«Гребень эволюционной волны»

Afallen beren, bren ailwyddfa, Cwn coed cylch ei gwraidd dywasgodfa; A mi ddysgoganaf dyddiau etwa Medrawd ac Arthus modur tyrfa; Camlan darwerthin difiau yna; Namyn saith ni ddyraith o'r cymanfa.

Afallen bere, beraf ei haeron, A dyf yn argel yn argoed Celyddon; Cyt ceiser ofer fydd herwydd ei hafon, Yn y ddel Cadwaladr at gynadl Rhyd Theon, A Chynan yn erbyn cychwyn y Saeson. Cymru a orfydd; cain fydd ei Dragon; Caffant pawb ei deithi; llawen fi Brython! Caintor cyrn elwch cathl heddwch a hinon.

Что это означает, по-видимому, нечто вроде этого:

Сладкое и прекрасное Древо деревьев! Лесные псы охраняют круг его корней; Но я предскажу, настанет день, Когда Модред и Артур бросятся в конфликт; Снова придут они к битве при Камлане, И лишь семь человек спасутся с той встречи.

Сладкая Яблоня, слаще всего ее плоды! Она растет в тайне в Лесах Селидона; Тщетно будут искать ее на берегах ее потока там, Пока Кадваладр не придет к Рид Теоn, И Кинан, противостоящий шуму саксов, Уэльс восстанет тогда; ярким будет ее Дракон; Все получат свою заслуженную награду; радость мне за Бритонов! Рога радости прозвучат тогда песней мира и спокойствия...

Сладкие плоды Древа, говорит он, — это «узники слов» (carcharorion geirau) — что как раз то, что сказал бы кто-то под напором вдохновения об истинах Тайной Мудрости; — и они не будут найдены, говорит он — их будут искать тщетно — пока не придет Maban Huan, «Дитя Солнца». Все стихотворение чрезвычайно неясно; сто лет назад мудрецы Уэльса понимали его как означающее примерно то, что я думаю, оно означает: уход реальной мудрости Мистерий — неодруидизма — прочь от мира и знания людей, в тайное место, где Лесные люди, Облаченные в черное, не могли найти, чтобы уничтожить ее; — пока, спустя века, не придет Лидер Воинств Света — вы видите, это здесь Кадваладр, но Кадваладр просто означает «Лидер Битвы» — и вековая битва между светом и тьмой, Артуром и Модредом, не будет сражена снова, и на этот раз выиграна, и Мистерии не будут восстановлены. — Если мне удалось передать вам что-то из атмосферы этого стихотворения, я дал вам более или менее атмосферу большей части поэзии, приписываемой этому периоду; ее существует большое количество: некоторые из стихотворений, как длинный «Гододин» Анейрина, просто рассказывают о битвах; другие, как великолепные элегии Лливарха Хена, являются плачами — но с удивительным надменным подъемом в них; и другие снова, те, что приписываются Талиесину, усеяны здесь и там отрывками, которые... трогают меня странно... и напоминают мне (заимствуя лист у имажинистов) о ливне алмазов, выбитых из какой-то великой скалы этого; и о закате над пурпурными горами; и о Мистериях Древности; и о Божественной Человеческой Душе. Большая часть этой поэзии непонятна; большая часть ее, несомненно, гораздо более позднего происхождения; и имена Талиесина и Мирддина, на протяжении всех веков заклинания для кельтов, чтобы колдовать ими, теперь являются посмешищем для совершенно новой науки, которая прибрала их в лимб обычным способом. Это то, что происходит, когда вы обращаетесь с поэзией с помощью рассудка, вместо того чтобы использовать творческое воображение, данное вам Богом, чтобы обращаться с ней: когда вы препарируете ее, вместо того чтобы питать ею свою душу. Но это верно, я думаю: из этой поэзии, из случайных понятных ее вспышек, звучит гораздо большая нота, чем любая, о которой я знаю в нашей валлийской литературе с тех пор: чувство гораздо более глубоких, гораздо менее провинциальных вещей: Великая Манера — отголоски которой мы имели с тех пор, в долгие века нашего провинциализма; но только, я думаю, отголоски; — но вы найдете нечто большее, чем отголоски этого, скажем, у Лливарха Хена, в чувстве героического подъема, титанической непобедимости, которая есть в Душе; — и у Талиесина, в чувстве волшебной всепроникаемости этой Души в пространстве и времени:

«Я знаю воображение дубовых деревьев».

«Не от отца и матери, Когда я стал, Мой творец создал меня; Но из девятиформных способностей, Из Плода плодов, Из плода первородного Бога; Из первоцветов и горных цветов, Из цветов деревьев и кустарников, Из Земли, из земного курса, Когда я стал, — Из цветов крапивы, Из пены Девятой Волны. Я был очарован Матом, Прежде чем стал бессмертным. Я был очарован Гвидион, Очистителем Бритонов, Эурвиса, Эурона, Эурона, Модрона — Пяти Батальонов Посвященных, Высоких Учителей, детей Мата».

— Теперь Мат — он был знаменитым волшебником древности — означает «сорт», «вид»; и поэтому подразумевает такие идеи, как «дифференциация», «гетерогенность». Сказать, что вы были очарованы Матом, прежде чем стали бессмертным, — это все равно что сказать, что до великого просветления, посвящения, человек находится под властью этого иллюзорного мира разделенностей; — что касается того, чтобы быть «очарованным Гвидион», это имя, я полагаю, этимологически то же самое, что санскритское Видья или Будха; он «Очиститель» тех «Пяти Батальонов — 'Celfyddon', слово означает 'художники', 'искусные'; но опять же, я полагаю, оно связано со словом Celi, 'оккультный' или 'тайный'; так что быть 'очарованным' им означало бы просто быть посвященным в Оккультную Мудрость. Студенту символизма трудно не поверить, что в Британии пятого и шестого веков существовала теософская деятельность.

Еще один проблеск чувства эпохи вы получаете в двух старейших артуровских романах: «Сон Рхонобуи» и «Кулхвх и Олвен». Они были написаны в том виде, в котором мы их имеем, не раньше последних веков валлийской независимости — когда было другое национальное просветление; и действительно, вся литература этого раннего времени доходит до нас через бардов двенадцатого и тринадцатого веков. Они передавали ее; записывали; добавляли к ней и убавляли от нее; изменяли ее: чисто рассудочная наука могла бы убедить себя, что они изобрели ее; но критика, чтобы быть хоть сколько-нибудь полезной, должна быть наделена определенной деликатностью и интуицией; она должна полагаться на лучшие инструменты, чем рассудок. Мэтью Арнольд, который обладал такими качествами, сравнивал работу поздних бардов с хижинами крестьян, построенными на руинах Эфеса и из них; и нам еще легче, со светом, который Теософия проливает на все такие предметы, видеть большую и более древнюю работу сквозь меньшую и более позднюю. Я рискну процитировать из «Кулхвх и Олвен»: отрывок, который некоторые из вас, возможно, уже очень хорошо знают. Кулхвх, сын Килидда, сына Принца Селидона, выезжает, чтобы искать помощи Артура:

«И юноша пришпорил коня с головой в яблоках, четырех зим от роду, твердого в конечностях, с копытами в форме ракушки, имеющего уздечку из соединенного золота на голове, и на нем седло из дорогого золота. В его руках были два копья из серебра, острые, хорошо закаленные, с наконечниками из стали, три локтя в длину, с лезвием, чтобы ранить ветер и заставить кровь течь, и то быстрее, чем падение капли росы с лезвия тростника на землю, когда роса июня в самом тяжелом своем состоянии. Золотой эфес меча был у его бока, лезвие которого было из золота, неся крест из инкрустированного золота цвета молнии небесной; его боевой рог был из слоновой кости. Перед ним были две пегие белогрудые борзые, имеющие крепкие ошейники из рубинов на своих шеях, достигающие от плеча до уха. И та, что была на правой стороне, прыгнула через левую сторону, и та, что была на левой, на правую, и как две морские ласточки резвились они вокруг него. И его скакун выбросил четыре дерна своими четырьмя копытами, как четыре ласточки в воздухе, то над его головой, то под ней. Вокруг него была четырехсторонняя ткань из пурпура, имеющая яблоко из золота на каждом углу; и каждое из яблок было стоимостью в сто коров. И было драгоценное золото стоимостью в триста коров на его туфлях и на его стременах, от колена до кончика пальца ноги. И лезвие тростника не согнулось под ним, когда он направлялся к воротам дворца Артура».

