«The Contemporary Review, Том 36, ноябрь 1879»

Другие, напротив, ограничивают потоп Девкалиона Грецией, даже объявляют, что он уничтожил только большую часть общества, причем очень многие люди спаслись на самых высоких горах. Так, дельфийская легенда рассказывала, как жители этого города, следуя за волками в их бегстве, укрылись в пещере на вершине Парнаса, где они построили город Ликорею, основание которого, с другой стороны, приписывается Паросской хронике Девкалиону после воспроизведения им нового человеческого рода. Поздние мифографы неизбежно приняли эту идею нескольких точек одновременного спасения из желания примирить местные легенды нескольких мест в Греции, которые называли кого-то другого, кроме Девкалиона, героем, спасшимся от потопа. Например, в Мегарах это был эпоним города Мегар, сын Зевса и одной из нимф Ситнид, который, предупрежденный криком журавлей о близости опасности, укрылся на горе Герания. Опять же, был фессалиец Керамб, который, как говорили, спасся от потопа, поднявшись в воздух на крыльях, данных ему нимфами, и это был Перир, сын Эола, которого Зевс Наиос сохранил в Додоне. Для жителей острова Кос героем Потопа был Мероп, сын Гиаса, который собрал там под своим правлением остаток человечества, спасенный вместе с ним. Традиции Родоса предполагали, что только Тельхины, а Крита — Иасион, спаслись от катаклизма. В Самофракии тот же характер приписывался Саону, который, как говорили, был сыном Зевса или Гермеса; он, кажется, был лишь героической формой Гермеса Саоса или Сокоса, объекта особого поклонения на острове, божества, в котором г-н Филипп Берже справедливо признает финикийское заимствование, Сакана Ханаанского, отождествленного в другом месте с Гермесом Дарданом, который, как предполагается, прибыл на Самофракию сразу после этих событий, будучи изгнанным Потопом из Аркадии.

Во всех этих историях о потопе в Греции мы не можем сомневаться, что традиция о катаклизме, фатальном для всего человечества — традиция, общая для всех арийских народов, — была смешана, как справедливо отмечает Кнобель, более или менее точно с местными катастрофами, вызванными необычайными разливами озер или рек, или разрывом их естественных насыпей, опусканием некоторых частей морского побережья или приливными волнами вследствие землетрясений или внезапных поднятий океанского дна. Такие события были частыми в Греции, в районе между Египтом и Палестиной, около Пелузия и горы Касий, а также в Кимврском Херсонесе. Греки рассказывали, как часто их страна в первобытные времена была театром таких катастроф. Истр насчитывал четыре из них, одна из которых открыла проливы Босфор и Геллеспонт, когда воды Эвксинского Понта, устремившись в Эгейское море, затопили острова и соседние побережья. Это, очевидно, Потоп Самофракии; где жители, которым удалось спастись, сделали это, только добравшись до самой высокой вершины горы, которая там возвышается; затем, в благодарность за свое спасение, освятили весь остров, окружив его берега поясом алтарей, посвященных богам. Точно так же традиция о Потопе Огига кажется связанной с воспоминанием о необычайном подъеме озера Копаида, затопившем всю великую Беотийскую долину, воспоминанием, усиленным позже — как это всегда бывает с легендами — применением к местному бедствию всех деталей, рассказываемых в народе о первобытном Потопе, который имел место до разделения предков двух рас, семитской и арийской. Также вероятно, что какое-то событие, произошедшее в Фессалии, или скорее в регионе Парнаса, определило локализацию легенды о Девкалионе. Тем не менее, она всегда сохраняла, как мы видели, более общий характер, чем другие, независимо от того, распространяется ли Потоп на всю землю или ограничивается всей Грецией.

Как бы то ни было, различные повествования были примирены допущением трех последовательных Потопов: Огига, Девкалиона и Дардана. Общее мнение провозгласило первый самым древним, поместив его за 600 или 250 лет до потопа Девкалиона. Но эта хронология далеко не общепринята; и жители Самофракии утверждают, что их Потоп был самым ранним. Христианские хронографы третьего и четвертого века, как, например, Юлий Африкан и Евсевий, приняли эллинские даты Потопов Огига и Девкалиона и вписали их в свои записи как события, отличные от Моисеева Потопа, который, со своей стороны, они зафиксировали за 1000 лет до потопа Огига.

Во Фригии потопная традиция была такой же естественной, как и в Греции. Город Апамея получил отсюда свое прозвище Киботос, или ковчег, и претендовал на то, что был местом, где остановился Ковчег. Иконий имел подобные претензии. Точно так же жители Милиады в Армении показывали фрагменты Ковчега на вершине горы под названием Барис; и они также выставлялись в раннехристианские времена паломникам на Арарате, как говорит нам Берос, что в его дни остатки судна Хасисатры посещались на Гордиенском хребте.

Во втором и третьем веках нашей эры, посредством синкретического проникновения еврейских и христианских традиций даже в умы, все еще привязанные к язычеству, жреческие власти Апамеи и Фригии чеканили монеты с изображением открытого ковчега, в котором патриарх и его жена были видны принимающими обратно голубя с оливковой ветвью, и бок о бок были те же два персонажа, покинувшие Ковчег, чтобы вновь овладеть землей. На Ковчеге начертано имя ΝΩΕ, та самая форма, которую имя принимает в Септуагинте. Таким образом, в это время языческое жречество фригийского города, как мы видим, приняло библейское повествование, вплоть до его имен, и привило его к старой местной традиции. Они рассказывали, что незадолго до Потопа правил святой человек по имени Аннакос, который предсказал его и занимал трон более 300 лет, очевидное воспроизведение Еноха из Библии, который ходил пред Богом 365 лет.

Что касается ветви кельтов — в бардических поэмах Уэльса у нас есть традиция о Потопе, которая, хотя и недавняя в краткой форме Триад, все же заслуживает внимания. Как обычно, легенда локализована в стране, и Потоп считается одной из трех ужасных катастроф острова Придайн, или Британии, две другие состоят из опустошения огнем и засухой.

«Первым из этих событий, — говорится, — было вторжение Ллин-ллион, или «озера волн», и наводнение (bawdd) всей страны, в результате которого все человечество утонуло, за исключением Двайфана и Двайфах, которые спаслись на судне без оснастки, и именно ими остров Придайн был заселен вновь».

Пикте здесь замечает —

«Хотя триады в их актуальной форме едва ли датируются временем позже тринадцатого или четырнадцатого века, некоторые из них, несомненно, связаны с очень древними традициями, и ничто здесь не указывает на заимствование из Книги Бытия.

Но это, возможно, не так с другой триадой, говорящей о судне Нефидд-наф-Нейфион, которое во время разлива Ллин-ллион несло пару всех живых существ и слишком уж напоминает ковчег Ноя. Само имя патриарха могло подсказать этот тройной эпитет, неясный по своему значению, но явно сформированный по принципу кимрской аллитерации. В той же триаде у нас есть загадочная история о рогатых волах (ychain bannog) Ху могучего, которые вытащили из Ллин-ллион аванка (бобра или крокодила?), чтобы озеро не вышло из берегов. Смысл этих загадок можно было надеяться понять только из расшифровки хаоса бардических памятников валлийского средневековья; но тем временем мы не можем сомневаться, что кимры обладали местной традицией о Потопе».

