«Continental Monthly, Том 3, № 1 (январь 1863)»

СНОСКИ:

[9] Отчет о наблюдениях для завершения Физического обзора бара и гавани Нью-Йорка, в соответствии с Актом Законодательного собрания Нью-Йорка от 17 апреля 1857 года и полномочиями Комиссаров по береговым намывам. А. Д. Бейч, суперинтендант Береговой службы США.

АНГЛИЧАНИН В ЮЖНОЙ КАРОЛИНЕ.

ДЕКАБРЬ 1860 ГОДА И ИЮЛЬ 1862 ГОДА.

II.

«Доброе утро, сэр! Полковник передает вам свои приветствия. Счастливого Рождества, сэр!» Таково было приветствие, разбудившее меня в годовщину рождения Того, кто пришел на землю проповедовать Евангелие любви и братства всем людям — или в дату, которую благочестивая традиция произвольно назначила для этого. И Помп появился у изголовья массивной старомодной кровати с четырьмя стойками, на которой я спал, неся стакан с тем самым любимым южным «бодрящим средством» — смесью персикового бренди и меда. Я отпил, встал и начал одеваться. Раб смотрел на меня с тоской и повторил свое рождественское приветствие.

Я прекрасно понимал, что имел в виду бедняга, и ответил чаевыми, достаточными, чтобы его черное лицо засияло от удовольствия. По всему Югу система бакшиша так же распространена, как в Турции, и с большим оправданием. В отелях его принятие обязательно, если путешественник хочет избежать формального обслуживания и самого раздражающего невнимания или пренебрежения. Его кофе появляется без молока или сахара, стейк без хлеба, приправы недоступны, а его темнокожий слуга делает как можно меньше, чтобы заслужить это название, пока полунедельный четвертак или полдоллара не превращают его из чуда глупости и неловкости в вашего восторженного и всегда усердного слугу. Это, впрочем, к слову.

Мой подарок возымел обычный эффект; Помпей стал одобрительным и разговорчивым:

«Вы приехали из Англии, сэр?» — спросил он, глядя вверх от очага и временно прекращая энергично раздувать огонь, который он уже развел, чтобы я мог одеться.

«Да», — ответил я.

«Это далеко, сэр?»

«Более трех тысяч миль соленой воды, Помпей».

«Боже! Я боюсь их! Не думал, что в мире так много воды!» — добавил он комплимент по поводу предполагаемой смелости, необходимой для пересечения Атлантики. У негров почти нет относительных представлений о расстоянии или числе за пределами очень ограниченного диапазона; они будут говорить «тысяча», пятьдесят или сто «тысяч» с одинаковой неточностью и беглостью. Вскоре Помпей начал снова:

«Много цветных людей в Англии, сэр?»

«Очень мало. Вы могли бы прожить там год, не встретив ни одного».

«Я слышал, они все свободны — те, что там? Это так?» — спросил он с любопытством.

«Да; точно так же, как на Севере; только я думаю, что в Англии с ними обращаются немного лучше. Мы не делаем различий между людьми из-за их кожи. Вы могли бы жениться на белой женщине там, Помпей, если бы смогли уговорить ее выйти за вас».

Помпей почтил это замечание таким готовым негритянским смехом, какого, по его мнению, оно требовало.

«У меня уже есть жена, сэр, — ответил он. — Но мне кажется, Англия должна быть хорошей страной для жизни».

«Почему так?»

«Там все свободны, сэр!»

«Почему, вам пришлось бы работать усерднее, чем здесь, и некому было бы заботиться о вас. Климат вам тоже не подошел бы, там недостаточно солнечного света. Вы не могли бы найти более доброго или лучшего хозяина, чем полковник ----, я уверен».

«Нет, сэр!» — с большой серьезностью; «он первоклассный человек, сэр, это факт; и Масс Филип и молодые леди, они очень добры к нам. Но...» — и раб замялся.

«Что такое, Помпей? Говори прямо!»

«Ну, тогда, однажды полковник умрет, и тогда придет беда, точно! Старая плантация будет продана, и работники тоже проданы, или мы будем разделены между Масс Филом, мисс Джул и мисс Эмми. Они выйдут замуж, конечно. Кто-то пойдет в одну сторону, кто-то в другую, мы с ними — никогда больше не будем жить вместе. Вот о чем я постоянно думаю, сэр!»

Какой ответ можно было дать на это простое утверждение об одной из ужасных непредвиденных обстоятельств, неизбежных в жизни раба? Возможно, той, которой больше всего боится ограниченный класс хорошо обеспеченных домашних слуг, представителем которого был Помпей. Он знал, так же как и я, что его скромная доля счастья была случайной — что она зависела от жизни его хозяина. После его смерти он мог стать собственностью любого человеческого зверя с белым эпидермисом и деньгами, достаточными, чтобы купить его; мог быть разлучен с женой, детьми, товарищами и прошлыми связями. Предположив практическую мудрость, заключенную в библейской аксиоме, что для каждого дня довольно своей заботы, я перевел разговор и вскоре отпустил его. Я испытал некоторые небольшие трудности в выполнении последнего, ибо он был одновременно усерден и фамильярен в своем служении: действительно, это одно из неудобств, присущих институту; домашний раб, кажется, едва понимает желание уединения и склонен считать себя плохо обойденным, если вы осмеливаетесь обойтись без его присутствия. Его идеал хозяина — это тот, кто нуждается в большом количестве обслуживания в тривиальных, не требующих труда вещах, кто терпит все недостатки и неряшливость и дает щедрые чаевые.

Спустившись в комнату для завтрака, я получил и ответил на соответствующие приветствия по случаю дня от моего хозяина и его семьи, которые уже отметили его, по-английски, обменом взаимными подарками, причем подарками полковника своим дочерям были ювелирные изделия красивого и дорогого характера. Безделушки были представлены на мой осмотр и должным образом восхищены.

«Я должен рассказать вам кое-что об этих безделушках, мистер ——, — сказал явно довольный отец. — Вы бы не подумали, что эти меркантильные девушки на самом деле просили меня дать им деньги вместо безделушек?»

Его тон и взгляд содержали некоторый скрытый комплимент молодым леди, и я сказал об этом.

«Они хотели отдать их штату, чтобы помочь вооружить и экипировать некоторые военные роты. Я не мог позволить им страдать за свой патриотизм, знаете ли; поэтому мне пришлось дать деньги и купить безделушки тоже; хотя я отдам им должное, сказав, что они этого не ожидали. Неважно! Южная Конфедерация и свободная торговля возместят мне. А теперь давайте завтракать».

