«Полное собрание сочинений Чарльза Дадли Уорнера»

— Вам не нужно так волноваться, — сказал мистер Кинг. — Никто не говорил, что это не банально и, если хотите, вызывающе вульгарно, и если вам угодно считать это представительным для определенной стадии национальной культуры, надеюсь, не нужно напоминать вам, что Соединенные Штаты могут превзойти любой другой народ в любом направлении, в котором они решат развиваться. Вы признаете это, когда увидите достаточно курортов.

После этой защиты места мистер Кинг признал, что мистеру Форбсу может быть трудно найти что-то живописное для наброска. Какие фигуры, право! Как будто люди обязаны быть статными или живописными ради странствующего художника! — Я мог бы нарисовать дерево, — проворчал мистер Форбс, — или груду досок; но эти хижины!

Когда они отошли подальше от киосков и купален, мистер Кинг увидел вдалеке двух дам. Не было сомнений, кто одна из них — легкая походка, грация движений. Ни одной такой фигуры не было видно весь день. Художник быстро это заметил. Вскоре они догнали их и обнаружили сидящими на скамейке, глядящими на остров Бригантин, низкую песчаную дюну с несколькими домами и парой деревьев на фоне неба, самый приятный объект в поле зрения.

Миссис Бенсон не скрывала удовольствия, которое она испытала, снова увидев мистера Кинга, и была рада познакомиться с его другом; и, по правде говоря, мисс Айрин оказала ему очень радушный прием.

— Я почти смертельно устала, — сказала миссис Бенсон, когда они все сели. — Но этот воздух идет мне на пользу. Вам не нравится Атлантик-Сити?

— Мне он нравится больше, чем сначала. Если замечание предназначалось Айрин, она не обратила на него внимания, будучи поглощенной объяснением мистеру Форбсу, почему она предпочитает пустынный конец променада.

— Это место, к которому привыкаешь. Полагаю, оно не по душе Айрин и отцу; но мне нравится воздух — после Юга. Говорят, мы должны увидеть его в августе, когда здесь будет вся Филадельфия.

— Думаю, здесь может быть очень оживленно.

— Да; но это совместное купание. Не думаю, что мне бы это понравилось. Мы не привыкли к таким вещам в Огайо.

— Нет? Огайо больше похож на Францию, я полагаю?

— На Францию! — воскликнула пожилая леди, глядя на него с изумлением. — На Францию! Да ведь Франция — самое порочное место в мире.

— Несомненно, это так, миссис Бенсон. Но на морских курортах полы купаются раздельно.

— Ну, вот как! Полагаю, им приходится делать это там.

— Да; чем старше становятся нации, тем более самосознательными они становятся.

— Не верю, несмотря на все ваши слова, мистер Кинг, что у французов больше совести, чем у нас.

— И я тоже, миссис Бенсон. Я лишь пытался сказать, что они уделяют больше внимания внешним приличиям.

— Ну, меня воспитали так, что одно дело казаться, а другое — быть, — сказала миссис Бенсон, как бы закрывая тему. — Так ваш друг художник? Он пишет картины? Он пишет портреты? Прошлой зимой в Сайрусвилле был художник, который писал портреты, но Айрин не позволила ему писать ее. Я рада, что мы встретили мистера Форбса. Я всегда хотела иметь...

— О, мама, — воскликнула Айрин, которая, казалось, всегда держала одно ухо открытым для разговоров матери, — я только что говорила мистеру Форбсу, что ему стоит посмотреть художественные выставки в другом конце променада и картины людей, которые приезжают сюда в августе. Вы отдохнули?

Компания двинулась дальше, и мистер Кинг, движением, которое показалось ему более естественным, чем мистеру Форбсу, пошел рядом с Айрин, и они заговорили о весенней поездке на Юг.

— Да, мы получили удовольствие от выставки, но я не уверена, что не получила бы больше удовольствия от Нового Орлеана без выставки. Она отняла так много времени. Нет ничего утомительнее выставки. Но Новый Орлеан был очарователен. Не знаю почему, ведь это самый плоский, грязный, сырой город в мире; но он очарователен. Может быть, дело в людях, или в его французском духе, или в полуразрушенном, живописном старом креольском квартале, или в розах; я не предполагала, что в мире столько роз; город был просто увит и утопал в них. А вы его не видели?

— Нет; я бывал на выставках и подумал, что предпочел бы увидеть Новый Орлеан сам по себе в другой раз. Вы нашли людей гостеприимными?

— Ну, они были не просто гостеприимны; это, конечно, было, ведь у отца были рекомендательные письма к некоторым ведущим людям; но это была общая атмосфера дружелюбия и добродушия повсюду, приятности — это шло рука об руку с розами и легкой жизнью. Вы не чувствовали себя все время в напряжении. Не думаю, что они лучше наших людей, и я не сомневаюсь, что через некоторое время мне бы многого там не хватало — определенного тонуса и цели в жизни. Но, знаете, иногда приятно быть с людьми, у которых нет столько углов, сколько у наших. Но вы поехали на юг из Форт-Монро?

— Да; я поехал во Флориду.

— О, это должно быть восхитительная страна!

— Да, это очень восхитительная земля, или будет такой, когда ее закончат. Сейчас ей нужна реклама. Ей нужно, чтобы кто-то обратил на нее внимание. Скромные северяне, которые захватили ее и разметили все на городские участки, кажется, хотят оставить все себе.

— Что вы имеете в виду под «закончат»?

— Ну, штат достаточно большой, и значительная его часть имеет хороший фундамент. Что ему нужно, так это застройка. Здесь полно воды и песка, корней пальметто и пальм, болот и совершенно удивительной растительности из лиан, растений и цветов. Что ему нужно, так это земля — по крайней мере, то, что янки называют землей. Но дело движется. Большая часть штата ниже Джексонвилла уже находится на десять-пятнадцать футов выше уровня океана.

— Но это такое место для инвалидов!

— Да, это место для инвалидов. Там два типа людей — инвалиды и спекулянты. Тысячи людей на суровом Севере, и особенно на Северо-Западе, не могут жить зимой нигде, кроме Флориды. Это большое благо для этой страны — иметь такой санаторий. Как я сказал, все, что ему нужно, — это застройка, и тогда он не будет таким монотонным и малярийным.

— Но у меня было такое другое представление о нем!

— Ну, ваше представление, вероятно, верно. Нельзя воздать должное месту, описывая его буквально. Большинство людей очарованы Флоридой: факт в том, что все предпочтительнее нашего северного климата с февраля по май.

— И вы не купили апельсиновую плантацию или город?

— Нет; я был разочарован. Почти каждый может иметь город, если возьмет лодку и отправится куда-нибудь с геодезистом и составит карту.