Мы также находим след той же традиции в скандинавской Эдде. Но здесь история объединена с космогоническим мифом. Три сына Борра, Один, Вили и Ве, внуки Бури, первого человека, убивают Имира, отца инеистых великанов, и его тело служит им для строительства мира. Кровь течет из его ран в таком изобилии, что весь род великанов тонет в ней, за исключением Бергельмира, который спасается со своей женой в лодке и воспроизводит род. «Таким образом, — снова замечает Пикте, — миф принадлежит к общей традиции только через эти последние черты, по которым, однако, мы прослеживаем его до общего источника».

Из всех европейских народов литовцы последними приняли христианство, и их язык остается ближе всего к первоначальному арийскому. У них есть легенда о Потопе, основа которой кажется очень древней, хотя она приняла простой характер народной сказки, и некоторые из ее деталей могли быть заимствованы из Книги Бытия во времена первых христианских миссий. Согласно ей, бог Прамжимас, видя, что вся земля полна беззакония, посылает двух великанов, Ванду и Веяса (огонь и ветер), чтобы опустошить ее. Они опрокинули все в своей ярости, и только несколько человек спаслись на горе. Прамжимас, который был занят поеданием небесных грецких орехов, уронил скорлупу возле горы, и в ней люди нашли убежище, великаны пощадили ее. Спасаясь от бедствия, они впоследствии рассеиваются, и в стране остается только одна очень пожилая пара, горько оплакивающая свое бездетное состояние. Прамжимас, чтобы утешить их, посылает свою радугу и велит им прыгать «на кости земли», что любопытно напоминает оракул Девкалиону. Двое стариков прыгают девять раз, и результатом являются девять пар, которые стали предками девяти литовских племен.

IV.

Египетские традиции. — В то время как традиция о Потопе занимает столь значительное место в легендарных воспоминаниях всех ветвей арийской расы, памятники и оригинальные тексты Египта, с их многочисленными космогоническими спекуляциями, не дали ни одного, даже отдаленного, намека на этот катаклизм. Когда греки рассказывали египетским жрецам о Потопе Девкалиона, их ответом было то, что они были спасены от него, как и от пожара, вызванного Фаэтоном; они даже добавили, что эллины были ребячливы, придавая такое значение этому событию, так как было несколько других местных катастроф, подобных ему. Согласно отрывку у Манефона, который, однако, сильно подозревается в том, что он является интерполяцией, Тот или Гермес Трисмегист сам, до катаклизма, начертал на стелах иероглифическим и священным языком принципы всех знаний. После него второй Тот перевел на вульгарный язык содержание этих стел. Это было бы единственным египетским упоминанием Потопа, так как сам Манефон не говорит о нем в том, что осталось нам от его «Династий», его единственного полного аутентичного труда. Молчание всех других мифов фараоновой религии по этому поводу делает весьма вероятным, что вышеуказанное является лишь иностранной традицией, недавно введенной, и, несомненно, азиатского и халдейского происхождения. «Таким образом, — говорит г-н Мори, — Сериадическая земля, где упомянутый отрывок помещает эти иероглифические колонны, вполне могла быть не чем иным, как Халдеей. Эта традиция, хотя ее нет в Библии, существовала как народная легенда среди евреев в начале нашей эры, что подтверждает наше предположение; так как евреи могли узнать ее во время вавилонского плена. Иосиф Флавий говорит нам, что патриарх Сиф, чтобы мудрость и астрономические знания не погибли, воздвиг, в предвидении двойного разрушения огнем и водой, предсказанного Адамом, две колонны, одну из кирпича, другую из камня, на которых были выгравированы эти знания и которые существовали в Сериадической стране». Эта история, очевидно, является лишь разновидностью халдейской легенды о терракотовых таблицах, несущих божественные откровения и принципы всех наук, которые Эа приказал Хасисатре похоронить до Потопа, «в городе Солнца в Сиппаре», как мы имели это выше в отрывках из Бероса.

Тем не менее, египтяне допускали, что боги уничтожили первобытных людей из-за их мятежа и грехов. Это событие было описано в одной из глав священных книг Тота — тех знаменитых герметических книг египетского жречества, которые высечены на стенах одной из внутренних камер погребального гипогея Сети I в Фивах. Текст был опубликован и переведен г-ном Эдуаром Навиллем.

Действие происходит в конце правления бога Ра — самого раннего земного правления согласно системе фиванских жрецов, и второго — согласно системе жрецов Мемфиса, которой следовал Манефон, поместивший правление Птаха в самое начало времен, предшествующее правлению Ра. Разгневанный нечестием и преступлениями людей, которых он создал, бог собирает других богов, чтобы посовещаться с ними в глубокой тайне, «дабы люди не видели этого и сердца их не устрашились».

«Сказал Ра Нуну: “Ты, старейший из богов, от которого я рожден, и вы, древние боги, вот люди, рожденные от меня; они произносят слова против меня, скажите мне, что вы сделаете в этом деле; смотрите, я ждал и не убил их, не выслушав ваших слов”».

«Сказал Величество Нуна: “Мой сын Ра, бог более великий, чем тот, кто создал его и сотворил его, я испытываю великий страх перед тобой; прими решение сам”».

«Сказал Величество Ра: “Смотрите, они бегут по стране, и сердца их полны страха...”»

«Сказали боги: “Пусть твой лик позволит, и пусть будут поражены те люди, которые замышляют зло, твои враги, и пусть никто [из них не останется]”».

Затем для исполнения приговора об уничтожении посылается богиня, чье имя, к сожалению, исчезло, но которая, по-видимому, была Тефнут, отождествляемая с Хатхор и Сехмет.

«Эта богиня ушла и перебила людей на земле».

«Сказал Величество этого Бога: “Приди с миром, Хатхор; ты совершила [то, что было тебе предписано]”».

«Сказала эта Богиня: “Ты жив; ибо я была сильнее людей, и сердце мое удовлетворено”».

«Сказал Величество Ра: “Я жив, ибо я буду править ими [и я завершу] их гибель”».

«И вот, Сехмет в течение нескольких ночей попирала их кровь ногами вплоть до города Ха-клинен-су (Гераклеополя)».

Но резня закончилась, гнев Ра утих; он начал раскаиваться в содеянном. Великая искупительная жертва в конечном итоге успокоила его. По всему Египту были собраны плоды, раздавлены, и их сок смешан с человеческой кровью; 7000 сосудов были наполнены этим и поднесены богу.

«И вот, Величество Ра, бог Верхнего и Нижнего Египта, прибывает с богами после трех дней плавания, чтобы увидеть эти сосуды с напитком, после того как он приказал богине убивать людей».

«Сказал Величество Ра: “Это хорошо; я буду защищать людей ради этого”. Сказал Ра: “Я поднимаю руку в знак того, что я больше не буду уничтожать людей”».