Южная Конфедерация и свободная торговля! Во время сецессии в Чарльстоне перед закрытым театром был выставлен глупый мазок на холсте, изображающий переполненные пристани, тюки хлопка, прибывающие и отбывающие суда и другие признаки морского и коммерческого процветания, увенчанные семью звездами, что было ожидаемым числом отделившихся штатов, все представлено как изображение грядущих добрых времен. Он оставался там более месяца, когда один из тех сильных штормов с ветром и дождем, варьирующих влажность южно-каролинской зимы, разорвал его на куски, оставив только скелетный каркас, на котором он был закреплен. Не может ли эта картина и ее конец оказаться символичными?

«Вы заметили, что наши дамы из Чарльстона одеваются очень просто в этом сезоне? — продолжал полковник, пока мы сидели за завтраком. — В это Рождество нет шелков и атласов, нет балов, нет концертов, нет свадеб. Мы в целом экономим на случай того, что может произойти».

«Почему, я думал, вы не ожидаете войны?» — ответил я.

«Больше мы не ожидаем; но хорошо быть готовыми».

«Я понимаю, скакового бала не будет, — сказал ленивый джентльмен, который появился позже остальных из нас и которому Помпей «открывал» пару яиц в стакан. — Девушки будут скучать по этому. Можете ли вы сказать мне, как обстояли ставки между Альбин и Планет?»

Я не мог и заметил, что полковник сменил тему с некоторыми признаками раздражения. Позже я узнал, что его праздный родственник имел неизлечимую страсть к ставкам и, увлекаясь ею, был способен давать несанкционированные векселя на своего богатого родственника, который оплачивал их в честь фамильного имени, но возражал против этой практики. Он сам делал вид, что не поощряет ставки, хотя его гордость за штат фактически побудила его рискнуть деньгами на «маленькую кобылку» Альбин, южно-каролинскую лошадь, которая впоследствии и весьма неожиданно одержала победу над своей вирджинской соперницей. Но это к слову.

Завтрак был закончен, сигары зажжены (полковник импортировал свои собственные из Гаваны, каждая была завернута в отдельный лист и отличалась превосходным качеством), и мы отправились на прогулку. Негры, конечно, не работали; и, несмотря на ранний час, мы обнаружили, что их кварталы полны веселья и ожиданий. Некоторые из молодых людей, одетые в свои лучшие одежды — обычно костюмы из простого, прочного домотканого полотна, белые или клетчатые рубашки и фетровые шляпы — ходили от дома к дому, желая обитателям комплиментов сезона, смешанных с шумным, широкоротым смехом; в некоторых случаях неся букеты, которые принимались, наравне с дарителями, с огромным восторгом и кокетством со стороны женщин. Они носили аккуратно сшитые, чистые хлопчатобумажные платья с ярко окрашенными платками, уложенными тюрбаном на головах. Многие старики и немало старух курили глиняные или кукурузные трубки; дети смеялись, плакали, играли друг с другом, катались по земле и резвились, как дети, белые, черные или смешанные, делают по всему миру; время от времени слышался звон банджо и скрипки, и все выглядело как наслаждение и предвкушение. Конечно, хижины будущих невест составляли центр притяжения: по болтовне языков внутри мы сделали вывод, что свадебные платья выставлены для восхищенного осмотра негритянского населения.

Полковник как раз дошел до перорации красноречивого восхваления сцены, когда в конце аллеи апельсиновых деревьев появился надсмотрщик и вскоре натянул поводья рядом с нами, его лицо выражало признаки неудовлетворенности.

«У меня были неприятности с этими парнями у меня на месте, полковник», — сказал он кратко и огляделся с мрачным видом, как будто он был склонен возмущаться любым прослушиванием его отчета со стороны негров.

«Почему, что с ними случилось?» — поспешно спросил его работодатель.

«Ну, кажется, они достали какой-то дряни — два галлона — откуда-то прошлой ночью, и, конечно, все напились до чертиков, в старой лачуге за джином — они пошли туда, чтобы я ничего не заподозрил. Они играли в карты, ссорились и дрались, и Джон Харри сильно порезал Тимберлейка — порезал Уилки тоже, через руку, но не сильно его задел!»

«Джон Харри! Я всегда знал, что у этого ниггера чертовски скверный характер! Я продам его, черт возьми! Я не оставлю его на месте ни на неделю дольше. Тимберлейк сильно ранен?»

«Он почти убит, я полагаю. Получил плохой удар в ребра, порез в плечо и один в лицо — истек кровью, как свинья, он! Полагаю, он может оправиться. Я сделал все, что мог для него».

Красивое лицо полковника было воспалено страстью; он расхаживал взад-вперед, извергая проклятия такой интенсивности, которую может достичь только разъяренный южанин. Вскоре он остановился и резко спросил:

«Откуда они взяли спиртное?»

«Я не знаю. Скорее всего, от старого Уолли, у пристани. Он достаточно подл для чего угодно».

«Если я смогу доказать это на нем, я выгоню его из страны! Я... я... черт возьми! Я застрелю его!» И полковник продолжил свои проклятия, на этот раз направляя их в сторону предполагаемого продавца виски.

«Эти люди — проклятие страны! Проклятие страны!» — повторял он возбужденно; «эти чертовы подлые, низкие, ворующие, крадущиеся, мелкие, бедные белые! Они учат наших негров воровать, они продают им спиртное, они делают все, чтобы развратить и деморализовать их. Вот как они живут, черт возьми! Рабы респектабельны по сравнению с ними. Клянусь Богом, они сами должны быть рабами — только никакое количество порки не выбьет никакой работы из их чертовых ленивых шкур! Я почти хочу, чтобы у нас была война с янки: мы бы тогда перебили некоторых из них!»

Как мало полковник ---- думал, произнося эти слова, «столь нечестивые и негражданские» (как говорит Геллий о подобном пожелании со стороны римской дамы, за что она была оштрафована на сумму двадцать пять тысяч фунтов меди), что в будущем лежало такое ужасное исполнение их! Кстати о предмете, какими подходящими инструментами для целей восстания оказались эти ненавистные «бедные белые»! — их невежество, их пороки, их жестокость делали их еще более подходящими инструментами для работы в руках. Казалось бы, почти как если бы дьявольское провидение подготовило их именно для этого результата.

«Я должен поехать и разобраться с этим делом немедленно, — возобновил полковник. — Мистер ----, я вполне могу предположить, что вы предпочли бы не сопровождать меня, так что чувствуйте себя как дома на час или два. Я не буду ни на минуту дольше, чем смогу помочь. Возможно, вам лучше не упоминать об этом прискорбном деле в доме, пока я не вернусь; это шокирует девушек, и я очень осторожен, чтобы держать все неприятные вещи подальше от них. Это первый раз, когда такая жестокость произошла на этой плантации, поверьте мне».