Правда в том — автор узнал это от майора Блифилла, который управляет маленьким пароходом на одном из внутренних ручьев, где аллигаторы все еще достаточно многочисленны, чтобы быть развлечением, — что мистер Кинг, без сомнения, сам был малярийным, когда плавал по Флориде. Блифилл говорит, что он оскорбил целую лодку людей однажды, когда они плыли вверх по Сент-Джонсу. Вероятно, он устал от воды, и болот, и воды, и корявых деревьев, и воды. Капитан стоял на носу, распространяясь перед толпой слушателей о плодородии почвы и целебности климата. Он сам купил участок земли где-то там за двести долларов, расчистил его, посадил апельсиновые деревья, и теперь тысячи не купили бы его. И мистер Кинг, который внимательно слушал, наконец присоединился к вопрошающим и сказал: — Капитан, какова средняя цена земли в этой части Флориды за... галлон?

Они подошли к киоскам, и миссис Бенсон показывала художнику раковины, груды раковин и другие диковинные морские изделия, в которых, как говорят, можно услышать шум океана, когда они находятся за сотни миль от моря. Это была милая мысль, сказал мистер Форбс, и он восхищался открытыми раковинами, которые были раскрашены изнутри — раскрашены в яркие синие и зеленые цвета, с мазками белых парусов и маяком, или лодкой с решительной молодой женщиной с обнаженными руками, отправляющей свою лодку мчаться по волнам высотой с гору.

— Да, — сказал художник, — какую радость эти произведения искусства доставят маленьким гостиным в деревне, когда их поставят вместе с другими раковинами на этажерку в углу! Эти раковины всегда напоминали мне о миссионерах и деле язычников; но когда я увижу их теперь, я буду думать об Атлантик-Сити.

— Но характерные вещи здесь, — прервала Айрин, — это фотографии, тиротипы. Посмотреть на них так же хорошо, как остаться здесь, чтобы увидеть людей, когда они приедут.

— Да, — ответил мистер Кинг, — думаю, искусство не может пойти дальше в этом направлении.

Если здесь не было миль таких витрин с тиротипами, то были по крайней мере акры их. Иногда мгновенная фотография давала живую картину пляжа, когда вода была полна купальщиков — мужчин, женщин, детей в самых необычных костюмах, раскрывающих или деформирующих человеческую фигуру, — все барахтались в прибое. Но большинство снимков были сделаны на суше, отдельных лиц, пар и групп в купальных костюмах. Пожалуй, такую необыкновенную коллекцию человечества нельзя увидеть больше нигде в мире, такое единообразие одного удручающего типа, сведенного к последнему анализу пляжным туалетом. Иногда это был молодой человек и девушка, переданные потомству в нарядах, которые вызвали бы их арест на улице, сентиментально возлежащие на холщовой скале. Снова это была дева с распущенными волосами, поднятыми сцепленными руками, глазами, устремленными вверх, на вершине утеса, у подножия которого волны разбивались в пену. Или это была та же статная дева, или другая, столь же хорошая, в лодке, которая стояла на носу, гребущая через прибой одним веслом и вытаскивающая тонущего мужчину (тоже в купальном костюме) в лодку свободной рукой. Легенда гласила: «Спасен». Никогда прежде молодыми женщинами не проявлялось такого героизма в таком облачении, как было показано в этих редких произведениях искусства.

Когда они возвращались в отель по песчаной авеню, застроенной домами в стиле лобзиковой архитектуры, мисс Бенсон указала им на некоторые вещи, которые, по ее словам, ее очень тронули. На песчаных участках перед каждым домом обычно был небольшой продолговатый холмик, обложенный по краям камнями, или, когда можно было позволить себе что-то более художественное, раковинами. На каждой из этих маленьких могил был цветок, болезненная герань, или скромный бархатец, или какой-то другой цветочный знак привязанности.

Мистер Форбс сказал, что никогда раньше не был на курорте, где хоронят летних постояльцев во дворе. Миссис Бенсон не любила шуток на такие темы, и мистер Кинг перевел разговор, заметив, что эти кажущиеся мелочи на самом деле очень важны в наши дни, и достал из кармана экземпляр городской газеты «Летняя морская песня» и прочитал несколько главных заметок: «С., наш глаз на вас». «Слоуперы приехали в свой коттедж на улице Q и приехали, чтобы остаться». «Мистер Э. П. Борум покрасил свои крыльцо». «Бархатец мистера Диффендорфера в цвету». И так далее, и так далее. Это был, вероятно, тот самый бархатец, на который они смотрели.

Самое яркое впечатление, однако, произведенное на посетителя этой прогулкой, было впечатление от краски. Казалось нереальным, что в мире может быть столько краски и столько кричащих цветов. Но это перестало быть сном, и они вернулись в жесткий, практичный мир, когда, повернув за угол, Айрин указала на свою любимую вывеску:

Сайлас Лэпхэм, минеральная краска. Филиал.

Художник сказал через пару дней после этого утра, что с него хватит. — Конечно, — добавил он, — мне доставляет большое удовольствие сидеть и разговаривать с миссис Бенсон, пока вы с этой хорошенькой девушкой весь вечер ходите взад-вперед по веранде; но я легко довольствуюсь, и двух вечеров мне хватило.

Так что, как бы мистер Кинг ни был очарован Атлантик-Сити и как бы он ни сожалел, что не дождался прибытия оригиналов тиротипов, он уступил беспокойству художника по поводу других сцен; но не раньше, чем внушил миссис Бенсон представление о прелестях Ньюпорта в июле.

III

КАТСКИЛЛСКИЕ ГОРЫ Вид на Катскиллские горы из одного гостеприимного особняка на восточной стороне Гудзона лучше, чем любой вид с тех восхитительных холмов. Художник сказал это однажды утром в конце июня, и мистер Кинг согласился с ним, как с фактом, но не стал философствовать об этом, поскольку предвкушение всегда лучше реализации; и когда мистер Форбс продолжил, сказав, что восхождение на гору во многом похоже на брак — мир, скорее всего, будет выглядеть немного плоским, как только эта лазурная высота будет достигнута, — мистер Кинг лишь заметил, что это низкий взгляд на предмет, но признался, что неразумно ожидать, что какой-либо рациональный объект может выполнить или даже приблизиться к обещанию, которое дает такой изысканный вид, как тот, что перед ними.

Друзья стояли там, где Катскиллские холмы лежали перед ними эшелонами по направлению к реке, хребты накладывались друг на друга и отступали вдаль, градация линий, проведенных наиболее художественно, еще более утонченная оттенками фиолетового, которые всегда производят на созерцательный ум эффект либо религиозного возвышения, либо разжигания чувства, которое у молодых сродни эмоции любви. Пока художник делал наброски этих очертаний, а мистер Кинг извлекал не знаю какие предзнаменования надежды из этих пурпурных высот, молодая леди, сидевшая на камне неподалеку — молодая леди, только что переступающая границу женственности, — также устремила свои глаза на эти мечтательные дали, с тем взглядом, который мы все так хорошо знаем, выдающим то застенчивое ожидание жизни, которое не признано, ту склонность к девичьим грезам, которую было бы жестоко толковать буквально. В этот момент она интереснее, чем Катскиллские горы — каштановые волосы, большие глаза, не осознающие ничего, кроме самой естественной эмоции, статная талия, только начинающая откликаться на зов будущего — жаль, что мы никогда больше ее не увидим и что она не имеет никакого отношения к нашему путешествию. У нее тоже будет свой роман; судьба встретит ее на пути однажды и заставит ее чистое сердце бешено биться, и она узнает, что означают эти пурпурные дали. Счастье, трагедия, мука — кто может сказать, что ее ждет? Я не могу не чувствовать глубокой печали от встречи с ней таким случайным образом и того, что никогда больше ее не увижу. Кто говорит, что мир не полон романтики, пафоса и сожаления, когда мы идем по нему своим повседневным путем? Вы встречаете ее на железнодорожной станции; это трепет вуали, блеск алой птицы, поднятие пары глаз — она ушла; она входит в гостиную, останавливается на мгновение и отворачивается; она смотрит из окна, когда вы проходите мимо — это лишь взгляд из вечности; она стоит секунду на скале, глядя в сторону моря; она проходит мимо вас у церковной двери — это все? Обнаружено, что можно делать мгновенные фотографии. Их делают все время; некоторые из них никогда не проявляются, но я полагаю, что эти впечатления все там, на чувствительной пластине, и что пластина постоянно подвергается воздействию впечатлений. Жаль, что мир так полон этих непроявленных знаний о людях, которых стоит знать, и дружбе, которую стоит завести.