«Величество Ра, бог Верхнего и Нижнего Египта, приказал посреди ночи опрокинуть жидкость в сосудах, и поля были полностью залиты водой по воле этого бога. Богиня прибыла утром и нашла поля полными воды. Лицо ее просияло, она напилась вдоволь и ушла удовлетворенной. Она больше не видела никаких людей».

«Сказал Величество Ра богине: “Приди с миром, милостивая богиня”».

«И он повелел родиться юным жрицам Аму».

«Сказал Величество Ра этой богине: “Возлияния будут совершаться ей на каждом из праздников нового года под надзором моих жриц”».

«Отсюда и пошло, что с древних времен возлияния совершаются всеми людьми под надзором жриц Хатхор».

Тем не менее, некоторые люди избежали уничтожения, предписанного Ра, и возобновили население земли. Что касается солнечного бога, который правит миром, то он чувствует себя старым, больным и утомленным; с него довольно жизни среди людей, которых он сожалеет, что не уничтожил полностью, но поклялся впредь щадить.

«Сказал Величество Ра: “Есть острая боль, которая мучает меня; что же это, что причиняет мне боль?” Сказал Величество Ра: “Я жив, но сердце мое устало быть с ними [людьми], и я никоим образом не уничтожил их. Это уничтожение — не то, что я совершил сам”».

«Сказали боги, сопровождающие его: “Прочь усталость, ты получил все, чего желал”».

Бог Ра, однако, решает принять помощь людей новой человеческой расы, которые предлагают себя ему для борьбы с его врагами, и происходит великая битва, из которой они выходят победителями. Но, несмотря на этот успех, бог, испытывая отвращение к земной жизни, решает навсегда покинуть ее и позволяет богине Нут, принявшей облик коровы, вознести себя на небо. Затем он создает область наслаждений, поля Иалу, Элизиум египетской мифологии, который он заселяет звездами. Уходя на покой, он поручает разным богам управление разными частями мира. Шу, который должен сменить его на посту царя, будет управлять небесными делами вместе с Нут; Геб и Нун получают в ведение дела земли и воды. Наконец, Ра, суверен, добровольно отрекшийся от престола, отправляется жить к Тоту, своему любимому сыну, которому он даровал надзор за подземным миром.

Таково это странное повествование, «в котором», как справедливо заметил г-н Навилль, «посреди фантастических и зачастую ребяческих вымыслов мы все же находим два термина существования, как их понимали древние египтяне. Ра начинает с земли и, пройдя через небо, останавливается в области глубины, Аменте, в которой он, по-видимому, желает пребывать. Это, таким образом, символическое и религиозное представление жизни, которая для каждого египтянина — и особенно для царственного завоевателя — должна была начинаться и заканчиваться подобно солнцу. Этим объясняется, почему глава была начертана в гробнице».

Следовательно, именно последняя часть повествования — которую мы можем проанализировать лишь очень кратко — отречение Ра и его уход сначала на небо, затем в Амент, символ смерти, за которой должно последовать воскресение, подобно тому как закат солнца сменяется его восходом, — именно это составляло интерес в концепции учения о будущей жизни, проиллюстрированной в убранстве интерьера гробницы Сети I. Для нашей нынешней цели, напротив, важно начало истории, а именно то уничтожение первобытного человечества богами, о котором до сих пор нигде не было найдено упоминаний. Хотя средства уничтожения, используемые Ра, совершенно иные, хотя он действует не через погружение в воду, а через резню, агентом которой является львиноголовая богиня Тефнут или Сехмет, грозная ипостась Хатхор, другие стороны истории имеют достаточно поразительную аналогию с Моисеевым или Халдейским потопом, чтобы показать, что это особая и весьма индивидуальная форма, которую приняло в Египте данное предание. В обоих случаях мы имеем человеческую испорченность, вызывающую божественный гнев и караемую божественно предписанным уничтожением расы, из которого спасается лишь очень небольшое число людей, предназначенных дать начало новому человечеству. Наконец, после события искупительная жертва умилостивляет небесный гнев, и между людьми и божеством заключается торжественный завет, в котором оно клянется никогда больше не уничтожать их таким образом. Для меня согласие этих главных черт перевешивает расхождения в деталях. И мы также должны заметить, насколько поразительно схожа роль, приписываемая египетским жрецом Ра, с той, что отведена в эпической поэме Урука богу Бэлу в потопе Хасисатры. Египтяне верили, как и другие народы, в уничтожение человечества; но поскольку наводнение означало для них процветание и жизнь, они изменили первобытное предание; человеческий род, вместо того чтобы погибнуть от воды, был истреблен иначе; и наводнение — это величайшее благо для долины Нила — стало в их глазах знаком того, что гнев Ра умилостивлен.

V.

Американские сказания о потопе.

«Это весьма примечательный факт, — говорит г-н Альфред Мори, — что мы находим в Америке предания о Потопе, бесконечно более близкие к библейскому и халдейскому религиозному преданию, чем у любого народа Старого Света. Трудно предположить, что эмиграция, которая определенно имела место из Азии в Северную Америку через Курильские и Алеутские острова и продолжается в наши дни, могла принести эти воспоминания, поскольку никаких следов их не найдено среди тех монгольских или сибирских популяций, которые слились с коренными жителями Нового Света... Несомненно, некоторые американские народы, мексиканцы и перуанцы, достигли очень высокого социального состояния ко времени испанского завоевания, но эта цивилизация имела особый характер и, по-видимому, развивалась на той почве, где она процветала. Многие очень простые изобретения, такие как использование гирь, были неизвестны этим народам, и это показывает, что их знания не были заимствованы из Индии или Японии. Попытки проследить происхождение мексиканской цивилизации до Азии пока не привели к достаточно убедительным фактам. Кроме того, если бы буддизм, в чем мы сомневаемся, проник в Америку, он не смог бы привнести миф, которого нет в его собственных священных текстах. Причина этих сходств между допотопными преданиями народов Нового Света и библейским, таким образом, остается необъясненной».

Мне доставляет особое удовольствие цитировать эти слова человека огромной эрудиции, поскольку он не принадлежит к числу ортодоксальных писателей, и поэтому его нельзя заподозрить в предвзятости из-за заранее сформированного мнения. Другие, не менее рационалистичные, чем он, также указывали на это сходство между американскими преданиями о Потопе и преданиями Библии и халдеев.

Наиболее важными среди первых являются мексиканские, ибо они, по-видимому, были окончательно зафиксированы символическими и мнемоническими рисунками еще до какого-либо контакта с европейцами. Согласно этим документам, Ноем мексиканского катаклизма был Кошкош, называемый некоторыми народами Теосипактли или Теспи. Он спасся вместе со своей женой Шочикецаль в лодке или, согласно другим преданиям, на плоту, сделанном из кипарисового дерева (Cupressus disticha). Рисунки, воспроизводящие потоп Кошкоша, были обнаружены у ацтеков, миштеков, сапотеков, тлашкальтеков и мечоаканцев. Предание последних еще более поразительно соответствует истории, которую мы имеем в Книге Бытия и в халдейских источниках. В нем рассказывается, как Теспи сел в просторное судно со своей женой, детьми, несколькими животными и зерном, сохранение которого было необходимо для пропитания человеческого рода. Когда великий бог Тескатлипока повелел водам отступить, Теспи выпустил из лодки стервятника. Птица, питаясь трупами, которыми была усеяна земля, не вернулась. Теспи выпустил других птиц, из которых только колибри вернулась с лиственным побегом в клюве. Тогда Теспи, видя, что страна начала покрываться растительностью, оставил свою лодку на горе Колуакан.