Пока что перед нами лишь блестящее воображение барда двенадцатого века; можно было бы подумать, что он творил в среде, не вполне кельтской, но также испытавшей нормандское влияние, и представлял своего артуровского Кулха в образе рыцарей, которых видел при дворах лордов Валлийской марки, — если бы подобные описания не были общим местом ирландского кельтизма, где они восходят к временам и людям, вовсе не знавшим нормандских рыцарей. Но теперь вы начинаете покидать те края, где нормандцев вообще можно вспомнить или вообразить:

«Юноша спросил: "Есть ли здесь привратник?" — "Есть; и если ты не будешь молчать, невелик будет твой прием. Я привратник чертога Артура в первый день января каждого года; а во все остальные дни эту должность исполняют Хуандав, Гогигвк, Ллаэскенум и Пенпингион, который ходит на голове, чтобы беречь ноги, не к небесам и не к земле, а как катящийся камень по полу двора". — "Открой портал". — "Не открою". — "Почему же?" — "Нож в мясе, и питье в роге, и пир идет в чертоге Артура; и никто не может войти, кроме мастера, несущего свое мастерство, или сына короля привилегированной страны. Но будет подкрепление для твоих собак и для твоего коня, а для тебя будут куски мяса, приготовленные с перцем, и сладкое вино, и веселая песня, — и еда на пятьдесят человек будет поставлена перед тобой в гостевой палате, где едят чужеземцы и сыновья других стран, не входящие в пределы дворца Артура". Юноша сказал: "Этого я не сделаю. Если ты откроешь портал, хорошо. Если не откроешь, я навлеку позор на твоего господина и дурную славу на тебя. И я испущу три крика у этих самых ворот, смертоноснее которых не было, от вершины Пенгваэд в Корнуолле до подошвы Динсол на Севере и до Эсгайр Оэрфел в Ирландии". — "Какой бы шум ты ни поднял, — сказал Глевлуд Гафаэльвавр, — против правил двора Артура ты не войдешь, пока я не пойду и не посоветуюсь с Артуром"».

«Затем Глевлуд вошел в чертог. И Артур сказал ему: "Есть ли у тебя вести от ворот?" — "Половина моей жизни прошла, и половина твоей. Я был прежде в Каэр Се и Ас Се, в Сах и Салах, в Лотор и Ффотор, в Индии Великой и Индии Малой. И я был с тобой в битве при Дау Инир, когда двенадцать заложников были привезены из Норвегии. И я также был в Европе, и в Африке, и на островах Корсики, и в Каэр Бритвух, и Бриттах, и Фертах; и я присутствовал, когда ты покорил Грецию на Востоке. И я был в Каэр Оэт и Анноэт и Каэр Нефенхир: девять верховных владык, прекрасных мужей, видели мы там; но никогда я не видел человека, равного по достоинству тому, кто сейчас у входа в портал". Тогда сказал Артур: "Если ты вошел сюда пешком, возвращайся бегом. И пусть каждый, кто видит свет, и каждый, кто открывает и закрывает глаз, окажет ему уважение и послужит; одни — кубками с золотой оправой, другие — кусками мяса, приготовленными с перцем, до тех пор, пока еда и питье не будут поставлены перед ним"».

Кулх вошел и попросил у Артура милости; и Артур ответил, что он получит все, что назовет его язык, «покуда ветер сушит, и дождь увлажняет, и солнце вращается, и море окружает, и земля простирается; кроме лишь моего корабля, и моего плаща, и Каледвулха, моего меча, и Ронгомианта, моего копья, и Вынебгвуртухера, моего щита, и Карнвенхау, моего кинжала, и Гвенхвифар, моей жены. Истиной небес, ты получишь это с радостью, называй, что хочешь». И Кулх высказал свою просьбу; — и именно здесь на сцену выходят древние века: —

«Я прошу тебя добыть для меня Олвен, дочь Испаддадена, Главы Великанов; и эту милость я ищу также у рук твоих воинов. Я ищу ее у Кая, и Бедвира, и Грейдаула Галлдонида, и Грейда, сына Эри, и Киндделига Кифарвудда, и Татала Обманщика-Света, и Маэлвиса, сына Баэддана, и» — ну, их там сотни; но я непременно должен привести вам нескольких; все они, вероятно, обитатели древних кельтских миров богов, миров фей и миров гоблинов, — «и Дуах, и Гратах, и Нертах, сыновья Гваурддура Кирваха (эти люди вышли из пределов ада); и Хуэлл, сын Кау (он никогда еще не обращался с просьбой ни к одному господину). И Талиесин, Глава Бардов, и Манавидан, сын Безграничного, и Баклан, сын Красоты (никто не ударил его в битве при Камлане из-за его уродства; все думали, что он вспомогательный дьявол. Волосы у него были как шерсть оленя). И Сандде Брюд Ангел (никто не тронул его копьем в битве при Камлане из-за его красоты; все думали, что он ангел-служитель). И Кинуил Сант (третий человек, спасшийся из битвы при Камлане; и он был последним, кто расстался с Артуром на его коне Хенртоене). И Хенвас Крылатый, сын Эрима; (этим трем людям принадлежали три особенности: с Хенбедестиром никто не мог сравниться ни верхом, ни пешком; с Хенвасом Адейниогом ни одно четвероногое животное не могло пробежать расстояние в акр, тем более не могло превзойти его; а что касается Сгилти Исгаундроеда, когда он собирался отправиться с поручением для своего господина, он никогда не искал тропы, но, зная, куда ему идти, если путь лежал через лес, он шел по верхушкам деревьев. В течение всей его жизни травинка не сгибалась под его ногами, тем более не ломалась, так легок был его шаг). Тейти Хен, сын Гвинхана (его владения были поглощены морем, и он сам едва спасся, и пришел к Артуру; и его нож имел такую особенность: с того времени, как он пришел туда, ни одна рукоять не держалась на нем; и из-за этого на него напала болезнь, и он чах остаток своей жизни, и от этого умер). Дрем, сын Дремидида (когда мошка поднималась утром с солнцем, Дрем мог видеть ее из Гелли Вис в Корнуолле на расстоянии до Пен Блатаон в Северной Британии). И Эйдол, сын Нера, и Глуиддин Саер (который построил Эхангвен, чертог Артура). Хенвас и Хенвинеб (старый товарищ Артура). Гваллгойк — еще один. (Когда он приходил в город, хотя в нем было триста домов, если ему что-то было нужно, он не давал сна глазам ни одного человека, пока не получал это). Осла Гиллеллвавр (он носил короткий широкий кинжал. Когда Артур и его воинства подходили к потоку, они искали узкое место, где могли бы пересечь воду, и клали кинжал в ножнах поперек потока, и он служил мостом, достаточным для армий Трех Островов Могучих и трех островов поблизости, со всей их добычей). Сыновья Ллух Ллауниога из-за бушующего моря. Сели, и Куэли, и Гилла Коес Хидд (который мог преодолеть триста акров одним прыжком: он был главным прыгуном Ирландии). Сол, и Гавадин Оссол, и Гавадин Одьейт. (Сол мог стоять весь день на одной ноге. Гавадин Оссол, если бы он встал на вершину высочайшей горы в мире, она стала бы ровной равниной под его ногами. Гавадин Одьейт — подошвы его ног испускали искры, когда ударялись о твердые предметы, как раскаленная масса, вытянутая из кузницы. Он расчищал путь для Артура, когда они натыкались на препятствие). Хиреерум и Хиратрум (в день, когда они отправлялись в гости, три кантрева обеспечивали их угощение, и они пировали до полудня и пили до ночи, и они пожирали головы паразитов, как будто никогда в жизни ничего не ели. Когда они наносили визит, они не оставляли ни жирного, ни постного, ни горячего, ни холодного, ни кислого, ни сладкого, ни свежего, ни соленого, ни вареного, ни сырого). Хуарвар, сын Афлауна (который попросил у Артура такую милость, которая удовлетворила бы его; это была третья великая язва Корнуолла, когда он получил ее. Никто не мог добиться от него улыбки, кроме как когда он был удовлетворен). Сугин, сын Сугнедидда (который мог выпить море, на котором было триста кораблей, таким широкогрудым он был). Ухтрид Фариф Дравс (который расстилал свою рыжую нестриженую бороду по сорока восьми стропилам, что были в чертоге Артура). Булх, и Кифулх, и Сефулх, три сына Кледдиф Кифулха, три внука Кледдиф Дифулха. (Их три щита были тремя сверкающими блестельщиками. Их три копья были тремя острыми пронзателями. Их три меча были тремя режущими рассекателями — Глес, и Глессик, и Глейсад). Клуст, сын Клустфейнада; (хотя бы он был похоронен на семь локтей под землей, он услышал бы утром, как муравей поднимается из своего гнезда за пятьдесят миль). Медир, сын Метредидда; (из Белли Вик он мог в мгновение ока» —