Комфорт оставления некоторых вещей воображению был внушен нашим путешественникам, когда они покинули узкоколейную железную дорогу на горной станции и присоединились к другим туристам, сев в двухлошадную повозку, чтобы устало тащиться вверх по холму через лес. Подъем был бы более терпимым, если бы в лесу были прорублены просеки, чтобы открывать виды по пути; как было, монотонность подъема вверх скрашивалась только обществом пассажиров. Там были две яркие маленькие девочки, отправившиеся на каникулы со своим западным дядей, крупным, добродушным человеком с бриллиантовой булавкой, и его болтливым сыном, мальчиком примерно возраста своих маленьких кузин, которого он постоянно донимал своим грубым и доминирующим поведением. Мальчик был продуктом, который отчаялась произвести вся Европа, и наши путешественники находили в нем большое удовольствие как в воплощении американской «бойкости». Он вел весь разговор, имел уверенные мнения обо всем, легко подавлял своего почтительного папу и радовал других пассажиров своим самодостаточным, всезнающим видом. От мальчика, который путешествовал по Калифорнии и видел Альпы, нельзя было ожидать, что эта скромная гора может доставить много развлечений, и он не пытался скрыть своего презрения к ней. Когда дилижанс достиг дома Рипа Ван Винкля на полпути, застенчивые школьницы были готовы предаться небольшому сентиментализму по поводу старой легенды, но мальчик, который скрывал свое незнание романа Ирвинга, пока его кузины не пролепетали его контуры, не собирался попадаться на такую чепуху, и хотя он был немного ошеломлен коттеджем самого Рипа и видом пещеры над ним, которая помечена как то самое место, где бродяга взял свой долгий сон, он попытался запугать служителя и бармена в хижине и открыто выставлял напоказ свое недоверие, пока бармен не показал ему длинный пучок волос Рипа, который висел как скальп на гвозде, и ржавый ствол и приклад мушкета. Хижина, действительно, полна старых ружей, пистолетов, прядей волос, пуговиц, патронташей, пуль, ножей и других несомненных реликвий Рипа и Революции. Эта хижина, с ее удобствами для утоления жажды в жаркий день, которые Рип оценил бы, которой более ста лет согласно информации, полученной на месте, на самом деле неизвестной древности, старые доски и бревна, из которых она построена, были привезены из Горного дома около сорока лет назад.

Старый Горный дом, стоящий на своем выступе скалы, с которого открывается вид на карту значительной части Нью-Йорка и Новой Англии, с озером позади и высотами с каждой стороны, которые предлагают очаровательные прогулки тем, кто задумывается о видах природы или брака, несколько потерял свое значение с тех пор, как обширный Катскиллский регион стал известен миру. Поколение назад он был центром притяжения, и считалось, что поездка в Катскилл — это поездка туда. Поколения искателей бессмертия высекли свои имена на каменной платформе, и тот, кто сидит там сейчас, начинает размышлять о суетности человеческой природы и скоротечности моды. Теперь Нью-Йорк обнаружил, что у него есть очень удобная большая горная площадка для отдыха; железные дороги и отличные дороги прорезали ее, разнообразные красоты скал, ущелий и очаровательных уголков раскрыты, отличные отели, способные принять тысячу гостей, расположены на высотах и склонах, открывающих виды как на горы, так и на низменности, большие и малые пансионаты теснятся в высоких долинах и на склонах холмов, и коттеджи с каждым годом все гуще усеивают дикий регион. Год за годом эти удобства будут увеличиваться, новые дороги вокруг ущелий откроют более очаровательные виды, и не исключено, что вид американца, известный как «летний постоялец», получит свое высшее развитие и апофеоз в этих горах.

Тем не менее, мистер Кинг не был лишен интереса к обновлению своих воспоминаний о старом доме. Он мог вспомнить без труда, а также без эмоций теперь, сцену на этой верхней веранде и лунную ночь давным-давно, и он не сомневался, что мог бы найти ее имя, вырезанное на буке в лесу неподалеку; но искать его было бесполезно, ибо ее имя было изменено. Место было, действительно, полно воспоминаний, но все они были смягчены и приглушены атмосферой внутри, которая произвела на него впечатление выцветшего воскресенья. Он был очень осторожен, чтобы не нарушить приличия какой-либо легкомысленностью поведения, и он предостерег художника по этому поводу; но мистер Форбс заявил, что столовая еда поддерживает его дух на должном уровне. Было старомодное удовлетворение в том, чтобы бродить в гостиную, отдыхать на диване из конского волоса, смотреть на стулья из конского волоса и задумчиво представлять встречу там, с песнями из книги Муди и Санки; и он не уставал заходить в спокойную приемную, где он никогда случайно никого не встречал, и сидеть с мелодеоном и большим изданием Священного Писания Библейского общества, и случайным экземпляром «Христианина в игре». Эти развлечения варьировались сочувственным выслушиванием жалоб владельца на вандализм посетителей, которые писали алмазами на оконных стеклах, так что стекло приходилось обновлять, или царапали свои имена на колоннах веранды, так что весь фасад приходилось перекрашивать, или обламывали цветы азалии, или иным образом оскверняли помещение. Чтобы подготовить себя к пребыванию здесь, мистер Кинг попытался выучить наизусть плакат, который был аккуратно оформлен в рамку и висел на веранде, где было сказано, что владелец с радостью подчиняется любому необходимому использованию помещения, «но не допустит никакого ненужного использования, или проявления испорченного вкуса или вандализма». Гостей пока было немного, и те, кто был там, казалось, изучили этот плакат для своего улучшения, ибо не было большого проявления какого-либо вкуса. Конечно, было две или три невесты, и был неизбежный английский приятный турист среднего класса со своей женой, последняя была чопорной и бескомпромиссной, в больших ботинках и ботанической, которая, в ответ на джентльмена, который давал ей информацию о путешествиях, постоянно восклицала на широком английском: «Яс, яс; оу, оу, оу, действительно!»

