эсквайр, будучи в здравом уме, памяти и понимании — слава Богу, — составляю это мое последнее завещание следующим образом:

— Во-первых, я вверяю свою душу Богу, который дал ее, а мое тело — земле, из которой оно вышло. Я желаю, чтобы мои душеприказчики оплатили мои похоронные и завещательные расходы, мои справедливые долги и нижеуказанные легаты из моего личного имущества.

Затем последовали несколько легатов по пятьдесят и сто гиней; затем несколько небольших легатов, таких как следующие:

— Моему другу Эдварду Пейтону, из Пейтон-холла, эсквайру, десять гиней на покупку траурного кольца.

— Достопочтенным джентльменам и дамам, которые будут сопровождать мое тело к могиле, по десять гиней каждому на покупку траурного кольца.