Что ж, нужно где-то остановиться; сам Кулх не спешил. Он продолжал, пока не были перечислены армии Острова Могучих и главные дамы двора Артура со всеми их особенностями. Но здесь, я говорю, вы входите в более древний мир; за пределами этого в пространстве, за пределами его во времени. Вы находитесь на краю пропасти конца света, и туман заполняет бездну перед вами; и из тумана возникают вещи огромные и гигантские, существа получеловеческие и не совсем человеческие, вызывая ваше изумление и отступая, оставляя ваше воображение жаждущим. «Эти люди вышли из пределов ада»... Тот, кто писал о них, думаю, имел известия о грандиозных событиях в Атлантиде, когда земля содрогалась от поступи гигантских воинств. Признаюсь, что для меня все европейское после этого выглядит немного опрятным и щеголеватым. Я смотрю с утесов на пределе вещей, вдаль над

…закатной границей Лионесса, Земли, поднятой из бездны в древности Огнем, чтобы снова погрузиться в бездну; Где обитали осколки забытых народов:

— это не в этом мире; не принадлежит этой Пятой Расе; но является более древним, призрачным и зловещим.

Приходило ли вам когда-нибудь в голову, что ни одна группа людей, ни одно движение, ни одна нация, если уж на то пошло, не может выбрать для себя символ, который не выражал бы ее на самом деле? Флаги наций — это для тех, кто умеет их читать, знаки-руководства душ наций, в которых статус каждой написан ясно; хотя те, кто выбрал символ, и те, кто гордится им, могут не иметь представления о том, как они тем самым раскрывают или обнажают себя. — Нет, я не собираюсь говорить о Драконе, который, по всем преданиям, был символом, выбранным для монархии, установленной бриттами пятого века; и не собираюсь напоминать вам — а все же это стоит помнить, — что Дракон — это символ Эзотерической Мудрости; — я собираюсь говорить о другом. — Вы берете какую-то форму, какую-то картину; и она кажется вам каким-то необъяснимым образом вдохновляющей; и вы принимаете ее и говорите: In hoc signo vincam. Почему? Вы ничего не знаете о символизме; и все же, если у вас есть какая-то внутренняя жизнь, те, кто понимает символизм, могут прочитать вашу внутреннюю жизнь в вашем символе. Это потому, что символизм — это универсальная наука, реальная, и в ней нет ничего произвольного; и потому, что что-то в вашем подсознании, более мудрое, чем вы, направило ваш выбор и хочет, чтобы вы были выражены.

Возьмем один из самых универсальных символов: Крест. В той или иной форме мы находим его по всему миру. В Древнем Египте, где он называется Анх и рисуется как заглавная Т с кругом наверху. Там он символизирует жизнь в самом широком смысле. Круг наверху означает Дух; Тау или крест внизу — материю: таким образом, он изображает их двоих в их истинном отношении друг к другу. — Христианская Церковь, по мере того как она росла в последние века Римской империи, выбрала для себя символ, — с которым Константин вышел побеждать. Это были четыре луча креста: просто символ Материи.

Но почему-то Христианская Церковь на Кельтских островах не приняла этот символ, или, вернее, эту его форму. Она взяла то, что называется Кельтским Крестом: Крест, который есть материя, с Кругом, который есть Дух, наложенным на его верхнюю часть. Теперь, если бы вы привели человека из Индии, или Китая, или откуда угодно, который ничего не знал бы о европейской истории или христианстве, но понимал бы древнюю науку символизма, и показали бы ему эти два креста, кельтский и латинский, он сразу бы сказал вам, что один, латинский, означает движение, совершенно лишенное духовности, а другой, кельтский, означает движение, в котором есть какой-то духовный свет. Насколько — я не готов сказать.

Одной из главных формирующих сил в христианском богословие был святой Августин Гиппонский, родившийся в 354 году, умерший в 430 году. Он учил, что человек изначально грешен, естественно порочен; и что никакие усилия его собственной воли не могут сделать его иным: все зависело от Благодати Божьей, чего-то извне, абсолютно вне контроля воли. Затем восстал валлиец по имени Морган — или, возможно, он был ирландцем; некоторые так говорят; только Морган — это валлийское, а не ирландское имя; и нет доказательств, что в то время были ирландские христиане; он был кельтом, «как бы то ни было», — и отправился в Рим, уча и проповедуя. Его доктрина заключалась в том, что человек не является изначально грешным и естественно порочным; он имел дерзость заявить, что язычники, особенно те, кто никогда не слышал о христианстве, не прокляты невыразимой милостью Божьей на вечный ад; что некрещеные младенцы не обречены вечно жариться; что то, что человек должен делать, он имеет силу, внутри своего собственного существа, сделать; и что его спасение находится в его собственных руках. Они перевели его валлийское имя (которое означает «рожденный морем») на греческий — Пелагий; и окрестили его проклятую ересь «пелагианством»; и это была ересь, которая процветала довольно сильно на Кельтских островах; — его труды дошли до Ирландии. Сам по себе инцидент невелик; но что-то значит. Не то чтобы Кельтская Церковь Давида и Патрика была пелагианской; это не так. В вопросах доктрины невозможно отличить ее от Церкви на континенте. Но пелагианство может навести на мысль, что в Британии были остатки более древнего света.