И, заказав лошадь, он уехал с надсмотрщиком. Я действительно предпочел бы посетить место недавней трагедии, но желание моего хозяина об обратном было очевидно, и я знал достаточно о южной чувствительности в отношении уродливой стороны их «института», чтобы подчиниться. (Мне советовал соотечественник не посещать продажу рабов в Чарльстоне, чтобы мое любопытство не было сочтено дерзким и не доставило мне неприятностей; но я сделал это, и, я обязан сказать, без каких-либо злых последствий.) Поэтому я проследил свои шаги обратно к дому, вскоре встретив ленивого джентльмена и одного в черном, который был представлен мне как преподобный мистер ----, епископальный священник из Бофорта, также житель соседнего острова.

Ленивый джентльмен расспрашивал о полковнике ----. Судя по тому, что предостережение моего хозяина относительно секретности предназначалось только для его дочерей, я без колебаний рассказал то, что слышал. Мои слушатели были сразу же более чем заинтересованы — обеспокоены. Всякий раз, когда негр нарушает границы на Юге, все настороже, самоназначенный детектив, судья, инквизитор и возможный палач. Вечная бдительность — цена... рабства!

«Этот парень родился на плантации?» — спросил священник, когда дело было обсуждено довольно подробно.

«Да! Он ценный работник, тоже; я знал, что он собирал семьсот пятьдесят фунтов хлопка в день — конечно, на спор».

«Полковнику придется продать его, я полагаю? Он не может держать его после этого».

«Полагаю, да, хотя он ненавидит расставаться с кем-либо из своих работников. Эта неприятность не случилась бы, если бы не виски, я не сомневаюсь. Мерзавец, который продал его, должен нести ответственность».

«Являются ли преступления, возникающие из пьянства, обычными среди негров?» — спросил я.

«Ну, нет! — ответил священник, обдуманно. — Я не могу сказать этого. Но большинство из них будут пить, если получат возможность — особенно полевые работники; и тогда они склонны быть сварливыми, и если под рукой есть нож, они используют его».

«Это так, — согласился ленивый джентльмен, кивая. — Вы, англичане и янки — извините меня за то, что объединяю вас! — знаете очень мало о негритянском характере; и, потому что у темнокожих есть привычка предаваться бессмысленному смеху по всем поводам, вы считаете их самыми добродушными людьми в существовании. В действительности их характеры часто отвратительны — адские!» И он самодовольно выдохнул кольцо табачного дыма в мягкое, влажное утро. Священник смотрел на это с одобрением.

«Им никогда нельзя доверять никакую ответственность, включающую осуществление власти, без злоупотребления ею. Они плохо обращаются с животными по всем поводам — относятся к ним с явной жестокостью, и иногда бьют своих детей так немилосердно, что нам приходится вмешиваться. Я не знаю, что стало бы с ними без нас, я уверен!»

«Что вы думаете об их религиозных убеждениях?» — спросил я священника, когда говорящий дошел до своего комфортного, характерно южного вывода.

«Наши лучшие негры, несомненно, благочестивы, — ответил он; — и некоторые из них имеют очень серьезное чувство своих обязанностей в отношении этой жизни и следующей; но я сожалею сказать, что многое из того, что проходит за религию среди них, является простым возбуждением, часто озорного и чувственного характера».

«Языческое! Совершенно языческое!» — добавил ленивый джентльмен. «Вы когда-нибудь видели крик, мистер ----?»

Я ответил отрицательно и спросил, что это такое.

«О, танец негритянских мужчин и женщин под аккомпанемент их собственных голосов. В нем нет никакой особой фигуры, и они поют не на особую мелодию, импровизируя и то, и другое по желанию, и продолжая это в течение часа подряд. Я брошу вам вызов посмотреть на это, не думая об Ашанти или Дагомее; это так напоминает аборигенную Африку».

Впоследствии у меня была возможность стать свидетелем рассматриваемого представления, и я могу подтвердить утверждение ленивого джентльмена. Унаследовав танцевальные традиции своих варварских предков, рабы также имеют текущий фонд суеверий простого и любопытного характера. Но дальнейшие этические рассуждения были здесь прерваны появлением дочерей полковника, когда разговор был сразу же изменен, как по молчаливому согласию всех троих из нас. То, что их отец сказал мне относительно своей заботы держать их в неведении обо всех «неприятных вещах», вытекающих из фундаментального института, было в полном соответствии с южными инстинктами. Я наблюдал подобные случаи привычной осторожности и раньше, напоминая мне о восхваляемой тенденции к «ориентализму», упомянутой в предыдущей главе. И, из всех людей, южно-каролинцы обладают одинаково редкой и восхитительной способностью держать язык за зубами, когда для этого есть повод.

Мы присоединились к дамам на прогулке. Поскольку старшая имела много сказать священнику о взаимных знакомых, в то время как ее толстый родственник прогуливался небрежно рядом с ней, ее сестра естественно попала в мою компанию. С довольно красивой и умной девушкой я предпочел бы беседовать на общие темы, чем на ту, от которой меня уже тошнило в Чарльстоне — сецессия; но она была полна этого и не хотела уклоняться. Очень скоро она спросила меня, что, по моему предположению, будет настроением в Англии по отношению к отделившимся штатам, в предполагаемом случае формирования ими конфедерации.

Я сказал ей, как тогда верил, что оно будет враждебным, вследствие национального неприятия рабства, апеллируя к ее собственному британскому опыту для подтверждения.

«Да, — сказала она, — они все были аболиционистами в Англии и едва могли поверить нам, когда мы говорили им, что мы владеем неграми. Они думали, что все южане должны быть как Легри в «Хижине дяди Тома»! Но папа, который ходил в клубные дома и общался с аристократией, говорит, что они гораздо лучше информированы о нас; что они были против эмансипации в Вест-Индии и всегда рассматривали ее как большую ошибку. И Англии нужен хлопок, вы знаете».

«Если будет война между Севером и Югом, не найдете ли вы очень трудным удержать своих негров?» — спросил я, откладывая непосредственный вопрос.

Мисс ---- ответила обычным утверждением верности рабов своим владельцам.

«Что, если новое правительство прибегнет к эмансипации как к оружию против вас?» Я сделал этот запрос, думая, что возможно, это может быть сделано в самом начале. Как и другие иностранцы, хотя и знакомые с Севером, я не предполагал, что почти два года гражданской войны, с ее неизбежной тратой крови и сокровищ, потребуются, чтобы побудить к этому прямому и очевидному средству подавления восстания. Англичане, как известно, имеют свирепые идеи на этот счет, как свидетельствует Индия.

«Если бы рабы восстали, мы бы убили их, как столько змей!» — был ответ. И голос и сверкающие глаза молодой леди показали, что она была серьезной.