И была молодая невеста из Канказу, которая напугала мистера Кинга обратно в его комнату однажды утром, когда он открыл свою дверь и увидел видение женщины, идущей к завтраку в том, что он принял за ночную рубашку, но что оказалось одним из «Матушек-Хаббард», которые имели определенную известность как уличные платья в некоторых частях Запада. Но эти веселья приелись через некоторое время, и однажды днем наши путешественники, со всем своим вандализмом, подавленным, прошли милю по скалам до дома Каатерскилл и поселились там, чтобы наблюдать за открытием сезона. Естественно, они ожидали некоторых трудностей с переправкой своих двух сундуков по дороге, где сорок лет назад не было ничего, кроме пустыни; но их смена базы была облегчена любезным владельцем отеля самым дружелюбным образом, и когда он настоял на том, чтобы взять всего четыре доллара за перевозку сундуков, два друга сказали, что, учитывая износ горы, они не видят, как он может позволить себе сделать это за такую сумму, и они ушли, как они сказали, вполне довольные.

Случилось так, что именно в доме Каатерскилл — это могло быть в Гранд или Оверлук — молодые джентльмены в поисках информации увидели, как начинается Катскиллский сезон. Фаза американской жизни во многом одинакова во всех этих больших караван-сараях. Кажется автору, который испытывает величайшее восхищение перед военным гением, который может кормить и сражаться с армией в поле, что не отдается должного большему гению, который может организовать и проводить большую американскую гостиницу, с тысячей или пятнадцатью сотнями гостей, в короткой, резкой и решительной кампании двух месяцев, в конце которой существенные плоды победы находятся в руках владельца, а гостям позволено уйти только с их личным багажом и боковым оружием, но настолько довольными, что они склонны возобновить борьбу в следующем году. Это триумф разума над разумом. Это не просто организация и управление армией под непосредственным командованием владельца, накопление и распределение припасов на этой вершине горы, в неопределенности, будет ли гарнизон в данный день сто или тысяча, не просто размещение, нормирование и развлечение этой сменяющейся толпы, но удовлетворение стольких прихотей и предрассудков, сколько есть людей, которые уезжают из дома специально, чтобы ворчать и наслаждаться собой в осуществлении критики, которую они не осмеливаются позволить себе в своих собственных домах. Наши друзья имели возможность увидеть механизм, приведенный в движение в одном из этих великих заведений. Здесь была огромная воздушная структура, основанная на скале, но построенная в воздухе и закрепленная тросами, с башнями и высокой колонной верандой, способная, со своим пристроем, разместить пятнадцать сотен человек. Армия официантов и горничных, посыльных, и кухонных рабочих, и носильщиков, и прачек прибывала; статные уборщики были за работой, кладовые были заполнены, большая кухня сидела своими начищенными медными изделиями, и массив поваров в белых колпаках и фартуках стоял в очереди под своим шефом; телеграфист ждал за своим столом, аптечный клерк расставлял свои бутылки, газетный киоск был обставлен, почтовое отделение было открыто для писем. Нужно было только прибытие гостя, чтобы привести механизм в движение. И как только гость приходил, оркестр был бы там, чтобы запустить его в безумное веселье сезона. Он приветствовал бы его прибытие триумфальными звуками; он преследовал бы его за обедом и заглушал бы его разговор; он наполнил бы его сиесту воинственными снами, и он схватил бы его за ноги вечером и умолял бы его скакать в гостиной. Все было готово. И вот что произошло. Это был вечер дня открытия. Поездные вагоны можно было ожидать в любой момент. Электрические огни сияли. Все клерки стояли в ожидании, носильщики были у двери, опрятные, одетые в форму посыльные были все в очереди ожидания, клерк регистрации стоял, перебирая листья регистра с любезным видом. Снаружи слышен шум, большая дверь открывается, есть рывок вперед, и четыре человека вваливаются: мужчина в льняном пыльнике, дородная женщина, мальчик десяти лет, нарядно одетая молодая леди и собака. Движение, приветствие, звон колокольчиков, топот ног — весь механизм запущен. Он был приспособлен, чтобы разбить яичную скорлупу или разбить окованный железом сундук. Несколько капель предвещали ливень. На следующий день в регистре было сто человек; на следующий день — двести; а на следующий день — экскурсия.

С увеличением числа прибывающих появилась возможность для изучения характеров. Вдали от своей работы, вдали от домашних забот и светских обязанностей, каков же внутренний потенциал обычного американца или американки? Было любопытно наблюдать за восторгом первых прибывших, за их восхищением видом — Раунд-Топ, глубокие ущелья, очаровательная панорама низин, целый мир и дикая красота; за тем, как вдохновляет их воздух, как они стремятся исследовать всё вокруг, увидеть озеро, водопады, горные тропы. Но неужели гора познается быстрее, чем долина, или же вдали от дел у людей ощущается нехватка внутренних ресурсов, из-за чего они вскоре становятся довольно вялыми, совершают формальные прогулки ради упражнения и так жаждут времени обеда и времени получения почты? Почему они так зависят от газет, когда все они презирают газеты? Мистер Кинг имел обыкновение слушать по вечерам банальные разговоры у камина, которые были лишь разбавленным пересказом того, что они только что вычитали из газет, но с каким живым одобрением они встречали болтуна, завершавшего свои замечания осуждением газет! Этот человек, несомненно, был совершенно прав, но задумывался ли он о том, какой потерей для публики станет его ценная беседа на следующий вечер, если его газета вдруг не придет? А женщины, после первого чувства облегчения, не погружались ли они вскоре в мелкие сплетни, жалобы на стол, критику нарядов друг друга, мелкое недовольство почти всем? Не все из них.

Экскурсии всегда вызывают недовольство у постоянных обитателей летнего курорта, которые смотрят на экскурсантов свысока, хотя и снисходят до того, чтобы развлекаться ими. Это, пожалуй, лишь обычное отношение оптового торговца к розничному, хотя нельзя отрицать, что человек, кажется, временно меняет свою натуру, становясь частью экскурсии; будь то от радости при покупке дня веселья ниже рыночной цены, или от избавления от личной ответственности под присмотром проводника, или от любви быть на виду как часть своего рода организации, экскурсант ведет себя не так, как обычно.