Документ, однако, который дает наиболее ценную информацию о космогонии мексиканцев, известен как «Ватиканский кодекс» — по названию библиотеки, где он хранится. Он состоит из четырех символических картин, представляющих четыре эпохи мира, предшествующие нынешней. Они были скопированы в Чолуле с рукописи, предшествующей завоеванию, и сопровождаются пояснительным комментарием Педро де лос Риоса, доминиканского монаха, который в 1566 году, менее чем через пятьдесят лет после прибытия Кортеса, посвятил себя исследованию местных преданий, считая это необходимым для своей миссионерской работы.

Первая эпоха отмечена шифром 13×400+6, или 5206, который Александр фон Гумбольдт понимает как число лет этого периода, а аббат Брассер де Бурбур — как дату его начала, отсчитываемую от пролептической эры назад от времени создания рукописи. Эта эпоха называется Тлатонатиу, «Солнце Земли». Это эпоха гигантов, или Кинаме, самых ранних обитателей Анауака, чей конец был вызван уничтожением от голода.

Число второй эпохи — 12×400+4, или 4804, и она называется Тлатонатиу, «Солнце Огня». Она завершается сошествием на Землю Шиутекутли, бога огня. Все человечество превращается в птиц, и только так спасается от пожара. Тем не менее, одна человеческая пара находит убежище в пещере и вновь заселяет мир.

Что касается третьей эпохи, Ээкатонатиу, «Солнце Ветра», ее число — 10×400+10, или 4010. Ее финальная катастрофа — ужасный ураган, вызванный Кецалькоатлем, «богом воздуха». За редким исключением, люди превращаются в обезьян.

Затем наступает четвертая эпоха, Атонатиу, «Солнце Воды», число которой — 10×400+8, или 4008. Она заканчивается великим наводнением, настоящим потопом. Все человечество превращается в рыб, за исключением одного человека и его жены, которые спасаются в лодке, сделанной из ствола кипариса. На картине изображена Матлалькуэйе, богиня вод и супруга Тлалока, бога дождя, спускающаяся к земле. Кошкош и Шочикецаль, двое спасшихся людей, видны сидящими на стволе дерева и плывущими посреди вод. Этот потоп представлен как последний катаклизм, опустошивший землю.

Все это чрезвычайно важно, что не преминул признать ум такого масштаба, как Гумбольдт. Однако г-н Жирар де Реале совсем недавно написал:

«Миф о потопе встречается в нескольких частях Америки, и христианские писатели не преминули увидеть в нем реминисценцию библейского предания, более того, в связи с пирамидой Чолулы они нашли следы Вавилонской башни. Мы не будем тратить время на то, чтобы указывать, как из рыбочеловека Кошкоша у чичимеков, Теосипактли у ацтеков и богини цветов Шочикецаль было легко состряпать мексиканские фигуры Ноя и его жены, присовокупив к ним историю о ковчеге и голубе. Достаточно заметить, что все эти легенды были собраны и опубликованы лишь в относительно недавний период. Первые хронисты, уже столь осторожные, несмотря на свою честную простоту, такие как Саагун, Мендьета, Ольмос, и испано-индейские авторы, такие как тескоканский Иштлильшочитль и тлашкальский Камарго, никогда не обмолвились ни словом о историях, которые они не могли бы не предать огласке, если бы они существовали в их дни. Наконец, мы находим в работе г-на Бэнкрофта критику этих легенд, принадлежащую дону Хосе Фернандо Рамиресу, хранителю Национального музея, которая неопровержимо доказывает, что все эти истории проистекают из слишком поспешных и предвзятых интерпретаций старых мексиканских картин, которые, по его словам, представляют лишь эпизоды миграции ацтеков вокруг центральных озер плато Анауак».

Я очень боюсь, что тенденциозность здесь исходит не со стороны писателей, которых считают стертыми в порошок эпитетом «христианский»; что, кстати, в скобках заметим, могло бы удивить некоторых из них. И эта тенденциозность, когда она любой ценой стремится атаковать Библию, столь же антинаучна, как и хватание за любой некритический аргумент в ее защиту. Несомненно, тождественность характера Шочикецаль или Мациульшочикецаль как богини оплодотворяющего дождя и растительности с характером Чалчиутликуэ или Маллалькуэйе — это хорошо известный факт, даже более достоверный, чем характер рыбочеловека у Кошкоша или Теосипактли. Но превращение богов в героев — очень распространенный факт во всех политеизмах и наиболее обычен в том виде бессознательного эвгемеризма, от которого младенческие народы никогда не освобождаются. Поэтому здесь нет ничего, что противоречило бы тому факту, что эти две божественные персоны, рассматриваемые как герои, могут быть приняты за двух выживших после Потопа и предков нового человечества. Что касается теории дона Хосе Рамиреса о символических картинах, которые были интерпретированы как выражение допотопного предания, то она очень остроумна и научно представлена, но не так абсолютно доказана, как считает г-н Жирар де Реале. Но даже признавая ее неоспоримость, она лишь устраняет часть доказательств, которые могли быть непреднамеренно натянуты теми, кто естественно склонен видеть в них параллель с Книгой Бытия; как, например, в отношении выпуска птиц Теспи. Тем не менее, существование предания среди мексиканских народов не было бы поколеблено, ибо оно опирается на совокупность несомненных свидетельств, поразительным образом подтверждающих интерпретацию, данную до сих пор «Ватиканскому кодексу».

Ценная работа на языке ацтеков и латинскими буквами, составленная туземцем после испанского завоевания, названная «Кодекс Чимальпопока» аббатом Брассером де Бурбуром, который дает ее анализ и частичный перевод в первом томе своей «Истории цивилизованных народов Мексики», содержит в своей третьей части историю солнц, или последовательных эпох мира. Каждая берет свое название от того, как человечество уничтожается в ее конце. Первая — эпоха ягуаров, которые пожирают первобытных гигантов; вторая — эпоха ветра; в ее конце люди потеряли себя, были унесены ураганом и превратились в обезьян. Дома, леса, все было сметено ветром. Затем наступает эпоха огня, чье солнце называется Тлалокан-Текутли, «Владыка нижних областей», обычное именование Миктлантекутли, мексиканского Плутона, что, по-видимому, указывает на идею эпохи особой вулканической активности. В ее конце человечество уничтожается дождем из огня, и те, кто не погибает, спасаются в облике птиц. Наконец, четвертая эпоха — эпоха воды, которая непосредственно предшествует нашей нынешней эпохе и заканчивается Потопом.