Наша прогулка длилась до возвращения полковника, который вскоре воспользовался частной возможностью сообщить мне, что раненый раб, вероятно, выживет, и что он послал за хирургом с соседней плантации, выражая некоторое опасение, что задержка или безразличие с его стороны могут повлечь за собой фатальные последствия.

«Сейчас Рождество, вы видите, и, возможно, он не захочет приходить», — сказал мой хозяин. Я могу добавить, что его предчувствие было частично подтверждено результатом, «доктор» не появлялся до следующего утра. Благодаря, однако, грубому знанию хирургии со стороны надсмотрщика, подкрепленному превосходством его конституции, «Тимберлейк» выздоровел. Я упомяну здесь, при завершении темы, что «Джон Харри» был впоследствии продан луизианскому плантатору сахарного тростника, судьба, лишь менее ужасная для негра, чем его экспорт в Техас.

В течение часа после нашего возвращения в дом мы отведали отличный и роскошный рождественский обед, которому птицы небесные, звери земные и рыбы морские предоставили дань, а лучшие европейские вина послужили подходящим сопровождением. Еда была, я думаю, подана раньше, чем обычно, чтобы мы могли присутствовать на событии дня, негритянских свадьбах.

Они были торжественно совершены в маленькой частной церкви, позади которой был абсолютно самый огромный живой дуб, который я когда-либо видел, его ветви, окаймленные свисающим мхом, буквально покрывали маленькое церковное кладбище, где, возможно, дюжина семьи ---- похоронена — несколько надгробий, наполовину скрытых отходами пышной растительности, отмечая их места погребения. Простой интерьер здания был украшен вечнозелеными растениями в честь времени и случая, под со вкусом направлением молодых леди, которые также ухитрились предоставить белые платья и букеты для невест. Они, должным образом сопровождаемые своими будущими мужьями, одетыми в свои лучшие одежды и выглядящими попеременно счастье и овечью застенчивость, опередили нас на несколько минут и ждали нашего прибытия, в то время как вокруг сияли черные лица, полные ожидания и интереса.

Мы прошли через переулок соболиного человечества — ибо церковь была слишком мала, чтобы вместить четверть собравшихся негров — к маленькому алтарю, перед которым шесть пар были вскоре поставлены священником, перед нами и им самим. Это сделано к удовлетворению всех, полковник был поставлен, чтобы отдать невест — договоренность, которая вызвала видимый трепет восторга среди них — и столько зрителей, сколько могло втиснуться внутри здания, церемония была продолжена, священник использовал сокращенную форму епископальной службы, читая ее только один раз, но требуя отдельных ответов. Я заметил, что он опустил слова «пока смерть не разлучит вас», и я подумал, что это опущение наводит на размышления.

Лица, непосредственно вовлеченные, вели себя с такой пристойностью, как если бы они обладали самой белой кутикулой, будучи тихими, серьезными и внимательными; не обнаружил я ничего непристойного со стороны зрителей, кроме случайной улыбки или шепота молодых негров, чьи мягкокожие, смуглые лица и белые глазные яблоки смотрели вверх на шесть пар с восхищенным любопытством, и на нас, посетителей, с тем умоляющим взглядом, присущим негру — всегда, по моему мнению, неотразимо трогательным и наводящим на мысли о зависимости от, смирении перед и мольбе о милосердном рассмотрении со стороны высшей расы. Возможно, однако, старики наслаждались случаем больше всего, особенно негритянки: одна морщинистая старуха, по крайней мере восьмидесяти лет, ее голова обвязана обычным ярким платком, и ее руки покоятся на посохе или костыле, разразилась настоящим хихиканьем невыразимого ликования после заключительного благословения, эхом более открыто толпой цветных людей, заглядывающих в двери и окна.

Церемония закончилась, собрание перешло в большое каркасное здание, частично сарай, частично хлопковый дом, обычно используемый для хранения основного растения Южной Каролины, перед джинированием и прессованием. Полковник отправил свой годовой урожай в Чарльстон, и свободное пространство было теперь занято тройным рядом столов, расставленных с тарелками, ножами и вилками и питьевыми принадлежностями. Здесь, новобрачные пары были введены на самые верхние места, как места чести, и остальная часть компании размещена так хорошо, как могло быть осуществлено, был подан существенный обед, и отведан с вкусом и оценкой, только мыслимыми у тех, для кого такое снисхождение является исключительным, приходя, как случай, только раз в год. Более ста пятидесяти человек сели за него, исключая тех, кто временно был детально назначен официантами, которые вскоре нашли досуг, чтобы удовлетворить свои собственные аппетиты. Их владелец осматривал сцену с видом удовлетворения, в котором я не мог обнаружить следа его недавнего серьезного беспокойства. Я хорошо убежден, однако, что он не забыл его, так как причина его была известна среди негров; я думал, что наблюдал доказательства этого в их взглядах и поведении, даже среди общего веселья.

Дамы вернулись в дом, и мы собирались следовать за ними, когда стук лошадиных копыт был услышан снаружи, и назойливые голоса негров объявили о прибытии посетителя или посланника для полковника, который шагнул вперед, чтобы встретить его. Молодой человек, одетый в грубую домотканую серую форму, скудно отделанную красной шерстью, и французскую военную кепку, сошел и обратился к нашему другу в дрожащей, колеблющейся манере, как будто сообщая какое-то катастрофическое известие. Я видел, как полковник побледнел и положил руку на голову, как будто получил ошеломляющий удар. Инстинктивно трое из нас бросились к нему.

«Мой Бог! Что случилось? Что произошло, ----?» — спросил священник.

«Филип! Филип! Мой мальчик мертв — застрелился случайно!» — был ответ.

Очень немногие слова объяснили все. Молодой доброволец пал жертвой одного из тех обычных случаев неосторожности при игре с заряженным огнестрельным оружием. Во время резвления с товарищем, в своих казармах, он взял свой револьвер, шутливо угрожая выстрелить. Другой, схватив ствол взведенного пистолета, при повороте его, вызвал его разрядку, пуля проникла в грудь несчастного владельца оружия. Доставленный в госпиталь, он умер в течение часа после своего прибытия.

Наш праздник, конечно, пришел к внезапному завершению. На следующий день я сопровождал полковника в Чарльстон, чтобы забрать тело его умершего сына, и недолго спустя расстался с ним, по моему возвращению на Север.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[10] В Южной Каролине во всех тюрьмах, работных домах и местах заключения розги были заменены на дощечку (paddle) как на более эффективное — то есть более болезненное — средство наказания. В некоторых случаях оно применяется и на плантациях. Это деревянный инструмент, по форме напоминающий лопату для хлеба, с лопастью шириной от трех до пяти дюймов и длиной от восьми до десяти. В лопасти обычно имеются отверстия, которые придают удару перкуссионный эффект. В Чарлстоне это наказание, как правило, приводится в исполнение в гауптвахте полицией, состоящей сплошь из ирландцев. Любой оскорбленный хозяин или хозяйка отправляет раба в место экзекуции с запиской, в которой указано желаемое количество ударов, что должным образом исполняется. Подобные институты порождают подобные результаты по всему миру: в книге Салы «Путешествие на крайний север» мы находим ту же систему, действующую в России.