Однажды в горы прибыла экскурсия численностью в несколько сотен человек, собранная по прибрежным городам благодаря благотворительному начинанию железнодорожных чиновников. Казалось, чиновники прочесали фабрики, мастерские, воскресные школы и церкви, собрав уставших тружеников из домов и лавок, не привыкших к праздникам. Наши друзья были частью группы на веранде отеля, наблюдавшей за беспорядочным прибытием этой толпы отдыхающих. Ибо к этому времени наши двое друзей уже нашли круг знакомых, с той легкостью, что свойственна жизни на курортах, которая по-своему отражала определенные стороны американской жизни не хуже, чем сама экскурсия. Очень многие писатели пытались классифицировать, навесить ярлыки и уместить в один абзац описание американской девушки. Ее нельзя так просто определить. Несомненно, у нее есть некоторые общие национальные черты, отличающие ее от англичанки, но в своем разнообразии она практически бесконечна и способна принять почти любую форму, а также черты дюжины национальностей. Ни один тип не представляет ее целиком. Что, в самом деле, можно сказать об этой маленькой группе на веранде отеля, комментирующей экскурсантов? Вот молодая леди, скажем, двадцати трех лет, уже склонная к полноте, домашняя, спокойная, с написанным на каждом черточке ее бескорыстного лица словом «матрона», способная быть, если возникнет необходимость, замечательной хозяйкой, сведущей в вареньях, желе и наливках, у которой шкафы всегда в порядке, и для каждого лоскутка, кусочка бечевки и всякой всячины найдется свое место. Не та, с кем будешь читать Браунинга, но та, к кому обратишься, если понадобится сиделка, хороший обед или доброе дело. Рядом с ней, в инвалидном кресле, девушка, едва восемнадцати лет, совсем другого сорта: бледная, хрупкая, утонченная, с прекрасным лицом и большими сентиментальными глазами, сплошные нервы, продукт, возможно, модной школы, которая за один сезон в Нью-Йорке, свой первый, совершенно сломалась от того, что называют нервным истощением. В разительном контрасте была мисс Нетти Самнер, лет двадцати одного года, которая больше соответствовала тому, что интернационалисты называют американским типом; она явно усвоила школьное образование, как утка воду, и протанцевала по свету, обретя видимую крепость тела и знание мира. Красивая девушка, она станет статной женщиной, добродушной, быстрой на язык, ограничивающей свое знание книг популярными романами, слишком естественной и откровенной, чтобы быть кокеткой, знатоком всего того изящного сленга, что ходит в модном обществе, подхваченного у студентов и биржевых маклеров, привыкшей встречать мужчин в общественной жизни, в отелях, очень «веселая» спутница, с запасом здравого смысла, который делал ее вполне способной управлять своими делами. Мистер Кинг в этот момент беседовал с еще одной молодой леди, которая была постарше предыдущей — невысокая, плотная фигура, круглое девичье лицо, добрые, сильные темные глаза, скромная в поведении, уверенная в манерах, рассудительная, — она делала быстрые и острые замечания и, казалось, глубоко размышляла над широким кругом тем, но обладала своего рода прямолинейной практичностью и хладнокровной независимостью, при всей своей женственности, что несколько озадачивало ее собеседника. Мистеру Кингу пришло в голову предположить, что мисс Селина Мортон может быть из Бостона, что было не так, но с некоторым шоком удивления он узнал позже, что эта молодая девушка, передвигающаяся в обществе в невинном облачении девичества, была молодым врачом, которая, несомненно, видела его насквозь своими проницательными глазами, изучала его в свете наследственности, конституциональных склонностей, привычек и окружения, как возможного пациента. Ему почти стало дурно от этой мысли. Здесь было достаточно типов для одного утра; но был еще один.

Художник уселся на камень неподалеку от дома и пытался запечатлеть некоторые фигуры, появлявшиеся на тропинке, а молодая девушка с забавным выражением лица заглядывала ему через плечо, как раз когда он рисовал пожилого мужчину в длинном развевающемся пыльнике, с растрепанными седыми волосами, шляпой на затылке, большими очками в железной оправе и с мешковатым зонтиком, который остановился, запыхавшись, на вершине, с диким взглядом изумления, устремленным на вид. Эта молодая девушка, которую невнимательный наблюдатель мог бы пройти, не взглянув второй раз, при более близком знакомстве обнаруживала в своем лице и линиях фигуры некое тонкое интеллектуальное качество, которое нелегко истолковать. Мэрион Ламонт, скажем сразу, была южного происхождения, родилась в Лондоне во время временного проживания там ее родителей и в очень раннем возрасте лишилась из-за смерти своих естественных защитников. У нее был маленький, тихий голос, тонкие светлые волосы, контрастировавшие с темными глазами, зачесанные назад со лба, тонкие, чувствительные черты лица — на самом деле, ее лицо, особенно в разговоре с кем-либо, почти всегда имело задумчивый, притягательный вид; невысокая и очень стройная фигура, гибкая и грациозная, полная бессознательных художественных поз, бесстрашная и уверенная, как газель, при лазании по скалам, прыгающая с камня на камень и даже взбирающаяся на дерево, если на то была прихоть, используя руки и кисти, как гимнастка, и совершая любой подвиг дерзости или ловкости, словно ее изысканно вылепленная форма была вся пронизана ее несгибаемой волей, подчинялась ей, и всегда с видом утонченности и благородного воспитания. Дитя природы на вид, но все же женщина, которую не мог разгадать случайный знакомый.

Старика в очках вскоре нагнала дородная пожилая женщина, которая приземлилась в состоянии истощения, как морская свинья, выбравшаяся на берег, и стояла, не обращая внимания ни на что, кроме собственного веса, пока один за другим подтягивались члены ее компании. Как только эта группа заметила художника, они двинулись в его сторону. «Вон художник». «Интересно, что он рисует». «Может, он нарисует нас». «Давайте посмотрим, что он делает». «Я бы хотела посмотреть, как человек рисует». И толпа потекла дальше, оказываясь перед рисовальщиком и подкрадываясь сзади, чтобы заглянуть через плечо. Художник закрыл свой альбом и отступил, а дородная женщина, лишенная этой добычи, на мгновение повернулась к виду, воскликнула: «Разве это не элегантно!», а затем заковыляла к отелю.

«Интересно, — говорил мистер Кинг, — являются ли эти экскурсанты представителями обычной американской жизни?»

«Если являются, — сказал художник, — то здесь мало что годится для моих целей. Многие из них кажутся иностранцами или имеют иностранное происхождение. Как только эти люди натурализуются, они теряют ту живописность, которая была у них за границей».

«Не приходило ли вашему высочеству в голову, что они, возможно, предпочитают комфорт живописности и что они могут не знать, что рождены для художественных целей?» Это был низкий голос мисс Ламонт, и эта скромная особа подняла глаза, как будто действительно хотела получить информацию.

«Я сомневаюсь насчет комфорта», — начал отвечать художник.

«И я тоже, — сказала мисс Самнер. — С чего, ради всего святого, вы взяли, что эти девушки приехали сюда в белых платьях, которые развеваются на ветру и уже испачканы? Вы когда-нибудь видели такую кучу дешевых шляпок? Я еще не видела ни одной женщины хоть с каплей стиля».

«Бедняжки, они выглядят так, будто никогда в жизни не были в отпуске и не совсем знают, что с ним делать», — заступилась мисс Ламонт.

«Не верьте этому. Они были на большем количестве церковных и воскресных пикников, чем вы когда-либо посещали. Посмотрите туда!»

Это была группа, сидевшая вокруг своих корзин с обедом. Молодой джентльмен, комик компании, душа церковных посиделок, надел шляпу одной из девушек и делал себя в ней настолько неотразимо смешным, что все девушки хихикали, а их матери выглядели немного пристыженными и довольными.