Сохранилось ли в Британии со времен до римского завоевания какое-то эхо древней мудрости, друидической? Это вопрос, по поводу которого много спорили; и вопрос, на который в наши дни ученые среди моих соотечественников отвечают весьма яростно отрицательно. Вам стоит лишь высказать его шепотом, чтобы заставить их искренне брызгать слюной. Благослови вас, они знают, что этого не было, и могут доказать это снова и снова; потому что — потому что — этого не могло быть, и вы дурак, если думаете, что могло. Вот позиция, занимаемая современной наукой (как правило): мы ничего не знаем о философии друидов и не верим, что она у них была. У них не могло ее быть; а классические авторы, которые говорили, что она была, просто ничего об этом не знали. Может быть полезно процитировать то, что говорят некоторые из этих классических авторов.

«Они (друиды) говорят на языке Богов», — говорит Диодор Сицилийский (v, 31, 4); который также описывает их как «призывающих сражающихся к миру и укрощающих их, как диких зверей, с помощью чар» (v, 31, 5). Они учили людей, говорит Диоген Лаэртский, «почитать Богов, не делать зла и проявлять мужество» (6). Они учили «многому относительно звезд и их движений, размеров вселенной и земли, и природы вещей, и силы и могущества бессмертных Богов», говорит Цезарь (iv, 14); и Страбон говорит об их обучении в области моральной науки (iv, 4, 4). «А вы, вы, друиды», — говорит Лукан, — «вам одним дано знание или невежество (что бы это ни было) о Богах и силах небесных... От вас мы узнаем, что обитель духа человеческого — не бессмысленная могила, не бледное царство властителя внизу» (i, 451 sq). «Друиды хотят внушить в особенности следующее: что души не погибают, но переходят от одного к другому после смерти» (Цезарь, iv, 14). Диодор свидетельствует, что «среди них преобладало учение Пифагора, что души людей бессмертны и, завершив свой срок существования, живут снова, душа переходит в другое тело» (v, 28). Говорит Валерий Максим: «Они хотели бы заставить нас поверить, что души людей бессмертны. Я был бы склонен назвать этих носящих штаны дураками, если бы их доктрина не была такой же, как у Пифагора, облаченного в мантию»; и он продолжает говорить о кельтском обычае давать деньги в долг, чтобы их вернули в будущей жизни (vi, 6, 10). Тимаген, Страбон и Мела также свидетельствуют об их учении о бессмертии души.

Я могу сразу сказать, что копирую все эти цитаты из книги, написанной в значительной степени для того, чтобы доказать, что друиды были дикими знахарями, не имевшими никакой философии вообще: это «Религия древних кельтов» каноника МакКаллоха. Аргумент, используемый этим ученым богословом, очень прост. Друиды были дикими знахарями и не могли знать ничего об учениях Пифагора или о самом Пифагоре. Следовательно, они этого не знали. Все классические авторы преувеличивали, или выдумывали, или копировали друг у друга. — Нашему канонику никогда не приходит в голову вспомнить утверждение Ямвлиха о том, что друиды не заимствовали и не учились у Пифагора, а Пифагор у них. Он цитирует без тени сомнения то, что говорили классические авторы о варварских друидических обрядах; никогда не мечтая, что в отношении них могли быть выдумки, преувеличения или копирование друг у друга — и этот другой, главным образом, нежный Юлий, который... но я уже упоминал его подвиг ранее.

Придерживаясь таких твердых предубеждений, как эти, — и будучи в полном неведении о том факте, что Эзотерическая Мудрость была когда-то универсальной и поэтому, естественно, была такой же у Пифагора, как и у любого другого, кто ее не утратил, слышали ли он и друиды когда-либо друг о друге или нет, — моим ученым соотечественникам становится довольно легко высмеивать идею о том, что какая-либо подобная доктрина или система могла сохраниться среди бриттов до пятого века и возродиться тогда. Тем не менее Ненний, кстати, утверждает, что у Вортигерна (короля, который призвал саксов) были с ним «маги»; это слово в ирландском тексте появляется как «друиды»: и сам каноник МакКаллох говорит об этом как о доказательстве возрождения друидизма в то время.

Имея в виду эти цитаты из классических авторов — если не что-то еще, — я думаю, мы можем назвать Реинкарнацию... характерной доктриной друидизма. Так она представлялась римлянам; именно эта доктрина, которая у них самих была омрачена скептицизмом, мирской суетой и изношенностью их духовного восприятия, поразила их как самая примечательная, самая удивительная вещь в друидическом учении. Она стояла в резком контрасте также с верованиями христианства; так что, если предположить, что она и система, которая ее преподавала, умерли во время римской оккупации Британии, действительно не было места, откуда ее можно было бы вернуть. Уэльс был до самого недавнего времени необычайно отрезан от течений цивилизации и мировой мысли. Он пребывал в уединении среди своих гор, довольствуясь интересной, но чрезвычайно узкой маленькой культурой своей собственной. Можно почти сказать, что с тех пор, как римляне покинули Британию, не было канала, через который идеи могли бы течь к нему; и эта идея, в особенности, едва ли была в Европе, чтобы течь. И все же эта идея любопытным образом сохранилась в Уэльсе как традиция среди неграмотных, даже до наших дней. Доктор Эванс-Венц из университетов Беркли, Оксфорда и Ренна в нынешнем двадцатом веке находил среди крестьянства стариков, которые знали что-то об этом, слышали об этом от своих старших; в этом не было для них ничего нового или незнакомого; и это несмотря на то, что почти весь валлийский фольклор, даже вера в фей, почти исчез во время религиозных пробуждений восемнадцатого века и позже. Говорят, что часовни выгнали фей из Уэльса; это не совсем правда; но вы можете понять, как волна за волной пылкого кальвинизма обошлись бы с такой традицией, как Реинкарнация. И все же отголоски ее сохраняются, и доктор Венц нашел их. Я сам помню, как слышал о служанке из гор, которой ее хозяйка (от которой я это слышал) представила эту тему. Девушка не выразила никакого удивления: действительно, клянусь, она бы не удивилась, вот так; ее отец был друидом, мисс, правда, и рассказывал ей об этом, когда она была ребенком.

У нас есть косвенные доказательства — у Ненния, я полагаю, — существования нескольких прославленных поэтов среди валлийцев в то время; и Талиесин — одно из упомянутых имен. Семьдесят семь стихотворений дошли до нас, приписываемых ему: я процитировал несколько строк из одного из них; вот теперь несколько строк из другого. Ребенок Талиесин обнаружен при дворе Маэлгвуна Гвинедского, где он посрамил бардов своей магией; и его вызывают, чтобы он объяснился. Он делает это в следующих стихах:

Первичный Главный Бард я для Эльфина, И моя изначальная страна — Область Летних Звезд; Идно и Хейнин называли меня Мерддин; В конце концов каждое существо назовет меня Талиесин.

Я был со своим Господом в высочайшей сфере, Когда Люцифер пал в глубины ада; Я нес знамя перед Александром; Я знаю имена звезд с севера на юг.