Вот повествование согласно версии аббата Брассера, признанной правильной американистами:—

«Это солнце, называемое Науи-атль, “4 вода”. Теперь вода была спокойна в течение сорока лет, плюс двенадцать, и люди жили в третий и четвертый раз. Когда пришло солнце Науи-атль, прошло четыреста лет, плюс две эпохи, плюс семьдесят шесть лет. Тогда все человечество погибло и утонуло и оказалось превращенным в рыб. Небо приблизилось к воде. В один день все было потеряно, и день Науи-шочитль, “4 цветок”, уничтожил всю нашу плоть».

«И тот год был годом се-калли, “1 дом”, и в день Науи-атль все было потеряно. Даже горы погрузились в воду, и вода оставалась спокойной в течение пятидесяти двух весен».

«Теперь в конце года бог Титлакахуан предупредил Нату и его супругу Нену, сказав: “Больше не делайте вина из агавы, но начните выдалбливать большой кипарис, и вы войдете в него, когда в месяце Тоцонтли вода приблизится к небу”».

«Затем они вошли внутрь, и когда бог закрыл дверь, он сказал: “Ты будешь есть только один початок маиса, и твоя жена тоже один”».

«Но как только они закончили, они вышли, и вода оставалась спокойной, ибо дерево больше не двигалось, и, открыв его, они начали видеть рыб».

«Затем они разожгли огонь, потирая друг о друга куски дерева, и зажарили рыбу».

«Боги Ситлаллиникуэ и Ситлалатонак, мгновенно взглянув вниз, сказали: “Божественный Владыка, что это за огонь, который там разводят? Почему они так дымят на небо?” Тотчас спустился Титлакахуан-Тескатлипока. Он начал браниться, говоря: “Кто развел здесь этот огонь?” И, схватив рыбу, он придал форму их поясницам и головам, и они превратились в собак (чичиме)».

Этот последний штрих — сатира на чичимеков, или «варваров Севера», основателей королевства Тескоко. Он доказывает решительно местный характер истории и снимает любые подозрения в библейской имитации, к которым могла привести дата.

Рукопись, написанная по-испански Мотолиниа, который принадлежал к поколению «конкистадоров», до сих пор была известна только по отрывкам, приведенным аббатом Брассером в его «Исследованиях руин Паленке», работе, содержащей много полезных документов, хотя уже пронизанной заблуждениями, которые к концу его карьеры так странно ввели в заблуждение этого ученого пионера мексиканского антиквариата. Здесь мы также находим теорию четырех солнц, или четырех эпох, приведенную в том же порядке, что и автором «Кодекса Чимальпопока».

Первая называется «эпохой Тескатлипоки», потому что этот бог тогда добавил половину к солнцу, которое было лишь наполовину светящимся, или «сделал себя солнцем вместо него». Это была эпоха Кинаме, или гигантов, которые были почти все истреблены голодом. После этого Кецалькоатль, бог воздуха, вооружившись большой палкой, ударил ею Тескатлипоку, бросил его в воду и «сделал себя солнцем вместо него». Низвергнутый бог, превратившись в ягуара, пожирал тех из Кинаме, кто спасся от голода. Утверждения «Ватиканского кодекса» и «Кодекса Чимальпопока» относительно финальной катастрофы первой эпохи мира, таким образом, примиряются этим последним повествованием.

Мотолиниа называет две следующие эпохи эпохами ветра и огня; они заканчиваются так, как мы видели.

Четвертая — это эпоха «Солнца Воды», находящаяся под покровительством богини Чалчиутликуэ. Потоп завершает ее, и после этого последнего катаклизма мы вступаем в нашу нынешнюю эру.

Далее мы переходим к «Истории чичимеков» дона Фернандо д'Альва Иштлильшочитля, потомка старых языческих королей Тескоко, чье мнимое молчание по этому вопросу, как мы видели, призывалось в качестве опровержения подлинности этих мексиканских допотопных преданий. В первой главе своей первой книги Иштлильшочитль рассказывает историю космических эпох согласно преданиям своего родного города. Он дает всего четыре, включая нынешний период. Первая — это Атонатиу, или «Солнце Вод», которое начинается с сотворения и заканчивается всемирным потопом. Затем идет Тлачитонатиу, или «Солнце Земли», когда жили гиганты, называемые Кинаметциу-Тцокуильоксиме, потомки выживших после первой эпохи. Ужасное землетрясение, опрокидывающее горы и уничтожающее большую часть обитателей земли, завершает эту эпоху. Именно в третью эпоху, Ээкатонатиу, «Солнце Ветра», ольмеки и шикаланки пришли с востока, чтобы поселиться на юге Мексики. Сначала они были завоеваны остатками Кинаме, но закончили тем, что перебили их. Затем Кецалькоатль появляется как религиозный реформатор, но его не слушают люди, чья непокорность карается ужасающим ураганом, во время которого те, кто спасся, стали обезьянами. Затем начинается нынешняя эпоха, Тлатонатиу, или «Солнце Огня», так называемая потому, что она должна закончиться дождем из огня. Мы видим, таким образом, что Иштлильшочитль был прекрасно знаком с допотопным преданием, и если он не вдается в его детали, то отводит ему важное место в своем ряду эпох.

Поэтому мы должны признать допотопное предание действительно местным в Мексике, а не изобретением миссионеров. Мы можем сомневаться в некоторых деталях в некоторых версиях, хотя это проистекает главным образом из предвзятой идеи, потому что они слишком напоминают историю в Книге Бытия; но что касается фундаментального предания, оно неоспоримо и тесно связано с концепцией, не заимствованной из Библии — и общепризнанно существовавшей, — а именно, концепцией четырех эпох мира. Между этой концепцией и концепцией четырех эпох, или Юг Индии, и манвантар, где уничтожение мира и обновление человечества чередуются, существует аналогия, которая показалась очень значимой Гумбольдту, Маккаллоку и г-ну Мори. Она оправдывает нас в вопросе о том, придумали ли мексиканцы ее независимо или заимствовали более или менее прямо из Индии. Система четырех эпох, неотделимая в Мексике от системы допотопного предания, ставит нас перед проблемой — постоянно возникающей в отношении американской цивилизации — о том, насколько они спонтанны и насколько заимствованы из Азии через буддийских или других миссионеров. В нынешнем состоянии наших знаний мы можем так же мало решить эту проблему отрицательно, как и утвердительно, и все попытки прийти к положительному выводу преждевременны и непродуктивны. Прежде чем открывать, откуда пришли американские цивилизации, мы должны тщательно узнать, чем они были, и не пытаться решать трудный и неясный вопрос об их происхождении, пока не создадим настоящую американскую археологию на той же научной основе и теми же методами, что и другие археологии. И в этом отношении г-да Т. Г. Мюллер и Герберт Бэнкрофт представляются мне значительно опередившими своих предшественников в этой области исследований.