ПЕРО, ПАЛИТРА И ФОРТЕПИАНО.

Когда по всей стране разносится грохот пушек и топот вооруженных людей, а прекрасный юный лик Республики кажется нам обезображенным глубокими морщинами войны, отрадно знать, что в некоторых укромных уголках все еще звучит нежная гармония и существуют ателье, где фантазии людей день за днем превращаются на холсте в умиротворяющие видения красоты.

Ало-золотые тона и общая атрибутика войны слишком заманчивы для палитры и кисти, чтобы не быть схваченными с жадностью и воспроизведенными с поразительной правдивостью; однако приятнее оставить в стороне точные изображения ирландского зуава с кельтскими чертами лица, не совсем классическими по очертаниям, вызывающе светящимися под красной арабской феской, и тевтонских кавалеристов, неуклюже цепляющихся за своих скакунов, и обратиться за утешением к величественным, торжественным «Берегам Ниагары», побродить среди запутанной роскоши «Сердца Анд» или понежиться в сладкой тишине «Сумерек в пустыне». Есть еще «Айсберги», дрейфующие в Арктическом море, застывшие, белые и немые от ужаса перед страшными тайнами веков; но, откликаясь на многогранный талант создавшей их руки, они сияют призматическим светом множества красок. Мистер Чёрч озаряет ледяные края искрами своего гения, привнося в эти одинокие, безнадежные ледяные глыбы оживляющую надежду и обещание более теплых климатов.

Размышляя над печальной тайной этих «Айсбергов», мы снова уплываем к тропическим морям и островам; и пока мы задерживаемся в тени пальм и банановых деревьев, грубый напев негра поражает слух в гротескной и характерной структуре «Bananier», жалобная мелодия «La Savane» проносится с вечерним бризом, испанские глаза заманчиво сверкают в пленительной каденции «Ojos Criollos», а испанские гитары звенят в мягком лунном свете «Minuit à Seville», и тропическая жизнь пробуждается к мелодии под прикосновением креольского поэта фортепиано, мистера Готшалка.

Есть много людей, в остальном достойных, которым чуждо тропическое чувство; которые всегда подозревают малярию, таящуюся под сочными, глянцевыми листьями апельсиновых рощ; которые с отвращением и омерзением смотрят на преувеличенные пропорции и ядовитую природу всех ползающих тварей; которые находят сочность фруктов неприятной на вкус, а цветы, хоть и прекрасные на вид, — смертоносными, подобно дереву анчар, для всех остальных чувств; — для которых нет утешения в том, чтобы почувствовать, как с первым дыханием утреннего воздуха поднимается тупая, свинцовая тяжесть жизни, или нет счастья наблюдать, как море вздымается и трепещет от восторга под лучами полуденного солнца, и знать, что звезды по ночам любовно и доверительно склоняются в объятия теплой тропической земли. При невосприимчивости к этим влияниям вряд ли можно найти сочувствие или понимание работ мистера Готшалка; ибо все, что рождено тропиками, разделяет их красоты и недостатки, их страстную истому, их бесполезное изобилие и их поэтическую нежность. И где еще в Соединенных Штатах мы можем искать спонтанный порыв мелодии? Плимут-Рок и его окрестности до сих пор не казались благоприятными для роста и проявления музыкального гения; ибо старый пуританский элемент в своем диком стремлении уничтожить эстетическую часть человеческой природы под омертвляющим господством своих «синих законов» и подавить всякое благородное вдохновение, дарованное человеку его Творцом, редко искал облегчения в порывах песни.

Псалмопение, по-видимому, было главным источником музыкального утешения, и в течение многих долгих, утомительных лет гимны хвалы, гнусавые по тону и унылые по направленности, возносились от наших чопорных предков к престолу благодати на небесах.

Столь удручающие музыкальные предпосылки не подготовили Новую Англию к большим мелодическим свершениям, чем те, что можно найти в простых балладах, предположительно происходящих от плантационных негров, которые, в дополнение к своим прочим тяготам, таким образом выбраны, чтобы нести обременительную ношу северной песни как единственные существа, достаточно легкомысленные, чтобы предаваться суетному пению. Если мы едва ли можем утверждать, что американцы — уже музыкальный народ, то то, что они стремятся им стать, — неоспоримый факт, постоянно проявляющийся в их щедрой поддержке артистов, от высшего до низшего ранга. Среди музыкальных претендентов на популярность никто в последнее время не пользовался таким вниманием и восхищением, как мистер Готшалк; и, возвращаясь к нашему недавнему отступлению, мы перейдем к рассмотрению его композиций. Фрагментарные и наводящие на размышления, как и его идеи, они тем не менее содержат бесконечный метод и систему в своей обработке. Избегая до сих пор того, что называется «продолжительным усилием», которое часто подразумевает такие же требования к терпению слушателя, как и к творческой силе композитора, композиции мистера Готшалка содержат ровно столько истинно поэтической жилки, сколько можно успешно усвоить и получить удовольствие в фортепианной пьесе умеренной длины. Обладая силой замысла, а также волей и дисциплиной ума для исполнения, нет причин, по которым, возможно, при уменьшенной склонности растрачивать положительное мастерство на алтаре эффекта, миру не были бы явлены непреходящие доказательства гения нашего американского пианиста.

Как просто исполнитель, популярность мистера Готшалка у непосвященных масс в значительной степени объясняется его тактом в распознавании американской жажды новизны и сенсаций, а также его врожденной оригинальностью и блеском, которые позволяют ему настолько полно отвечать этим требованиям общественного вкуса, что он во всех случаях владеет ключом к аплодисментам. Способность никогда не вырождаться в скуку — камень, о который разбиваются большинство пианистов в ранней юности, — еще одна веская причина для обеспечения нашему соотечественнику того превосходства, которым он пользуется. С критической точки зрения, механические дарования и навыки Готшалка таковы, что позволяют ему подвергать свою игру проверке самым тщательным анализом без ущерба для своей репутации. По ясности и прозрачности туше и безошибочной точности, по порывистости стиля, сочетающейся с мечтательной деликатностью, у него мало соперников. Ровность и блеск его трели непревзойденны, а механический процесс, необходимый для ее создания, теряется из виду в удивительной, подобной птичьей природе эффекта. В исполнении классической музыки мистеру Готшалку приходится бороться со своей собственной индивидуальностью. Эта индивидуальность, естественно интенсивная и такого рода, которая призвана встретить общественное одобрение, была культивируема и потакаема до такой степени, что стала случайным препятствием для того исключительного погружения и полного отождествления с идеями другого композитора, которого требует классическая музыка. В самом вопросе техники нет трудности, которую не могли бы преодолеть пальцы этого искусного пианиста, а его интеллектуальный охват предмета позволяет ему различать и интерпретировать красоты всех музыкальных тем; но там, где исполнитель не испытывает искреннего, страстного интереса к музыке старых мастеров, он редко передается его слушателям.