Я был в Ханаане, когда Авессалом был убит; Я был при Дворе Дона (Млечный Путь) до рождения Гвидиона; Я был на высоком кресте милосердного Сына Божьего; Я был три периода в темнице Арианрод.

Я был в Азии с Ноем в Ковчеге; Я видел разрушение Содома и Гоморры; Я был в Индии, когда был построен Рим; Я теперь пришел сюда к остаткам троянцев.

Я был со своим Господом в яслях осла; Я укрепил Моисея через воды Иордана; Я был в небосводе из Котла Керидвен; Я буду на земле до дня страшного суда. *

——— * Я цитирую это из книги г-на Т.У. Роллстона «Мифы и легенды Кельтской расы». Стихотворение появляется в «Ханес Талиесин», в «Мабиногионе» леди Гест. ———

Ну, что здравый смысл мог бы сказать о таких вещах? Просто, я думаю, что это отголоски, которые дошли до Уэльса сквозь века, учения, которое когда-то было известно. Они не дают — они не дали бы, никто не ожидал бы от них этого — истинных и точных черт и внутренней сути такого учения, но они отражают преследующие воспоминания расы, которая когда-то верила в Реинкарнацию так твердо, что люди были готовы давать деньги в долг, чтобы их вернули не раньше будущей жизни на земле. Если вы можете доказать, что это стихотворение не было написано до тринадцатого, или шестнадцатого, или восемнадцатого века, тем лучше; это лишь показывает большую силу, более долгую выносливость традиции; и, следовательно, большую реальность того, из чего произошла традиция. Это призрак чего-то, что когда-то было живым; и чем дольше вы можете показать выживание призрака, тем более живым в свое время было то, из чего он выжил. Вашими Тамерланами и Малек Риками можно пугать детей веками; — их призраки ходят в этом смысле; их воспоминания сохраняются; — но ваши Томлинсоны умирают и с ними покончено, и никакой ветер не разносит слухи о них после.

И имя Талиесина — о котором вы можете сказать, что мы знаем, что он был валлийским поэтом шестого века, — сделано колышком, на который вешают эти плавающие воспоминания о друидическом учении; — и история, рассказанная о нем, — история, изобилующая универсальным символизмом, — для любого, кто изучал эту науку, ясно символична посвящению Учителя Эзотерической Доктрины.

Что объясняет расовую устойчивость? Не только то, что вы видите на физическом плане. Существует то, что мы назвали бы астральной формой; и она питается и насыщается — ее края остаются твердыми и отчетливыми — силами с плана причин, плана мысли. Когда эта форма была хорошо установлена — как веками национального величия и могущества, — всевозможные волны внешних обстоятельств могут прокатиться по расе и, по-видимому, смыть ее расовость начисто; и все же что-то в невидимом действует, чтобы сопротивляться, и, когда волны отступают, поднять сначала старое расовое сознание, а в конечном итоге и национальное существование снова. Возьмем Ирландию, например. Ее захватывали и захватывали так много раз, что многие авторитеты отрицали бы существование там какой-либо кельтской крови вообще. Но что абсолютно неоспоримо, так это то, что там существует отчетливый и хорошо определенный расовый тип; и что он в значительной степени соответствует расовому типу — я имею в виду не столько физический, сколько духовный, — который греческие и римские авторы приписывали кельтским галлам. Часто утверждают, что ирландец — это просто низший вид англичанина и что между ними мало разницы в крови; но те, кто громче всех делает это заявление, не мечтали бы отрицать разницу ментальных типов; они, как правило, те, кто видит больше всего разницы. Почему дети нормандских захватчиков Ирландии стали Hiberniores ipsis Hiberniis? Из-за астральной формы, конечно. Именно расовое сознание создает расу, а не наоборот; и есть что-то позади, что создает расовое сознание; так что даже там, где бедствие разрушило последнее и привело его в полное бездействие, семена его остаются в почве и на внутренних планах, чтобы прорасти снова в свое время; когда Гребневая Волна накатывает; когда Души приходят, чтобы возродить их. Может быть, этого никогда не случится, конечно; но мне кажется, что там, где Природа хочет положить конец этим расовым возрождениям, она должна предпринять решительные шаги.

Хотя британские кельты находились под римским правлением четыре века, их язык сегодня — кельтский. — Почему? — Потому что существовала то, что вы можете назвать очень старой, хорошо установленной и сильной кельтоязычной астральной формой. Мы поглотили большое количество латинских слов; но ассимилировали их в кельтскую форму так, что вы никогда бы их не узнали; тогда как на странице английского языка латинские заимствования выделяются десятками. Посмотрите на это ascend, например: латинское ascendere, выставляющее себя напоказ нагишом и без стыда, и не делающее никакого вида, что оно что-то другое. Вы найдете ascendere также на любой странице валлийского; или, вернее, вы не найдете его из-за его искусной маскировки. Он отрезал свой хвост, как в английском; но он отрезал больше: d основы, а также окончание. Он изменил обе свои гласные и одну из трех оставшихся согласных; и появляется как esgyn, чтобы ходить по страницам, не будучи обнаруженным как чужак той бдительной полицией, кельтским чувством эвфонии. Он типичен для тысячи других. Откуда же разница? — Англичане были новым народом в процессе формирования, и к тому же с целой кучей латинской крови в них из римской провинции; их форма была слабо сформирована или только формировалась; но кельты сформировали свою жестко в древние времена.

Опять же: когда в девятом веке Хивел Да, король Уэльса, кодифицировал законы своей страны, результатом стал кельтский кодекс без, я думаю, какой-либо связи с римским правом; хотя римское право преобладало в римской Британии в течение трех веков или около того. Какие сильные кельтские формы должны были сохраниться, чтобы вызвать это! Римское право навязало себя почти всей Европе, включая многие народы, которые никогда не были под римским правлением; и все же здесь был этот народ, который все это время был под римлянами, не помнящий римского права, не затронутый им, практически говоря; — и возвращающийся при первой возможности к тем законам, которые у них были до того, как римляне родились или о них подумали.

Друидизм был запрещен как практика во времена Рима. Поклонение кельтским Богам продолжалось; но они были ассимилированы с Богами империи; — что было бы гораздо более трудным делом, если бы Боги, как полагают ваши современные ученые, были просто фикциями суеверных, а не символами или Силами, стоящими за силами Природы. Так что кельтская религия внешне была поглощена римской религией; а затем позже пришло христианство. Но наука, институты и философия друидов были частью внутренней жизни расы, возможно, так же долго, как их законы и язык; и ваш кельт по природе склонен к религии или даже к религиозности — ультра-религии. Вероятно ли, что, сохраняя свои законы и язык, он позволил своей религии уйти? И когда это не было произвольной мешаниной догм, как некоторые, которые мы могли бы упомянуть; но философией души настолько яркой, что он считал смерть не более чем поводом для беспокойства, чем отход ко сну?

Когда должны были появиться те старые идеи — когда должны были быть вытащены и начищены с новой силой расовые астральные формы, чтобы заставить их выжить? Ну, когда римское владычество подошло к концу; когда люди обращались за вдохновением к своим собственным вещам, а не к латинским; когда они отказывались от латинского в пользу кельтского; возрождали кельтские законы и обычаи; пытались забыть, что они были подчинены иностранцам, и вспомнить и воскресить старую Монархию Британии. Христианство не дало бы им всей той разницы с римлянами, которую они хотели, — которую хотели самые пылкие из них: римляне тоже были христианами; — но была та другая древняя вещь, которую римляне запретили. Она все еще существовала, в Ирландии, например; и, если уж на то пошло, было полно мест в Британии, куда римская рука никогда не могла бы дотянуться. Мэтью Арнольд видел эти вещи в свое время и выступал за неодруидизм шестого века. Он был человеком, привыкшим иметь дело с идеями. Вы можете легко натренировать свой ум до остроты и проницательности в обращении с грамматическими корнями и формами, что не поможет вам в обращении с идеями.