«Ну, — сказал мистер Кинг, — это единственный праздничный признак, который я видел. Это больше похоже на похоронную процессию, чем на увеселительную экскурсию. Что меня поражает, так это крайняя серьезность этих людей — никакого веселья, никакого оживления, никакого раскрепощения ради хорошего времяпрепровождения, как говорится. Вероятно, им это нравится, но они, кажется, не способны наслаждаться собой; у них нет живости, нет жизнерадостности — какой контраст с компанией во Франции или Германии, отправившейся на день развлечений — никаких затей, никаких ресурсов».

«Да, все это печально, респектабельно, чертовски неинтересно. Что скажет доктор?» — спросил художник.

«Я знаю, что скажет доктор, — вставила мисс Самнер, — но я говорю вам, что этой толпе нужны миссионерские портные и закройщики. Если бы я была так одета, я бы чувствовала и вела себя точно так же, как они. Ну, Селина?»

«Это довольно меланхолично. Проблема в постоянной изнурительной работе и плохой еде. Я изучала этих людей. Женщины все...»

«Уродливы», — подсказал художник.

«Ну, непривлекательны, скудны; это просто означает плохое питание. Из трехсот человек нет и полдюжины в хорошей форме, физически развитых в комфортных пропорциях. Большинство женщин выглядят так, будто их измотала работа в помещении и скудная интеллектуальная жизнь, но истинная причина физического вырождения — плохая кулинария. Если бы они больше жили на свежем воздухе, как женщины в Италии, еда, возможно, не имела бы такого значения, но в нашем климате это первостепенная вещь. Это плохое физическое состояние объясняет отсутствие жизнерадостности и недостаток красоты. Мужчины, в целом, лучше женщин, то есть молодые люди. Не знаю, переутомлены ли эти люди, как это бывает в мире. Осмелюсь сказать, Нетти, в этой толпе нет ни одной девушки, которая могла бы танцевать с тобой весь сезон. Им нужно лучше питаться и иметь более возвышенные развлечения — что-то, что развивало бы их вкус».

«Я сегодня утром просвещала вкус одного экскурсанта, работягу с приятным лицом, который с любопытным видом вынюхивал все вокруг и сказал, что никогда раньше не был на экскурсии. Он подошел ко мне в офисе, почтительно спросил, не зайду ли я с ним в гостиную, и, указывая на что-то, висящее на стене, спросил: "Что это?" "Это, — сказала я, — вид с Сансет-Рок, и очень хороший". "Да, — продолжал он, подходя вплотную, — но что это?" "Ну, это картина". "О, это не само место?" "Нет, нет; это картина маслом, сделанная кистью на куске холста — разве не видите? — сделанная так, чтобы выглядеть как вид вон там со скалы, цвета и все такое". "Да, я думал, может быть... в ней можно далеко видеть. Это мило". "Там есть еще одна, — сказала я, — водопады, вода, стекающая вниз, и деревья". "Ну, клянусь, так и есть! И это просто притворство? Полагаю, я могу походить и посмотреть?" "Конечно". И старик на цыпочках ходил по гостиной, разглядывая все картины в замешательстве и с виноватым видом наслаждения. Кажется невероятным, что человек может достичь такого возраста с такой свежестью ума. Но я думаю, он единственный из всей компании, кто вообще смотрел на картины».

«Я думаю, это просто жалко, — сказала мисс Ламонт. — Разве нет, мистер Форбс?»

«Нет; я думаю, это обнадеживает. Это признак художественного восприятия в этой стране. Этот человек узнает картину в следующий раз, когда увидит ее, а потом не успокоится, пока не купит хромолитографию, и так он будет двигаться дальше».

«А если он проживет достаточно долго, он купит одну из картин мистера Форбса».

«Но не ту, для которой собирается позировать мисс Ламонт».

Когда мистер Кинг встретил компанию за обеденным столом, места мисс Ламонт и мистера Форбса все еще пустовали. Другие дамы многозначительно посмотрели на них, и одна из них сказала: «Не думаете ли вы, что что-то есть? Не думаете ли вы, что они заинтересованы друг в друге?» Мистер Кинг отложил ложку для супа, слишком пораженный, чтобы ответить. Неужели женщины ни о чем не думают, кроме как о том, чтобы соединить людей, которые случайно оказались вместе? Здесь были эта молодая леди и его друг, которые знали друг друга, может быть, три дня, самым случайным образом, а ее подруги уже почти выдали ее за него замуж и отправили в свадебное путешествие. Все, что сказал мистер Кинг после видимых глубоких раздумий, было: «Полагаю, если бы это было здесь, это должно было бы быть в дорожном платье», что женщины сочли легкомысленным.

И все же было неоспоримо, что у художника и Мэрион был общий вкус к поиску живописных мест на лесных тропинках, среди скал и на краях обрывов, и они протащили остальную часть компании на многие мили через дебри красоты. Рисование было целью всех этих экспедиций, но всегда случалось — в этом казалась какая-то фатальность, — что всякий раз, когда они останавливались где-нибудь для отдыха или ради вида, девушка Ламонт обязательно принимала художественную позу, перед которой художник не мог устоять, и все его занятие, казалось, сводилось к тому, чтобы рисовать ее на фоне Кэтскиллских гор. «Вот, — говорил он, — оставайся именно так; да, наклонись немного так» — было удивительно, как гибкая фигура приспосабливалась к любому фону — «и поверни голову сюда, глядя на меня». Художник начинал рисовать, и каждый раз, когда он бросал быстрый взгляд вверх из своего альбома, там были это задумчивое лицо и эти глаза. «Черт возьми! Прошу прощения — свет. Пожалуйста, отведите глаза немного в сторону, вот так». Не было никакой причины, по которой художник должен был нервничать, лицо было совершенно невозмутимым; но факт в том, что у искусства может быть только одна госпожа. Так рисунок продвигался изо дня в день, и экскурсии стали делом обычным. Иногда компания ездила на экипажах, расширяя свои исследования на мили среди холмов, воодушевленная искрящимся воздухом, взволнованная чередой прекрасных меняющихся перспектив, одаривая своим состраданием летних постояльцев в ярко выкрашенных пансионах и сравнивая другие большие отели со своим собственным. Они не могли не смотреть свысока на летних постояльцев, не больше, чем дачники в других местах могут не испытывать чувства превосходства над людьми в отелях. Это естественное желание провести аристократическую черту где-нибудь. Конечно, они видели водопады Каатерскилл и купили на двадцать пять центов воды, чтобы полить их, и они были очень близки к тому, чтобы увидеть водопады Хейнс, но немного опоздали.

«Водопады сегодня уже были приняты?» — серьезно спросила Мэрион.

«Мне очень жаль, мисс, — сказал владелец, — но здесь только что была компания и приняла воду. Но вы можете спуститься и посмотреть, если хотите, и это не будет стоить вам ни цента».

Они спустились и увидели, где должны быть водопады. Художник сказал, что это своего рода процесс сухой пластинки, который нужно развивать в уме позже; мистер Кинг сравнил это с сухим дымом без прикуривания сигары; а доктор сказал, что это, безусловно, имеет санитарное преимущество, не будучи влажным. Компания даже проникла в бухту Плейтерскилл и была хорошо вознаграждена ее исключительной красотой, как и каждый, кто туда отправляется. В альбоме одного художника есть наброски всех этих прекрасных мест, все они, однако, очень похожи друг на друга и состоят в основном из грациозной фигуры в большом разнообразии непринужденных поз.