На данный момент все, что можно сделать, — это, как я попытался сделать со сказаниями о Потопе, определить факты, не претендуя на выводы. Поэтому я больше не стал бы смело писать, как я сделал восемь лет назад: «Сказания о Потопе в Мексике положительно доказывают, что предание о Потопе является одним из старейших, хранимых человечеством — предание столь первобытное, что оно предшествует рассеянию человеческих семей и окончательному развитию материальной цивилизации; которое красная раса, заселявшая Америку, принесла из общей колыбели нашего вида в свой новый дом, в то же самое время, когда семиты, халдеи и арийцы соответственно принесли его в свои». Факт в том, что среди американских народов это предание может быть и не первобытным. Мы действительно можем утверждать, что оно не было заимствовано из Библии после прибытия испанцев, но мы не можем быть столь же уверены, что оно не было результатом какого-то предыдущего иностранного заимствования, точную дату которого у нас нет средств установить.

Как бы то ни было, доктрины последовательных эпох и уничтожения людей первой эпохи Потопом также встречаются в любопытной книге «Пополь-Вух» — том собрании мифологических преданий Гватемалы, написанном после завоевания на родном языке тайным адептом старой религии; обнаруженном, скопированном и переведенном на испанский язык в начале прошлого века доминиканцем Франсиско Хименесом, кюре Сан-Томаса де Чиула. Его испанская версия была опубликована г-ном Шелцером, оригинальный текст с французским переводом — аббатом Брассером. Здесь мы читаем, что боги, видя, что животные не способны ни говорить, ни поклоняться им, решили создать людей по своему образу. Сначала они вылепили их из глины. Но у этих людей не было твердости, они не могли поворачивать головы; они говорили, правда, но ничего не понимали. Тогда боги уничтожили свое несовершенное творение Потопом. Взявшись за дело во второй раз, они сделали мужчину из дерева и женщину из смолы. Эти существа были гораздо совершеннее прежних; они двигались и жили, но только как другие животные; они говорили, но невнятно; и не думали о богах. Тогда Хуракан, «сердце неба», бог бури, вызвал дождь из горящей смолы, в то время как земля содрогалась от страшного землетрясения. Все потомки пары из дерева и смолы погибли, за редким исключением, которые стали лесными обезьянами. Наконец, из белого и желтого маиса боги создали четырех совершенных людей: Балам-Кице, «улыбающегося ягуара»; Балам-агаба, «ягуара ночи»; Махуэнта, «выдающееся имя»; и Иги-Балам, «ягуара луны». Они были высокими и сильными; видели и знали все и воздавали благодарность богам. Но последние были встревожены этим их окончательным успехом и опасались за свое верховенство: соответственно, они набросили легкую завесу, подобную туману, на зрение четырех людей, которое стало таким же, как у людей сегодняшнего дня. Пока они спали, боги создали для них четырех жен великой красоты, и от трех из этих пар родились киче — Иги-Балам и его жена Какишаха детей не имели. Эта серия неловких попыток творения достаточно далека от библейского повествования, чтобы снять любые подозрения во влиянии христианских миссионеров на эту местную легенду о четырех эпохах, где, как обычно, мы находим веру в уничтожение первобытного человечества великим потопом.

Мы встречаем его и в Никарагуа. Овьедо рассказывает, что Педрариас Давила, губернатор провинции в 1538 году, поручил Ф. Бобадилье из ордена Святого Доминика разузнать о духовном состоянии тех индейцев, которых его предшественники хвастались тем, что обратили в большом количестве в католицизм, в чем он, Давила, имел веские основания сомневаться. Монах, соответственно, допросил туземцев, и Овьедо передал несколько диалогов, которые показывают нам верования никарагуанцев через несколько лет после испанского завоевания. Следующий из них имеет прямое отношение к нашему предмету:—

«Вопрос Бобадильи. Кто создал небо и землю, звезды и луну, человека и все остальное?»

«Ответ (касика Авогоальтегоана). Тамагастад и Сиппатоваль, один — мужчина, другая — женщина».

«В. Кто создал того мужчину и ту женщину?»

«О. Никто. Напротив, все мужчины и женщины происходят от них».

«В. Создали ли они христиан?»

«О. Я не знаю, но индейцы происходят от Тамагастада и Сиппатоваля».

«В. Есть ли боги более великие, чем они?»

«О. Нет; мы верим, что они самые великие».

«В. Являются ли они богами из плоти, дерева или какой-либо другой субстанции?»

«О. Они из плоти; они мужчина и женщина, коричневого цвета, как мы, индейцы. Они ходили по земле, одетые как мы, и ели то, что едят индейцы».

«В. Кто давал им есть?»

«О. Все принадлежит им».

«В. Где они сейчас?»

«О. На небе, согласно тому, что рассказывали нам наши предки».

«В. Как они вознеслись туда?»

«О. Я знаю только, что это их дом. Я не знаю, как они родились, ибо у них нет ни отца, ни матери».

«В. Как они живут в настоящее время?»

«О. Они едят то, что едят индейцы, ибо маис и вся пища происходит из места, где обитают теоте (боги)».

«В. Знаете ли вы или слышали ли вы, был ли мир уничтожен с тех пор, как теоте создали его?»

«О. До того, как существовала нынешняя раса, мир был уничтожен водой, и все стало морем».

«В. Как спаслись тот мужчина и та женщина?»

«О. Они были на небе, ибо это было их жилище, а впоследствии они спустились на землю и переделали все вещи такими, какими они являются сейчас, и мы — их потомки».

«В. Вы говорите, что весь мир был уничтожен водой. Не спаслись ли некоторые люди в каноэ или каким-либо иным способом?»

«О. Нет. Весь мир утонул, согласно тому, что рассказывали мне мои предки».

Великий бог Тамагастад, о котором упоминается в этом диалоге, очевидно, тот же, что и Томагата, дух огня с грозным ликом, чей культ был до культа Бочики распространен среди части муисков в Тунге и Согомосе. Это, таким образом, возвращает нас к религиозным и космогоническим преданиям весьма развитой цивилизации на высоком плоскогорье Кундинамарка, и мы приходим к признанию в легенде о Потопе Бочики некоего отголоска столь повсеместно распространенного предания о Потопе ранних веков, смешанного с памятью о местном событии, от которого пострадали предки муисков во время своего первого поселения. Не должны мы забывать и то, что Бочика и его злая супруга, вызвавшая наводнение в Кундинамарке, — не кто иные, как олицетворения солнца и луны, как и пара Манко Капак и Мама Оэльо в империи инков. «Луна Перу кротка и благодетельна, — справедливо замечает г-н Жирар де Реале, — она помогает своему брату и мужу в деле цивилизации; на плоскогорье Кундинамарка, напротив, она — ведьма, настоящее божество ночи и зла, достойно представленное зловещей совой».