Мир литературы, однако, по-видимому, не пожалел о неспособности Байрона сковать свою музу негармоничными оковами метра Поупа и, конечно, никогда не ссорился с Томом Муром за то, что тот не принял манеры и дикцию почитаемого Сэмюэля Джонсона, доктора права.

С должной поправкой на разницу широт и широкое различие целей и стремлений, созерцание мастера креольской мелодии напоминает нам о гении, который нашел выражение в песне, не менее мелодичной от того, что она была написана, а не спета. «Пепельное небо» и «скрученные, иссохшие листья одинокого октября», так волнующе описанные Эдгаром По в его «Улалюме», находят отклик в предвещающей печали вступительных тактов «Последней надежды» Готшалка; и по мере того, как оба стихотворения растут в смутном, мечтательном звучании, они достигают кульминации в крике подавленного отчаяния у гробницы, где все надежды погребены вместе с потерянной Улалюмой. Та же странная концепция и эксцентричность замысла, со знанием ритмического эффекта и крайней тщательностью отделки, являются выдающимися чертами обоих художников; и американское пренебрежение традициями, проявляющееся во всех начинаниях, будь то литературные, художественные или коммерческие, которое легко заражает как простого гостя среди нас, так и счастливое существо, рожденное с республиканскими привилегиями, одинаково отмечает национальность поэта и пианиста.

Литературная репутация Эдгара По, несомненно, приобретает дополнительный блеск по мере того, как течение лет позволяет завесе забвения опуститься на личные пороки и беспорядочность, которые так омрачали прижизненную славу этого великого художника. Гений очерчивает вокруг себя магический круг, притягивая и удерживая силой собственного магнетизма тех, кого он ценит, но в то же время оказывая столь же отталкивающее действие на завистливых и невежественных, бродящих за пределами его очарованных пределов. Отсюда трудность судить о нем по современным стандартам. Голова Гипериона у По была потеряна из виду многими из-за слишком настойчивого поиска раздвоенного копыта сатира. Рассматривая эксцентричность поэта, наряду с другими необычайными и аномальными существами, приходится глубоко сожалеть, что человек, столь наделенный богатством интеллекта сверх своих собратьев, должен быть настолько беден в моральном плане, что даже самый тупой из них мог осмелиться смотреть с презрением на этого наследника царственных и священных даров.

Он мог забыть свою глубокую, искреннюю любовь к порядку в вещах интеллектуальных ради всякого излишества беспорядка в вещах материальных, а его страстная любовь к прекрасному могла быть осквернена частым копанием в отвратительных деформациях порока. По, в своем почтении к Искусству (его единственном почтении), казалось, в целом придавал большее значение тщательности и художественному совершенству своих работ, чем спонтанности гения, в них проявленного. Так, по крайней мере, кажется, когда он добровольно обнажает скелетный замысел своего величайшего стихотворения «Ворон» и различные процессы, с помощью которых эта грандиозная тень достигла своих окончательных гармоничных и ужасающих пропорций. Это может быть благородной жертвой принципам Искусства, задуманной как предупреждение опрометчивым новичкам против греха небрежности в композиции; но стихотворение должно быть прочного волокна, чтобы противостоять этому разочаровывающему испытанию. Разоблачение скрытых тайн, раскрытие люков, веревок и блоков может способствовать общему распространению знаний; но от имени тех, кто предпочитает оставаться в неведении, чтобы быть счастливыми, мы протестуем против этого нововведения. Однако в этом опасном эксперименте По мы вынуждены делать то, что он хотел бы, чтобы мы делали — восхищаться изобретательностью поэта, вместе с его знанием эффекта, ритмического и драматического, его гибкостью и силой версификации и поразительной способностью к словесной живописи. Эта склонность делать все подчиненным продвижению Искусства не всегда приносит пользу современникам, каковы бы ни были результаты для потомства, что нередко могут засвидетельствовать несчастные женщины, пересекающие путь таких людей — зачастую усердно ухаживаемые, завоеванные и легко отброшенные, чтобы предоставить художественное исследование женской способности к страданию, а также чтобы дать новое вдохновение для дальнейших поэтических сетований. В прозаических повествованиях Эдгара По то же искусное обращение с тайной и использование любого инцидента, поддающегося драматическому эффекту, всегда очевидны, как и в его стихах. Но отсутствие широкого сочувствия к человечеству, артистический эгоизм, который ищет весь материал внутри себя и, по правде говоря, презирает одобрение масс, неизбежно не сможет обеспечить интерес широкого круга читателей. Его композиции, напротив, которые дают полный простор его острым, тонким способностям к анализу и энергичному обращению с рассматриваемым предметом, более широко понятны и оценены. Со времен, когда По занимался современной литературой и литераторами в не самом умеренном настроении критики, поэтический огонь в Америке, за немногими исключениями, кажется, погрузился в мертвое, тлеющее состояние и уступил своей сестре-искусству живописи задачу борьбы с монстром Нового Света — утилитаризмом и практическими реформами. Поскольку спрос на местных художников в Америке постоянно растет, результатом является значительный рост и улучшение в этой отрасли Искусства.

Новая Англия, о чьей бесплодной музыкальной почве мы уже рассуждали и которая до сих пор не оспаривала у Старого Света его привилегию изливать на наш необразованный континент накопленное богатство лет музыкального обучения и подготовки, наконец, сделала многое, чтобы искупить свою репутацию художественного ничтожества, произведя величайшего пейзажиста, которым может похвастаться страна. У нас превосходство атмосферных эффектов над большинством стран, а также большое разнообразие и оригинальность американских пейзажей объединились, чтобы привести пейзажиста к существованию, и публика обеспечила это существование поощрительными аплодисментами и денежным вознаграждением. Природа, столь щедрая на дары Америке, в качестве венчающего акта щедрости наделила ее также художником, способным интерпретировать ее собственные самые сокровенные тайны и верно переносить красоты, открывающиеся всем глазам в их простой величественности.