«Разве это не нервное место?» — спросил художник своего друга, когда они сидели в его комнате, глядя на мир.

«Возможно. У меня есть предположение, что некоторые люди рождены, чтобы наслаждаться долиной, а некоторые — горами».

«Я думаю, человека нервирует жизнь на возвышенности. Это чувство постоянного подъема утомляет; оно не дает человеку такого чувства телесного покоя, как в долине. И ветер, он постоянно донимает, гремя окнами и хлопая дверями. Я не могу избежать беспокойства от этого». Художник перелистывал страницы и созерцал скудость своего альбома. «Дело в том, что я получаю лучшие сюжеты на морском берегу».

«Вероятно, море подошло бы нам больше. Кстати, я говорил тебе, что дядя мисс Ламонт приехал вчера вечером из Ричмонда? Мистер Де Лонг, дядя по материнской линии. Я думал, что в ней есть французская кровь».

«На кого он похож?»

«О, комфортабельный холостяк, за средним возрастом; деловой человек; южанин; чуть-чуть с оттенком "cyar" вместо "car". Сказал, что собирается отвезти племянницу в Ньюпорт на следующей неделе. Мисс Ламонт говорила что-нибудь о поездке туда?»

«Ну, она упоминала об этом на днях».

Дом заполнялся, и, как думал Кинг, терял свой семейный вид. Он проникся симпатией к обществу хорошенькой больной девушки и любил сидеть рядом с ней, видя, как нежный цвет возвращается к ее щекам, и слушая ее проницательные маленькие светские комментарии. Он думал, что ей приятно, когда он возит ее инвалидное кресло по веранде — по крайней мере, она вознаграждала его благодарными взглядами и делала ему комплименты, спрашивая совета о чтении и о том, как быть полезной другим. Как и большинство молодых девушек, чья карьера веселья прервана, как у нее, она чувствовала склонность немного пококетничать с серьезной стороной жизни. Все это было приятно мистеру Кингу, но теперь, когда приехало так много гостей, он большую часть времени оказывался не у дел. Колесница девушки была всегда окружена поклонниками и сочувствующими. Все молодые люди стремились возить ее часами; всегда была борьба за эту сладкую обязанность; и вечером, когда экипаж поднимали на первый этаж, было прекрасно видеть рвение к самопожертвованию, проявляемое этими молодыми людьми, чтобы везти ее по длинному коридору в ее комнату. В конце концов, это добрый, бескорыстный мир, полный нежности к женщинам, и особенно к больным женщинам, которые хороши собой. Весь день шла конкуренция пижонов, пожилых вдовцов и холостяков, чтобы услужить ей. Один думал, что ей нужно еще немного покататься; другой вызывался принести ей стакан воды; всегда находился кто-то, чтобы поднять ее веер, вернуть платок (почему это веера и платки некрасивых женщин редко теряются?), принести ее шаль — было ли что-то, что они могли сделать? Очаровательная маленькая наследница принимала все знаки внимания с самой привлекательной сладостью. Что ни говори, у мужчин добрые сердца.

Да, они собирались в Ньюпорт. Кинг и Форбс, у которых давно не было Четвертого июля, хотели посмотреть, как это бывает в Ньюпорте. Мистер Де Лонг был бы рад их компании. Но прежде чем они уедут, художник должен сделать еще одну попытку наброска — должен уловить местный колорит. Это была большая компания, которая отправилась однажды утром посмотреть, как это делается под знаменитым выступом скал на Красной тропе. Это очаровательное место с его прохладой, чувством уединения, мхами, полевыми цветами и папоротниками. В небольшом гроте под нависающей стеной обрыва, говорят, есть родник, но его трудно найти, и влюбленным нужно много раз ходить на его поиски. Люди, не влюбленные, иногда могут найти влажное место в песке. Вопрос был в том, где мисс Ламонт должна позировать. Должна ли она прижаться под большим выступом или сесть на выступающий камень, чтобы ее фигура была на фоне неба? Художник не мог удовлетворить себя, а девушка, всегда предприимчивая, продолжала менять положение, лазая по выступающему уступу, пока наконец не встала на вершине обрыва, который был высотой футов тридцать или сорок. К вершине прислонился засохший бальзам, именно так, как его бросила какая-то буря, его мертвые ветви были выбеленными и корявыми. По этой невозможной лестнице девушка объявила о своем намерении спуститься. «Нет, нет, — закричал хор голосов, — иди в обход; это небезопасно; ветки сломаются; ты не сможешь пройти сквозь них; ты свернешь себе шею». Девушка стояла, оценивая возможность. Чем труднее казался подвиг, тем больше ей хотелось его попробовать.

«Ради всего святого, не пробуйте, мисс Ламонт», — крикнул художник.

«Но я хочу. Думаю, я должна. Вы можете набросать меня в процессе. Это будет что-то новое».

И прежде чем кто-либо смог вмешаться, решительная девушка ухватилась за бальзам и раскачалась. Мальчишка или белка не придали бы значения такому подвигу. Но для молодой леди в длинных юбках пробираться вниз по этому бальзаму, извиваясь вокруг и сквозь сучки и мертвые ветви, проверяя каждую, прежде чем доверить ей свой вес, было другим делом. Нужна была очень холодная голова и навыки гимнастки. Перенести хватку с одной ветки на другую и работать вниз, держа юбки аккуратно собранными вокруг ног, было достижением, которое зрители могли оценить; присутствие зрителей делало это намного труднее. И наблюдатели были гораздо более взволнованы, чем девушка. У художника был готов альбом, и когда маленькая фигурка была на полпути вниз, цепляясь в позе одновременно художественной и болезненной, он начал. «Работайте быстрее, — сказала девушка. — Трудно держаться». Но карандаш не работал. Художник сделал кучу диких отметин. Он отдал бы мир, чтобы набросать эту изысканную фигуру, но каждый раз, когда он бросал взгляд вверх, опасность была настолько очевидна, что его рука дрожала. Это было бесполезно. Опасность возрастала по мере ее спуска, а вместе с ней и возбуждение зрителей. Все молодые джентльмены заявляли, что поймают ее, если она упадет, и некоторые из них, казалось, надеялись, что она может упасть в их объятия. Раскачаться она, безусловно, должна была, когда была достигнута самая нижняя ветка. Но это было в десяти футах над землей, а место приземления было острым камнем и разбитыми валунами. Художник продолжал делать вид, что рисует. Он чувствовал каждое движение ее гибкой фигуры и напряжение на тонких руках, но это нельзя было перенести в альбом. Это была нервная работа. Девушка, очевидно, уставала, но не теряла мужества. Молодые люди очень беспокоились, чтобы художник продолжал свою работу; они поймают ее. Наступила пауза; девушка дошла до последней ветки; она осторожно обдумывала скольжение или прыжок; молодые люди были вполне готовы пожертвовать собой; но как-то, никто не мог точно сказать как, девушка раскачалась низко, на мгновение зависла на руках, а затем упала в нужное место — доверьте это женщине; и художник, с раскрасневшимся лицом, поставил ее на ближайший плоский камень. Хор от компании: «Она спасена!»