Некоторые полагали, что обнаружили предание о Потопе у перуанцев, но тщательная критика опровергает это. Ибо оно возникает лишь из неразумной интерпретации мифа о Виракоче или Коне, боге вод, или, точнее, олицетворении стихии, как показывает легенда, представляющая его не имеющим костей и все же простирающимся вдаль, понижающим горы и заполняющим долины на своем пути. Он был главным богом аймара, которые, по их словам, создали землю; и который, выйдя из озера Титикака, чтобы явиться на земле, собрал первых людей в Тиауанако. Позже официальная космогония инков привела к тому, что он претерпел эвгемерическую трансформацию, уменьшившую его религиозное значение; и он представлен как один из сыновей Солнца, пришедший на землю, чтобы жить среди людей и цивилизовать их, младший брат Манко Капака. Теперь именно под правление Виракочи помещают Потоп писатели самого недавнего времени, которые упоминают это событие, о котором местное предание было неизвестно Инке Гарсиласо де ла Веге, Монтесиносу, Бальбоа, Гомаре, Ф. Оливе и, короче говоря, всем авторитетам, имеющим какой-либо вес в перуанских делах. Маккаллок действительно цитирует Акосту и Эрреру, но эти авторы никогда не говорят о Потопе, затрагивающем все человечество; они лишь говорят, что Виракоча дал законы первым людям в конце первобытного периода, предшествовавшего их сотворению, когда вся поверхность земли была под водой.

Многочисленные легенды о великом наводнении ранних времен были найдены среди диких племен Америки. Но по самой своей природе они оставляют место для сомнений. Они не были записаны туземцами, мы знаем их только через посредников, которые могли, в совершенно доброй вере, значительно изменить их в бессознательном желании ассимилировать их с библейской историей. Кроме того, они были собраны лишь совсем недавно, когда племена уже долгое время находились в контакте с европейцами и часто имели среди себя не одного авантюриста, который вполне мог привнести новые элементы в их предания. Поэтому они гораздо менее важны, чем те, которые, как мы обнаружили, существовали в Мексике, Гватемале и Никарагуа до прибытия испанских завоевателей.

Самая примечательная из них, исключающая по самой своей форме идею европейского общения, — это легенда чероки. Она кажется детской версией индейского предания, только здесь собака вместо рыбы играет роль избавителя человека, который спасается от катастрофы; но это возвращает нас к мифу, особому для Америки, — мифу о превращении рыб в собак, как мы видели в истории о Потопе в «Кодексе Чимальпопока».

«Собака, — говорит легенда чероки, — не переставала несколько дней бегать взад и вперед по берегам реки, пристально глядя на воду и воя, как будто в беде. Его хозяин был раздражен его поведением и грубо приказал ему идти домой, после чего тот начал говорить и открыл надвигающееся бедствие, закончив свое предсказание словами, что единственный способ, которым его хозяин и его семья могут спастись, — это немедленно бросить его в воду, ибо он станет их избавителем, доплыв до лодки, но что нельзя терять ни минуты, ибо приближается ужасный дождь, который приведет к всеобщему наводнению, в котором все погибнет. Человек послушался свою собаку, спасся вместе с семьей, и они вновь заселили землю».

Говорят, что у таманаков, карибского племени на берегах Ориноко, есть легенда о мужчине и женщине, которые спаслись от потопа, достигнув вершины горы Тапанаку. Там они бросали позади себя кокосовые орехи, из которых возникла новая раса мужчин и женщин. Если это сообщение верно, что, однако, мы не можем утверждать, это было бы весьма своеобразным совпадением с одной из отличительных черт греческой истории о Девкалионе и Пирре.

Русские исследователи сообщили о детском повествовании о потопе на Алеутских островах, образующих географическую связь между Азией и Северной Америкой, и на северо-восточной оконечности Америки среди колошей. Путешественник Генри приводит следующее предание как бытующее среди индейцев Великих озер:—

«В прежние времена отец индейских племен жил в направлении восходящего солнца. Будучи предупрежден во сне, что на землю идет потоп, он построил плот, на котором спасся со своей семьей и всеми животными. Он плыл так несколько месяцев. Животные, которые в то время говорили, громко жаловались и роптали на него. Наконец появилась новая земля, на которую он высадился со всеми животными, которые с того времени потеряли дар речи в наказание за свой ропот на своего избавителя».

Согласно отцу Шарлевуа, племена Канады и долины Миссисипи рассказывают в своих грубых легендах, что все человечество было уничтожено потопом и что добрый дух, чтобы вновь заселить землю, превратил животных в людей. Именно Дж. С. Колю мы обязаны знакомством с версией чиппеваев — полной гротескных и озадачивающих штрихов, — в которой человек, спасенный от потопа, называется Менабошу. Чтобы узнать, сохнет ли земля, он посылает птицу, нырка, из своей лодки; затем становится восстановителем человеческого рода и основателем существующего общества. Кэтлин рассказывает историю, бытующую среди манданов, о том, что земля — это большая черепаха, плывущая по водам, и что когда однажды, копая почву, племя белых людей пронзило панцирь черепахи, она погрузилась, и вода, покрывшая ее, утопила всех людей, за исключением одного, который спасся в лодке; и когда земля вновь показалась, он выпустил голубя, который вернулся с ивовой ветвью в клюве. Здесь у нас голубь Ноя, как в истории Теспи и Менабошу у нас другие птицы, заменяющие его. Но в местной оригинальности этой детали, как и всего допотопного предания среди манданов, можно усомниться, если вспомнить, что физические особенности этого любопытного племени на берегах Миссури привели Кэтлина к выводу о его смешанной крови и частично белом происхождении.

В песнях жителей Новой Калифорнии делался намек на очень отдаленный период, когда море покинуло свое ложе и покрыло землю. Весь род людей и животных погиб в этом потопе, посланном верховным богом Чинигчинигом, за исключением немногих, нашедших убежище на высокой горе, до которой вода не дошла. Комиссары Соединенных Штатов, исследовавшие Нью-Мексико до его аннексии, рассказывают о существовании подобного предания среди различных местных племен этой обширной территории. Другие путешественники дают нам родственные повествования, более или менее поразительно напоминающие библейскую запись. Но по большей части они сообщены слишком расплывчато, чтобы им можно было полностью доверять.

VI.

Полинезийские предания. — Даже в Океании, и не среди пелагических негров или папуасов, а среди полинезийской расы, уроженцев архипелага Австралазии, было прослежено допотопное предание, смешанное с воспоминаниями о внезапных подъемах моря, которые являются одним из самых частых бедствий этих островов. Наиболее известным является предание Таити, которое специально относилось к первобытному преданию. Вот оно, как его приводит г-н Госсен, опубликовавший его перевод, а также таитянский текст, написанный туземцем по имени Маре:—

«Два человека вышли в море ловить рыбу на леску, Ру и Теахороа по имени. Они забросили свои крючки в море, которые зацепились за волосы бога Руахату. Они воскликнули: “Рыба!” Они вытянули леску и увидели, что поймали человека. При виде бога они отпрянули на другой конец своей лодки и были полумертвы от страха. Руахату спросил их: “Что это?” Два рыбака ответили: “Мы пришли ловить рыбу и не знали, что наши крючки зацепят тебя”. Тогда бог сказал: “Отцепите мои волосы”; и они сделали это. Затем Руахату спросил: “Как ваши имена?” Они ответили: “Ру и Теахороа”. Руахату затем сказал: “Вернитесь на берег и скажите людям, что земля будет покрыта водой и весь мир погибнет. Завтра утром отправляйтесь на островок под названием Тоа-марама; это будет место безопасности для вас и ваших детей”».