Масштабность темы не внушает страха по-настоящему американскому гению мистера Чёрча; его легкая кисть не отступает перед гигантскими природными элементами своей собственной земли, но работает так же легко и спокойно с недосягаемой возвышенностью Ниагары и ужасающей красотой айсбергов, как и с покоем простых лесных сцен и сияющим настроением тропиков. Идти проторенным путем пейзажной живописи и предлагать публике скучную копию красот, которые он созерцал, противно творческой силе этого истинного художника; но когда форма, цвет и законные средства, находящиеся в его распоряжении, не могут воплотить все, что он хотел бы выразить, его способность к внушению, как правило, достаточно сильна, чтобы достичь всех зрителей, даже тех, у кого самое слабое воображение.

Стоя перед «Ниагарским водопадом», можно в воображении почувствовать прохладную влагу брызг, поднимающихся, подобно фимиаму, сквозь радугу обещания с вдохновенного холста, вместе с дрожью земли от рева безумных вод, устремляющихся стремглав к отчаянной гибели. Это неоценимое качество внушаемости сохраняется в картинах мистера Чёрча, когда они лишены помощи цвета и сведены к простому черному и белому в гравюре, что является фактом, свидетельствующим столь же убедительно об их присущей правильности линий и элегантности композиции.

Выдающиеся характеристики мистера Чёрча — стойкая энергия и авантюрная трактовка предмета — по-видимому, монополизировали его художественную натуру, часто исключая нежность, будь то в идее или в обращении с цветом. Картина, которая в наших глазах наименее открыта для этого возражения, — «Сумерки в пустыне», мечтательная картина невыразимой печали, слезливой тишины, которую чувствуешь, и одиночества, слишком священного, чтобы быть оскверненным человеческим вторжением. Великолепная панорама «Сердца Анд», ее заснеженные горные вершины и равнины, сияющие тропической зеленью, слишком ошеломляет в своем сложном величии, чтобы вызывать мечты о красоте столь нежной и печали столь трогательной.

При созерцании этой последней картины требования к вниманию столь многочисленны и весомы — во-первых, чтобы понять ситуацию и в одно мгновение сменить застой умеренного пояса на эмоциональное возбуждение тропиков; затем отделить и классифицировать множество точек красоты, подняться к вершинам далеких гор, возвышенных в своих снежных гребнях, и снова опуститься на землю к подножию деревенского креста, с помощью которого мы однажды сможем подняться, чтобы больше не опускаться — успешно следовать за художником через этот лабиринт мыслей без направляющего света его собственного несравненного цвета казалось бы трудной и неприятной задачей. Но задача была выполнена с полным успехом в английской линейной гравюре «Сердца Анд», недавно прибывшей в эту страну; что указывает на популярность за рубежом и существенно способствует постоянно растущей славе художника. То же испытание, мы полагаем, ожидает и «Айсберги» — с каким результатом, покажет время. Тем временем сама картина на чужой земле будет отстаивать дело американской цивилизации и стремиться убедить тех, кто с ужасом смотрит на бурные потрясения родины свободы, что нетленное Искусство все еще сохраняет свое безмятежное господство в этой раздираемой стране и что ее приверженцы не колеблются в своей верности.

Вулканы извергают огненную лаву под красным заревом заходящего солнца, послушные волшебному прикосновению Чёрча — нежные фантазии вплетаются в поэтическую жизнь пальцами Готшалка — но голос По, увы! — нем навсегда. «Потерянная Ленора», найденная слишком поздно, возможно, вдохновила песню, далеко выходящую за рамки тупого человеческого понимания, но бедные смертные, оставленные внизу, могут лишь вторить вместе с мрачным и жутким вороном: «Никогда больше! Никогда больше!»

ЛИТЕРАТУРНЫЕ ОБЗОРЫ

«Рабовладельческая власть; ее характер, карьера и вероятные замыслы: попытка объяснить реальные проблемы, вовлеченные в американский конфликт». Дж. Э. Кэрнс, магистр искусств, профессор юриспруденции и политической экономии в Королевском колледже, Голуэй, и бывший профессор Уэйтли в Дублинском университете. Второе издание. Нью-Йорк: Carleton, 413 Broadway. Лондон: Parker and Son & Co.

Искренне хочется надеяться, что американская общественность, в своем отвращении к неблагородному, узколобому и непоследовательному поведению большинства англичан по отношению к Федеральному Союзу с начала нынешней войны, не упустит из виду тот факт, что кое-где в Великобритании люди высшего интеллекта и осведомленности упорно трудились, чтобы сделать правду известной и оправдать наше дело. Среди толпы невежественных и яростных врагов свободы Франция видела, как Гаспарен поднялся, спокойный и великий в своем превосходном знании, провозглашая неопровержимые истины; и точно так же английская пресса представила взгляды Стюарта Милля и профессора Кэрнса своей публике в то время, когда казалось, что ложь полностью восторжествовала. В «Рабовладельческой власти», последней работе этого последнего автора, мы действительно имеем столь глубокий анализ нынешнего американского кризиса и находим историю всей трудности, изложенную так полно, но с такой удивительной краткостью, что мы не можем подавить чувство изумления, что страна, которая так жестоко клеветала на нас, в то же время дала миру, безусловно, лучшее оправдание нашего дела, которое до сих пор появлялось. Ибо не будет преувеличением сказать, что в этой книге мы имеем самую полную защиту федерального дела и самый эффективный удар по Рабовладельческой власти, который какой-либо писатель до сих пор зафиксировал; и мы сердечно согласны с энергичным рецензентом «Вестминстера», полагая, что работа более нужная вряд ли могла быть создана в настоящее время, «поскольку», как он добавляет, «она содержит более чем достаточно, чтобы дать новый поворот английским чувствам по этому вопросу, если бы те, кто направляет и управляет общественным мнением, когда-либо были склонны пересмотреть вопрос, в котором они так глубоко себя скомпрометировали».

«Рабовладельческая власть», правда, содержит мало такого, что так или иначе не было бы доведено до сознания хорошо информированного американского республиканца; однако именно в этом и заключается ее главное достоинство, поскольку не праздным красноречием и изящным письмом, а фактами и простой правдой мы можем быть лучше всего оправданы. Англичане грубо невежественны в отношении истинных причин этой борьбы или вовлеченных принципов — дело, которому мало стоит удивляться, когда мы обнаруживаем, что почти большинство профессиональных федеральных американцев под именем демократов радостно признают, что их враги-конфедераты совершенно правы, насколько это касается главной причины трудности. Для всех таких людей ясное изложение фактов, логически изложенных, не может быть ничем иным, как настоящим благословением; поскольку их любезность по отношению к Югу, когда она не основана на предательских и эгоистичных интересах, означает просто не что иное, как невежество — и притом такого рода, которое немногим менее чем преступно, пусть вина лежит на ком угодно.