Подводя итог: я верю, что был приток Гребневой Волны в Британию, примерно с 410 по 540 год: национальное пробуждение, с чем-то великим, что объясняет артуровскую легенду; и с чем-то от духовного озарения, через возрождение Друидической Мудрости, что объясняет слух о Талиесине. Я не уверен, что это не повлияло на Кельтскую Церковь: я не уверен, что Давид, и Кадок, и Тейло, и Падарн, отцы этой церкви, не были людьми, восприимчивыми к высшим влияниям; и что монастыри-колледжи, которыми они руководили, были настоящими очагами обучения, не противостоящими, если не в союзе со светом.

XXVI. «СВЯЩЕННАЯ ИЕРНА ГИБЕРНИЙЦЕВ» *

«Я не мог отложить перо, Пока любовью сердца не попытался Создать какую-то бедную, неумелую корону Для той дорогой головы, так низко склоненной». — Из кельтского

От Уэльса до Ирландии всего один шаг. Из одного вы можете видеть «прекрасные холмы святой Ирландии» в сердце любого приличного заката; из другого вы можете видеть Уэльс, сияющий на земле в любой сияющий рассвет. Ни один римский легион никогда не высаживался в Ирландии; но все римские времена лодки должны были скользить туда и обратно; должно было быть постоянное общение, и, действительно, не было никакого различия в расе. Было время, я верю, когда они были соединены, один остров; и все моря были к востоку от Северна. Оба народа были смесью гэлов и кимров; только так случилось, что гэльский или Q-язык сохранился в Ирландии; кимрский или P-язык в Уэльсе. Итак, коснувшись Уэльса на прошлой неделе и показав Гребневую Волну, текущую туда, на этой неделе, следуя за этой Волной на запад,

Я призываю землю Ирландии! Сияющее, сияющее море! Плодородная, плодородная гора! Лес, полный полян, лес, полный полян! Обильная река, обильная водой! Озеро, изобилующее рыбой!

Это то, что пел Амаргин Друид, когда гэлы впервые пришли в Ирландию. Вот история их прихода: —

——— * Истории, рассказанные в этой и следующей лекции, и переводы ирландских стихотворений и т. д. взяты из восхитительных «Мифов и легенд Кельтской расы» г-на Т.У. Роллстона или из «Ирландского мифологического цикла» М. де Жюбенвиля, переведенного и опубликованного в Дублине в девяностых годах. ———

Брегон построил башню в Испании. У него был сын по имени Ит; и однажды прекрасным зимним вечером Ит смотрел на горизонт с башни Брегона и увидел побережье Ирландии вдали; ибо «зимним вечером, когда воздух чист, зрение достигает дальше всего». Так говорит бард одиннадцатого века, который рассказывает эту историю: он, не зная тогда, что башня Брегона была не в Испании, а на Великой Равнине, которая находится в Атлантике, и все же вовсе не в этом мире. Теперь это скажет вам то, что вы должны знать об Ирландии, и почему мы заканчиваем наши лекции ею. Мы видели Уэльс у границы вещей; глядя с края этого утеса на неизвестное и невидимое, и осознавая таинственные вещи за пределами. Теперь мы увидим Ирландию, снова на западе, там, где вбегают и кувыркаются маленькие волны; залитые солнцем волны вдоль сияющих песков; и с лодками, отплывающими в любое время; и, действительно, такое оживленное общение происходит всегда, что вы никогда не можете быть вполне уверены, в смертной ли Ирландии или в бессмертной Стране Фей вы находитесь, —

«Так твоя душа блуждает в земле более прекрасной; Наполовину ты ступаешь по влажным от росы травам, наполовину бродишь там».

Ибо чудо Ирландии в том, что это Западный Полюс вещей; нет другого места ближе к Невидимому; ее соседняя страна на западе — эта Великая Равнина, куда плывут Счастливые Мертвецы в своих темных, как ночь, кораках, — чтобы вернуться, конечно, в должное время; и все заселения Ирландии были с этой Великой Равнины. Так что вы видите, почему Гребневая Волна, проходя из умирающей Европы, «ушла на запад» через Ирландию.

Я расскажу вам об этой Великой Равнине: это

«Чудесная земля, полная музыки, где первоцвет цветет на волосах, а тело бело, как снег.

«Там никто не говорит о моем и твоем; белы зубы и черны брови; глаза сверкают разноцветными огнями, и оттенок наперстянки на каждой щеке...

«Хотя прекрасны равнины Ирландии, немногие из них так прекрасны, как Великая Равнина. Эль Ирландии пьянит, но гораздо сильнее пьянит эль Великой Страны. Что за чудо эта земля! Ни один юноша там не стареет. Теплые потоки текут через нее; отборный мед и вино. Люди там всегда красивы и безупречны».

Что ж; Ит отплыл с Великой Равнины с трижды тридцатью воинами и высадился в Коркагини на юго-западе Ирландии; и в то время остров был населен меньше людьми, чем Богами; это были Туата Де Данан, Раса Богов Данан, которые удерживали там королевскую власть. Неудивительно, что первое название Ирландии, которое мы получаем в греческих писаниях, — «Священная Иерна, густонаселенная гибернийцами».

Ну так вот, он нашел МакКулла, МакКехта и МакГрене, Сына Солнца, договаривающимися о разделе королевства между собой; и они призвали его решить, как должен произойти раздел. — «Действуйте», — сказал он, — «согласно законам справедливости, ибо страна, в которой вы живете, хороша; она богата фруктами и медом, пшеницей и рыбой; и в жару и холод она умеренна». Из этого они подумали, что он замышляет завоевать ее у них, и поэтому опередили его замыслы, убив его; но его спутники спаслись и отплыли обратно на Великую Равнину. Вот почему милезийцы пришли завоевать Ирландию. Их вождями были Эбер Финн, и Эбер Донн, и Эремон, и Амаргин Друид: сыновья Миле, сына Биле, сына Брегона; таким образом, их дед был братом того Ита, которого убили Боги Ирландии.

Это было в четверг, первого мая, и в семнадцатый день луны, когда милезийцы прибыли в Ирландию; и когда он поставил свою правую ногу на ее почву, Амаргин пропел это стихотворение:

Я — волна Океана; Я — ропот вала; Я — бык семи битв; Я — стервятник на скале; Я — слеза солнца; Я — прекраснейшее из растений; Я — дикий кабан в доблести; Я — лосось в воде; Я — озеро на равнине; Я — слово науки; Я — острие копья, дающее битву; Я — бог, создающий в голове огонь мысли. Кто тот, кто просвещает собрание на горе, если не я? Кто возвещает века луны, если не я? Кто показывает место, где солнце уходит на покой?

Они двинулись вперед к Таре и призвали королей Богов Данан отдать им остров; те попросили три дня на размышление, дадут ли они битву, или сдадутся, или покинут Ирландию. На эту просьбу Амаргин вынес суждение: что было бы неправильно для милезийцев застать Богов врасплох таким образом; и что они должны вернуться к своим кораблям и отплыть на расстояние девяти волн от берега, а затем вернуться; тогда, если они смогут честно завоевать Ирландию в битве, она должна стать их.