«Руахату заставил море покрыть земли. Все было покрыто, и все люди погибли, кроме Ру, Теахороа и их семей».

Это предание, как и все в этой части света, которые в настоящее время относят к памяти о Потопе, приобрело детский характер, свойственный полинезийским легендам; более того, как справедливо замечает г-н Мори, его можно естественным образом объяснить воспоминанием об одной из тех приливных волн, которые так обычны в Полинезии. Здесь отсутствует самая существенная черта всех традиций, которые правильно называть дилювиальными. Остров, отмечает г-н Мори, не имеет никакого сходства с Ковчегом. [68] Правда, в одной из версий таитянской легенды говорится, что два рыбака отправились к Тоа-марама не только со своими семьями, но и со свиньей, собакой и парой кур, что напоминает вход животных в Ковчег. С другой стороны, некоторые детали подобной истории у фиджийцев, особенно та, в которой в течение многих лет после события каноэ держали наготове на случай его повторения, гораздо лучше подходят к местному явлению — приливной волне, — чем к всемирному потопу.

Однако, если бы все эти легенды относились исключительно к местным катастрофам, было бы странно, что они появляются и почти схожи в определенном количестве местностей, находящихся на большом расстоянии друг от друга, и только там, где полинезийская раса пустила корни или оставила несомненные следы своего прохождения; — эта раса, коренная для Малайского архипелага, не мигрировала оттуда примерно до IV века христианской эры, т.е. в то время, когда вследствие общения между Индией и частью Малайзии [69] традиция о Потопе в ее индийской форме вполне могла проникнуть туда. Поэтому, не решая вопрос в ту или иную сторону, мы не думаем, что можно абсолютно осудить мнение, которое находит в этих полинезийских легендах отголосок предания о Потопе, сильно ослабленный, сильно измененный и более неразрывно смешанный, чем где-либо еще, с местными бедствиями недавнего времени.

Таким образом, результат этого долгого обзора позволяет нам утверждать, что история о Потопе является универсальной традицией среди всех ветвей человеческого рода, за одним исключением, однако, — черной расы. Но такое точное и согласующееся воспоминание не может быть добровольно выдуманным мифом. Ни один религиозный или космогонический миф не обладает таким характером универсальности. Он должен возникнуть из воспоминания о реальном и ужасном событии, настолько сильно поразившем воображение первых предков нашей расы, что оно никогда не было забыто их потомками. Этот катаклизм должен был произойти недалеко от первой колыбели человечества и до расселения семей, из которых должны были возникнуть основные расы; ибо было бы одновременно невероятно и ненаучно допускать, что в столь многих различных точках земного шара, как нам пришлось бы предположить для объяснения широкого распространения этих традиций, должны были произойти местные явления, столь точно похожие друг на друга, память о которых приняла идентичную форму и представила обстоятельства, которые не обязательно должны были прийти на ум в таких случаях.

Заметим, однако, что, вероятно, дилювиальная традиция не является первобытной, а занесена в Америку; что она, несомненно, носит характер заимствования среди редких популяций желтой расы, где она встречается; и, наконец, что она сомнительна среди полинезийцев Океании. Останутся три великие расы, для которых она, несомненно, свойственна, которые не заимствовали ее друг у друга, но среди которых традиция является первобытной и восходит к самым древним временам; и эти три расы — именно те единственные, о которых Библия говорит как о потомках Ноя, те, чью этническую родословную она приводит в десятой главе Книги Бытия. Это наблюдение, которое я считаю неоспоримым, придает традиции, записанной в Священной Книге, исключительно историческое и точное значение, даже если, с другой стороны, это может привести к приданию ей более ограниченного географического и этнологического значения. В другой статье я намерен исследовать, был ли Потоп в представлении богодухновенных авторов действительно всемирным в том смысле, как это обычно предполагается.

Но в нынешнем положении дел мы без колебаний заявляем, что библейский Потоп, будучи далеко не мифом, является реальным и историческим фактом, оставившим, по меньшей мере, свой след на предках трех рас — арийской или индоевропейской, семитской или сиро-аравийской, хамитской или кушитской, — то есть на трех великих цивилизованных расах древнего мира, тех, которые составляют высшее человечество, — до того, как предки этих рас еще разделились, и в той части Азии, которую они населяли вместе.

Франсуа Ленорман.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[31] Дата завершения работ, предпринятых Юем для устранения ущерба, нанесенного этим наводнением, согласно принятой хронологической системе, лежит между 2278 и 2062 годами до н.э.

[32] Это произведение Бероса уже не существовало в IV веке нашей эры, когда писал Евсевий Кесарийский, которому мы обязаны теми фрагментами, которыми располагаем. Остались только два сокращения, принадлежащие более поздним полиграфам, Абидену и Александру Полигистору. Евсевий приводит версию каждого редактора, та, которую я цитирую, принадлежит Александру.

[33] Абиден говорит: «все, что составляло священные писания».

[34] Его предварительно называют Издубар или Гирдубар, транскрибируя за неимением более надежного метода, согласно их фонетическому значению, знаки, составляющие идеографическое написание его имени.

[35] Текст опубликован в «Клинописных надписях Западной Азии», том IV, стр. 50 и 51. Два основных перевода, данных до сих пор, принадлежат Джорджу Смиту и г-ну Опперту. Тот, который мы предлагаем сейчас, содержит большую долю личной работы. Мы пользуемся трудами наших прославленных предшественников, но полагаем, что также сделали несколько важных шагов к точному пониманию текста.

[36] Здесь отсутствуют несколько стихов.

[37] «Вода сумерек на рассвете дня», одна из персонификаций дождя.

[38] Бог грома.

[39] Бог войны и смерти.

[40] Халдео-ассирийский Геркулес.

[41] Высшее небо неподвижных звезд.

[42] Сосуды меры, называемой на иврите сеа. Это относится к детали ритуальных предписаний для жертвоприношения.

[43] Эти метафорические выражения, по-видимому, обозначают радугу.

[44] Бог эпидемий.

[45] Studien zur Kritik und Erklarung der Biblischen Urgeschichte, стр. 150.

[46] Оаннес и Эуааннес принадлежат к аккадской форме: Эа-Хан, «Эа-рыба»; Оэс — к простому Эа, как Аос Дамасский.

[47] Вендидад, II. 46.

[48] Глава VII.

[49] See especially Yesht viii., 13 Vendidâd, xix. 135.

[50] Именно в силу этого отождествления Плутарх (De Solert anim. 13) говорит о голубе, выпущенном Девкалионом, чтобы узнать, прекратился ли Потоп, — обстоятельство, не упомянутое ни одним другим греческим мифографом.

[51] «Мивирианская археология Уэльса», том II, стр. 50, триада 13.

[52] Там же, стр. 71, триада 97.

[53] Вафтруднисмал, ст. 29.

[54] Hanwsch, Slawischer Mythus, стр. 234.

[55] «Труды Общества библейской археологии», том IV, стр. 1-19.

[56] Персонификация первобытной бездны.