Профессор Кэрнс благоразумно начинает с того, что показывает, что вначале в Англии верили, и не без весьма очевидной причины, что наша война «проистекала из узких и эгоистичных взглядов на секционные интересы», в которых Юг, выступающий за свободную торговлю, был прав, и что отмена рабства была лишь предлогом, с помощью которого Север пытался, без тени правды, привлечь иностранное сочувствие. И когда мы вспоминаем, как долго рабы возвращались федеральными офицерами своим владельцам и как настойчиво что-либо вроде отмены рабства или даже самой умеренной эмансипации искренне и практически отрицалось федеральной властью, неудивительно, как заявляет мистер Кэрнс, что Англия должна была рассматривать наше заявление о борьбе за дело свободного труда как мелкий обман. Даже когда мы пишем это, перед нами журнал, содержащий намек на офицера, который пытался вернуть в рабство контрабанду (беглого раба), принесшего ему информацию величайшей важности. И все же, несмотря на ужасающие факты против нас, наш писатель видел сквозь все это истину и заявил, что, что касается популярного британского оскорбления этой страны, «никогда объяснение политической катастрофы не выдвигалось в более дерзком вызове всем великим и кардинальным реалиям дела, с которым оно претендовало иметь дело».

Рабство — причина и ядро нашей национальной трудности. Сецессия и Южные права процветали в силе в точном соотношении с количеством рабов в штатах — нет, в тех самых округах, в которых рабы изобиловали. Рабство рано развило секционный класс политиков, преданных одной цели, которые чистой силой интенсивного, беспринципного применения с 1819 по 1860 год управляли нашими советами, придали позорный характер американской дипломатии и запятнали наш национальный характер. Их называют партией свободной торговли: почему же тогда они никогда не использовали свою власть для достижения этой цели, «или как так получается, что, подчинившись тарифам 1832, 1842 и 1846 годов, она прибегла к крайней мере сецессии, находясь под тарифом 1857 года — сравнительно закона о свободной торговле»? «С 1842 по 1860 год тенденция федерального законодательства была отчетливо направлена в сторону свободной торговли». «Если свободная торговля была их главной целью, почему южные сенаторы покинули свои посты именно в то время, когда их присутствие было наиболее необходимо для обеспечения их заветного принципа?» Или почему они не обратились к своему податливому и позорному инструменту Бьюкенену, чтобы наложить вето на законопроект? Потому что они хотели, чтобы он прошел — чтобы создать политический капитал против Севера в Англии; и они, соответственно, помогли его принятию, мистер Тумбс был в Сенате и фактически голосовал за него! Или если это был вопрос свободной торговли, почему западные штаты не приняли в нем участия?

Север, однако, не взялся за оружие, чтобы уничтожить рабство, но Право на сецессию, поскольку это был раздражающий point d'honneur (пункт чести), и, что более важно, реальная первая причина ущерба, которая поначалу представилась. У мистера Линкольна были причины знать, что вначале, даже на самом Юге, сецессия была лишь делом буйного меньшинства. «Уступить — значило бы записать себя перед миром как некомпетентного — нет, как предателя дела, которое он только что поклялся защищать». Короче говоря, нас неправильно поняли — болезненно неправильно — и не безразлично узнать, что наконец происходит реакция интеллекта в нашу пользу и что свет пробивается сквозь сбивающие с толку туманы, которые когда-то скрывали истину.

Обсуждая «экономическую основу рабства», профессор Кэрнс излагает истины с энергией, которая поистине восхитительна. С помощью Стирлинга, Олмстеда, Сьюэлла и других он опровергает старую ложь о том, что только негр может вынести южный климат — факт, лишь недавно ставший широко известным на Севере — что изотермические линии не следуют параллелям широты — и что это грубая ошибка — верить в неспособность черного человека к совершенствованию в качестве свободного человека. Он признает, что рабский труд имеет свои преимущества, будучи абсолютно контролируемым и возвращая весь плод своего труда владельцу. Поэтому он может быть объединен в широком масштабе, и его стоимость ничтожна. Но, с другой стороны, рабский труд дается неохотно и, следовательно, является убыточным средством, если только большая его часть не может быть сосредоточена под присмотром одного надсмотрщика. Он неквалифицирован, потому что раба нельзя обучить; и поэтому, однажды научившись чему-то одному, он должен оставаться при этом всю жизнь.

Результатом этого является то, что, поскольку раб, в отличие от свободного сельскохозяйственного рабочего, не может (за редким исключением) быть выгодно использован ни в чем, кроме сельского хозяйства, и, по сути, только в одной его отрасли, он вскоре истощает почву. Если бы все черные на Юге были способны трудиться на севообороте, они вскоре стали бы свободными. Рабство всегда само по себе вымирало в пшеничных и кукурузных регионах — потому что при выращивании зерновых труд более широко рассредоточен, чем при посадке хлопка или табака, и за работниками труднее присматривать. Отсюда постоянная иммиграция с истощенных на новые плантации и крик о новой земле; и отсюда признание самыми умными людьми Юга, что предотвратить расширение рабства — значит уничтожить его. Свободный труд процветает даже на бесплодных почвах — изобретательность стимулируется и наука развивается. Но рабский труд требует изобилия плодородной почвы и отрасли культуры, требующей комбинации и организации больших масс труда и его концентрации.

И все же, несмотря на эти факты, автор в лондонском «Saturday Review» сообщает английской публике, что быстрое ухудшение почвы при рабском труде — популярное заблуждение! Если бы джентльмен, который так бойко дает эту информацию, мог осмотреть, мы не говорим Вирджинию, но просто тот нижний округ Делавэра, который несколько придерживался старой южной рабской системы, в отличие от двух своих сестер, он мог бы отчетливо убедиться, является ли истощение почвы рабским трудом заблуждением. Опять же, если прибыль от рабства только для хозяина, может быть правдой, что тот же процесс, который обогащает его, обедняет страну в целом; и это действительно так по всему Югу. Свободный труд избегает рабского общества: несколько северян могут здесь и там жить на Юге, но, как правило, негр делает бедного белого еще более жалким, чем он сам. Правда, свободный белый труд на новых землях очень истощает — но со временем он снова берет их и восстанавливает: негр этого никогда не делает и никогда не сможет сделать.

Тенденции рабства делать белого человека наглым, высокомерным и олигархическим хорошо показаны профессором Кэрнсом, а вместе с ними и злые тенденции рабских обществ. Это делает плохих белых людей и невыносимых политических соседей. В древнем мире рабов постоянно обучали, освобождали и делали равными их хозяевам; но в конфедерации все делается для того, чтобы раздавить их все ниже и ниже; и в этих фактах кроется (perdu) будущее дальнейшее унижение каждого бедного белого на Юге, постоянное увеличение власти и капитала в руках немногих и уменьшение числа даже этих немногих.