Итак, они сели на корабли, и поставили девять волн между собой и берегом, и стали ждать. И Дананцы подняли друидический туман и бурю против них, из-за чего Ирландия казалась им не больше спины свиньи в воде; и по этой причине она носит название Иннис на Вик, Остров Свиньи. Но если у Богов была магия, у Амаргина была магия получше; и он пропел это Призывание к Земле Ирландии; и от этого буря улеглась и туман исчез. Тогда Эбер Донн ликовал в своей ярости при мысли о том, чтобы предать жителей смерти; но мысль в его уме снова вызвала бурю, и его корабль пошел ко дну, и он утонул. Но в конце концов остатки их высадились и дали битву Богам, и победили их; после чего Боги наложили на себя друидическую невидимость и удалились в холмы; и там, в своих сказочных дворцах, они остаются по сей день; действительно, остаются. Они вернулись во внутреннюю суть вещей; откуда, однако, они всегда появлялись и снова исчезали в нее; и вся старая литература Ирландии пронизана огнями их магии и их красоты, и их странными появлениями и исчезновениями. Например:

Был Мидир Гордый, один из них. Во времена великого Цезаря Эохайд Айрем был верховным королем Ирландии; и у него была королева Этейн, перерожденная тогда как смертная, — но когда-то принцесса Данан, и жена Мидира. Это был прекрасный летний вечер, и Эохайд Айрем смотрел со стен Тары и восхищался красотой мира. Он увидел неизвестного воина, скачущего к нему; одетого в пурпурную тунику; его волосы были желтыми, как золото, а голубые глаза сияли, как свечи. В его руке было пятиконечное копье; его щит был украшен золотыми бусинами.

— «Сто тысяч приветствий тебе», — сказал верховный король. «Кто ты такой?»

— «Я хорошо знаю, кто ты», — сказал воин, — «и уже давно».

— «Какое имя на тебе?» — сказал Эохайд.

— «Ничего выдающегося в нем нет в мире», — сказал другой. — «Я Мидир из Бреглейта».

— «Что привело тебя сюда?»

— «Я пришел сыграть с тобой в шахматы».

— «Я обладаю большим мастерством в шахматах», — сказал верховный король; и действительно, он был лучшим в этом в Ирландии в те дни.

— «Посмотрим на это», — сказал Мидир.

— «Но королева сейчас спит в своей комнате», — сказал Эохайд; — «и именно там находится шахматная доска».

— «Не беда», — сказал Мидир, — «у меня здесь есть доска, такая же хорошая, как твоя».

И это была правда. Его шахматная доска была из серебра, сверкающая драгоценными камнями на каждом углу. Из сумки, сделанной из сияющего металла, он достал свои шахматные фигуры, которые были из чистого золота. Затем он расставил их на доске. — «Играй», — сказал он.

— «Я не буду играть без ставки», — сказал король.

— «Какой будет ставка?» — сказал Мидир.

— «Мне все равно», — сказал Эохайд.

— «Если ты выиграешь», — сказал Мидир, — «я дам тебе пятьдесят широкогрудых лошадей с тонкими быстрыми ногами».

— А если выиграешь ты, — сказал Эохайд Айрем, уверенный в победе, — я дам тебе всё, что ты потребуешь.

Мидир выиграл ту партию и потребовал в награду королеву Этейн. Но по правилам игры в шахматы побежденный может потребовать реванша — то есть второй партии, чтобы решить исход дела; и верховный король предложил сыграть её через год. Мидир согласился и исчез.

Год прошёл, и Эохайд был в Таре; он окружил дворец огромным вооружённым войском, чтобы защититься от Мидира; Этейн была там вместе с ним. Вот описание Этейн:

«В руке она держала чистый серебряный гребень, украшенный золотом; рядом с ней, словно для умывания, стоял серебряный таз, на котором были вычеканены четыре птицы, а на его краях сверкали маленькие драгоценные камни — карбункулы. Ярко-пурпурный плащ развевался вокруг неё, а под ним — другой плащ с серебряной бахромой; верхний был скреплён на груди золотой брошью. На ней была туника с длинным капюшоном, который мог покрыть голову; она была плотной и блестящей, из зелёного шёлка под красной золотой вышивкой, и застёгнута на груди чудесно сработанными золотыми и серебряными застёжками, так что люди видели, как яркое золото и зелёный шёлк сверкают на солнце. На голове её были две косы золотых волос, каждая коса сплетена в четыре пряди, а на конце каждой пряди — маленький золотой шарик. Каждая из её рук была бела, как снег, выпавший за одну ночь, а каждая из щёк — цвета наперстянки. Зубы у неё были ровные и мелкие, и сияли они, как жемчуг. Глаза её были сини, как синий гиацинт, губы — нежные и алые... Бела, как снег или пена морской волны, была её шея... Ноги её были стройны и белы, как океанская пена; глаза посажены ровно, а брови — синевато-чёрные, какие увидишь на панцире жука».

— То, на что я призываю вас обратить внимание в этом описании, — вещь весьма непоэтичная. Это не сверкающий блеск, не грация, не свидетельство глаза, жаждущего красоты, и руки, уверенной в создании красоты, — а платье. Ирландские писатели получили эти представления о нарядах, не имея контактов, например, с классической цивилизацией или какой-либо иной иностранной цивилизацией. Эти идеи были доморощенными, традиция — ирландской. Писатель описывал то, что ему было знакомо: вид одежды, которую носила ирландская принцесса до того, как Ирландия увидела иностранные моды и обычаи. Он, несомненно, приукрашивал картину ради художественного эффекта, но рисовал он, глядя на предмет. Я склонен думать, что воображение всегда должно работать на основе известных вещей, точно так же, как традиция всегда должна основываться на фактах. А теперь попробуйте, если сможете, представить себе первобытных дикарей, одевающихся подобным образом или достаточно близко к этому, чтобы один из их бардов мог создать такую картину на основе того, что видел на самом деле. Я думаю, вы не сможете этого сделать. И эта картина не является чем-то необычайным; она типична для того, что мы часто встречаем в древних ирландских сказаниях. Это доказывает, что Ирландия, которая выходит на арену истории — израненная войнами и во многом децивилизованная из-за долгих нестабильных условий, — помнила и была наследницей Ирландии, обладавшей высочайшей цивилизацией. Но вернёмся в чертог Эохайда Айрема:

Каждая дверь в нём была заперта; всё место было заполнено цветом воинства гэлов, и всех охватила тревога, ибо они не знали, будет ли это война и насилие со стороны Мидира, или что-то иное. Так было весь день; так было и теперь, в вечерних сумерках. И вдруг посреди них возник Мидир: Мидир Гордый; никогда он не казался прекраснее, чем в тот миг. Никто не видел, как он вошёл; никто не знал, как он появился. А затем ему оставалось лишь переложить копьё в левую руку, обнять правой рукой Этейн за талию, подняться с ней в воздух и исчезнуть сквозь крышу. И когда люди Ирландии выбежали из чертога, они увидели двух лебедей, кружащих над Тарой, а затем улетающих прочь; их длинные белые шеи были соединены ярмом из лунно-светлого серебра.