«А мой набросок снова накрылся».

«Мне жаль, мистер Форбс». Девушка выглядела полной невинного сожаления. «Но когда я была там наверху, я должна была спуститься с этого дерева. Я действительно не могла иначе».

IV

НЬЮПОРТ Четвертого июля, в пять часов утра, носильщики позвали спящих на выход из их полок на станции Уикфорд-Джанкшен. Современная цивилизация не предлагает такого испытания для темперамента и внешнего вида, как эта ранняя подготовка к встрече с инспекцией общества после ночи в душных и роскошно обитых гробницах спального вагона. Чтобы забраться в них ночью, нужно пожертвовать достоинством; чтобы выбраться из них утром, одетым для дня, дает владельцам тяжелую нагрузку. Удивительно, однако, учитывая скручивание и карабканье на полке и разнообразное и смехотворное представление человечества в умывальной в конце вагона, как презентабельно люди делают себя за короткий промежуток времени. Понимаешь долг обычного человека перед одеждой и как удачно для общества, что обычно люди не видят друг друга утром, пока искусство не сделало для них все возможное. Встретить общественный взгляд, сердитым, взъерошенным и неухоженным, требует либо безразличия, либо мужества. Это разочаровывает в некоторых наших заветных идеалах. Даже опрятный, безупречный коммивояжер выглядит помятым и совсем не мужчиной; но через несколько мгновений, начищенный до блеска и в бумажном воротничке, он выходит свежим, как маргаритка, и готовым к работе.

Наши путешественники вышли вполне прилично, как и следовало ожидать, художник сонный и слегка дезорганизованный, мистер Кинг в своего рода шутливом настроении, которое опаснее ворчания, мистер Де Лонг зевал, потягивался и заявлял, что не сомкнул глаз, в то время как Мэрион сошла на платформу с нетронутым оперением, приветствуя утро, как птица. На станции были обычные ранние бездельники, руки глубоко в карманах, задумчивые, вяло наблюдательные. Независимо от того, в какой час дня или ночи поезд может прибыть или отправиться на сельской станции в Америке, бездельники так неизменно ждут там, что кажутся частью нашей железнодорожной системы. Есть что-то в жизни и движении, что, кажется, удовлетворяет все их желание активности.

Даже самый сонный турист не мог не впечатлиться изысканной красотой сцены в гавани Уикфорд, где они сели на лодку до Ньюпорта. Медленное пробуждение утренней жизни едва нарушало ее спокойствие. Небо, море и земля сливались в тоне утонченного серого. Берега были серебристыми, серебристый свет исходил с востока, струился через вход в гавань и лежал расплавленным и светящимся на воде. Палуба парохода, стулья и скамейки были влажными от росы, шумы при перегрузке багажа и отправлении лодки были приглушены и отдавались эхом в окружающей тишине. Парусные лодки, стоявшие на якоре на неподвижной серебряной поверхности, отбрасывали длинные тени, и тонкие мачты, казалось, были вбиты в воду, чтобы удерживать лодки на месте. Маленькая деревня все еще спала. Это был такой контраст, говорил художник Мэрион, когда они опирались на фальшборт, с новыми сырыми деревнями в Кэтскиллах. Дома были большими, выглядели солидными и респектабельными, многие из них были обшиты гонтом по бокам, шпиль выглядывал из-за зеленых деревьев, и деревушка была одновременно уютной и живописной. Утонченность — это нота пейзажа. Даже старые склады, опускающиеся в воду, и гниющие сваи причалов имеют определенную грацию. Как грациозно вода входит в землю, следуя изгибам и протекая маленькими ручейками, входя и отступая мягко и с сожалением, и как берег выставляет себя низкими мысами, ухаживая за объятиями моря — прекрасный союз. Нет дымки, но все очертания смягчены в серебряном свете. Это как сон, и нет нарушения покоя, когда семейная компания, женщина, ребенок и мужчина спускаются к берегу, садятся в лодку и отплывают мимо маяка и скалистого входа в гавань, возможно, на день развлечений. Художник выхватил свой альбом, чтобы сделать несколько набросков вида, и его товарищ, глядя в ту сторону, считает эту группу приятной частью сцены и отмечает, как соленый, влажный утренний воздух принес цвет на чувствительное лицо девушки. В жизни не так много таких часов, думает он также, когда природу можно увидеть в таком очаровательном настроении, и на мгновение это компенсирует ночную поездку.

Компания предалась этому чувству, когда они высадились, все еще рано, на причале Ньюпорта и решили пройти через старый город до отеля, прекрасно понимая, что после этого никакие деньги не заставят их покинуть свои кровати и насладиться этим новым ощущением в такой час. Улица была в их распоряжении, и прогулка была открытием, имела интерес высадки в иностранном городе.

«Это так по-английски», — сказал художник.

«Это так колониально, — сказал мистер Кинг, — хотя я не сомневаюсь, что любой из спящих обитателей этих домов мгновенно проснулся бы, вышел и пригласил вас на завтрак, если бы услышал, как вы говорите, что это так по-английски».

«Если бы их не сдерживало, — предположила Мэрион, — чувство, что это было бы не по-английски. Какие прекрасные тенистые деревья и какие блестящие банки цветов!»

«И такие газоны! Мы не можем сделать такой дерн в Вирджинии», — было размышление мистера Де Лонга.

«Ну, колониально, если хотите, — ответил художник мистеру Кингу. — Что лучше всего, так это колониальный стиль; но вы замечаете, что все новые дома построены так, чтобы выглядеть старыми, и что они довольно сильно переболели королевой Анной, хотя цвета хорошие».

«Так бывает с некоторыми городами. Королева Анна, кажется, поражает их всех внезапно и становится эпидемией. Единственный способ предотвратить это — вакцинировать, так сказать, двумя-тремя домами и подождать; тогда это не так вероятно распространится».

Смеясь, критикуя и восхищаясь, компания прогуливалась по тенистой аллее к Оушен-Хаус. В клубе, библиотеке или казино еще не было признаков жизни; но магазины открывались, и богатство и элегантность товаров, выставленных в окнах, были лучшим доказательством богатства и утонченности ожидаемых клиентов — культура и вкус всегда проявляются в магазинах города. Длинный серо-коричневый фасад казино с его обшитыми гонтом сторонами и капюшонами балконов и галерей добавлял к уже сильному иностранному впечатлению от места. Но художник был недоволен. Это совсем не было его представлением о Дне независимости; это было похоже на воскресенье, и воскресенье без всякого иностранного веселья. Он ожидал стрельбы из пушек и звона колоколов — не было даже флага нигде; празднование Четвертого, казалось, сжалось в тупое и благопристойное избегание всякого волнения. «Возможно, — предположила мисс Ламонт, — если новоанглийцы проводят Четвертое июля как воскресенье, они со временем будут проводить воскресенье как Четвертое июля. Я слышала, это день для экскурсий на этом побережье».