Долгое время Боги правили Ирландией, прежде чем пришли милезианцы. Король за королём царствовал над ними; и существует множество сказаний, богатая литература для целого народа, только об эпохе этих Богов Данан. Одним из них был Лир, Безбрежная Пучина. У него было четверо детей от первой жены; когда она умерла, он женился на её сестре по имени Аойфе. Аойфе ревновала его к любви, которую он питал к своим детям, и хотела убить их. Но когда дошло до дела, «её женская природа взяла верх», и вместо этого она наложила на них лебединое обличье и проклятие, по которому они должны были оставаться лебедями в течение девятисот лет: триста лет на озере Дерривара в Западном Мите, триста лет в проливе Мойл между Ирландией и Шотландией, триста лет в Атлантике у Эрриса и Инишглори. После этого чары должны были развеяться.

За это Бов Дерг, один из Богов, превратил её в демона воздуха, и она улетела с криком, и больше о ней не слышали. Но судьбу лебединых детей изменить было нельзя; и Данааны искали их на озере и обнаружили, что у них сохранилась человеческая речь и дар чудесной музыки Данаанов. Со всех сторон приходили они к озеру, чтобы поговорить с ними и послушать их пение; так продолжалось триста лет. Затем они должны были улететь, Фионуала и трое её братьев, дети-лебеди, и направиться к северному морю, чтобы быть среди диких скал и пены; и худшее из одиночества, холода и бурь было лучшей долей, что их ждала. Их перья примерзали к скалам в зимние ночи, но они наполняли унылые расщелины бури своим пением Данаанов. Фионуала укутывала братьев своим оперением, чтобы уберечь их от холода; она была их предводительницей, ободрявшей их. И если им было плохо в проливе Мойл, то в Атлантике было ещё хуже; триста лет они провели там, и горькое горе было их уделом.

Когда время их освобождения было близко, они собрались лететь во дворец Лира, их отца, на холме Белого Поля в Арме. Но давно уже милезианцы пришли в Ирландию, и Данааны ушли в холмы и в невидимый мир; и поскольку старые века их зачарования тяготели над ними, их глаза стали не лучше глаз смертных: они видели поросшие утёсником холмы и зелёную крапиву, и никаких признаков стен и башен дворца Лира. И они услышали колокольный звон из церкви и испугались этого «тонкого, ужасного звука». Но впоследствии, в своём несчастье, они нашли прибежище у святого в церкви, приняли крещение и присоединились к нему в пении служб. Затем, спустя некоторое время, лебединое обличье спало с них, и они стали людьми, неся на себе тяжесть всех своих девяти столетий. «Положи нас в одну могилу, — сказала Фионуала святому, — и помести Конна по правую руку от меня, Фиахру по левую, а Аэда перед моим лицом; ибо там они привыкли быть, когда я укрывала их многие зимние ночи на морях Мойла». Так их и похоронили; но святой скорбел о них до конца своих дней. И вот, если вы понимаете это, перед вами забытая история Ирландии.

Когда-то она была Данаанской и счастливой в Золотом Веке. Затем она была заколдована и пала со своего высокого положения; и горе, и дикость веков децивилизующих войн стали её уделом; но она сохранила свой чудесный дар песни Данаанов. Затем пришло христианство, и она пропела свою лебединую песнь на церковных службах — когда преодолела свой ужас перед зловещим звуком колоколов. Она снова стала человеческой: то есть насладилась ещё одним периодом творческого величия, слабым возрождением своего былого великолепия; а затем... Ах, это было так давно; долго отшельник скорбел над её могилой! Но прислушайтесь у озера Дерривара, на морях Мойла или у Эрриса и Инишглори, и вы всё ещё услышите призрачные отголоски пения лебедей Данаанов. Лебеди Данаанов: музыка лучше, чем в мире людей!

О лебедь-дитя, выйди из могилы и будь яркой, как в старину, когда ты поёшь над солнечно-светлой волной в Золотом Веке Данаанов! Неужели ты не помнишь, дорогая, истину, которую знала тогда хорошо, что никто не уходит из мира навсегда, аштор, но рождается в мире снова.

Это естественным образом подводит меня к тому месту, где мы подхватываем её в нашей истории. В конце четвёртого века, «море, — говорит римский поэт Клавдиан, — пенилось от враждебных вёсел ирландцев». Ниалл Девяти Заложников был верховным королём Тары; и он был всецело за жизнь на океанской волне и дом на бушующей пучине. Он ежегодно совершал набеги на побережья Британии и любые другие берега, которые попадались под руку, уводя пленников, где только мог. Одним из них был мальчик по имени Сукат из Гламоргана: вероятно, из Гламоргана, хотя это могло быть откуда угодно между Клайдом и Луарой. Со временем этот Сукат сбежал из ирландского рабства, вступил в Церковь, принял латинское имя Патрик и сделал своей целью христианизацию Ирландии. Это было примерно в то время, когда бритты сбрасывали римское иго. Он был в расцвете своей деятельности в середине пятого века.

Даже если он не провёл полную и бескровную зачистку всей страны, Патрик был одним из самых успешных христианских миссионеров, когда-либо проповедовавших. Было некоторое сопротивление со стороны друидов, но оно не увенчалось успехом. Он ходил ко дворам королей и обращал их; а сказать, что ты крестил короля, было всё равно что сказать, что ты захватил весь его клан; ибо только строптивый и противоестественный соплеменник не пошёл бы туда, куда вёл его вождь. Мы находимся в атмосфере, совершенно отличной от злобы и фанатизма континента. Патрик — в этом человеке должно было быть что-то очень привлекательное и доброе — не вызвал никакой традиции враждебности. Он никогда не заставлял Ирландию ненавидеть своё языческое прошлое. Когда настал Великий Век — что случилось позже, когда Гребень Волны уже прошёл Уэльс, — и христианские ирландцы принялись записывать старые легенды и сказания, они были очень нежны к памяти Богов и героев. Именно из жалости к Детям Лира, превращённым в лебедей, их сохранили в живых достаточно долго, чтобы они могли креститься и отправиться на небеса. Можете ли вы представить, чтобы Латону и её детей так приняли греческие или латинские монахи в Сообщество Святых? Но Ирландская церковь всегда находила оправдания для спасения великих фигур прошлого. Какой-то святой вызвал Кухулина из ада, обратил его и дал ему пропуск, который Пётр у Врат должен был почитать. Был ещё Конхобар МакНесса. Он был королём Ольстера во времена Красной Ветви, великого героического цикла ирландских легенд; Кухулин был предводителем его воинов. Мозговой шар был вогнан в череп Конхобара из пращи; но, конечно, его друиды-лекари никогда не смутились бы такой мелочью. Они перевязали рану и исцелили его в котле исцеления, но предупредили никогда не волноваться и не перенапрягаться, иначе мозговой шар выйдет, и он умрёт; если не считать таких случайностей, он будет чувствовать себя великолепно. Так он и жил несколько лет. Затем однажды тьма опустилась на мир, и он заставил своих друидов выяснить причину этого. Они сказали ему, что видят в своём видении три креста на холме на востоке мира и трёх людей, пригвождённых к ним; и человек посередине был подобен Сыну Божьему. С этим на Конхобара нашла боевая ярость, и он принялся крушить мечом деревья в лесу. «О, если бы я был там! — воскликнул он. — Так бы я расправился с его врагами». От волнения и перенапряжения мозговой шар выскочил, и он умер. И если Господь Всемогущий не принял бы Конхобара МакНессу, язычника, каким он был, на небеса за такое дело — конечно, Господь Всемогущий был не вполовину такой порядочный и добрый, как ирландский монах, который выдумал эту байку.