«Пир мудрецов (Дейпнософисты), Том 3»

Say, from what country do you come, what land

Call you your home? Is this a delicate

Luxurious band of long and soft-robed men

From cities of Ionia that here approaches?

А Теофраст в своем эссе «Об удовольствии» говорит, что ионийцы из-за необычайной высоты, до которой они довели свою роскошь, породили то, что теперь известно как золотая поговорка.

32. А Феопомп в восьмой книге своей «Истории дел Филиппа» говорит, что некоторые из тех племен, которые живут на морском побережье, чрезвычайно роскошны в своем образе жизни. Но о византийцах и халкидонцах тот же Феопомп делает следующее заявление: «Но византийцы, потому что они долгое время управлялись демократией, и потому что их город был расположен так, что был своего рода рынком, и потому что весь народ проводил все свое время на рыночной площади и около гавани, были очень несдержанны и постоянно пировали и пили у виноторговцев. Но халкидонцы, прежде чем они стали членами одного города с ними, были людьми, которые во все времена культивировали лучшие привычки и принципы жизни; но после того как они вкусили демократии византийцев, они впали в губительную роскошь и, будучи самыми умеренными и сдержанными в своей повседневной жизни, стали нацией пьяниц и очень расточительными». И в двадцать первой книге «Истории дел Филиппа» он говорит, что народ умбров (а это племя, которое живет на берегах Адриатики) был чрезвычайно предан роскоши и жил образом, очень похожим на лидийцев, и имел плодородную страну, благодаря чему они преуспели в процветании.

33. Но говоря о фессалийцах в своей четвертой книге, он говорит, что «они проводят все свое время среди танцовщиц и флейтисток, а некоторые проводят весь день в костях и пьянстве, и подобных развлечениях; и они больше заботятся о том, как бы выставить свои столы, нагруженные всякого рода едой, чем о том, как бы показать правильный и упорядоченный образ жизни. Но фарсалийцы», — говорит он, — «из всех людей самые ленивые и самые расточительные». И фессалийцы признаны (как говорит Критий) самыми расточительными из всех греков, как в своем образе жизни, так и в одежде; что было причиной, по которой они привели персов в Грецию, желая скопировать их роскошь и расходы.

Но касательно этолийцев Полибий рассказывает нам в тринадцатой книге своей «Истории», что из-за их постоянных войн и расточительности их жизни они оказались в долгах. А Агатархид в двенадцатой книге своих «Историй» говорит: «Этолийцы тем более готовы встретить смерть, чем больше они стремятся жить расточительно и с большей щедростью, чем любой другой народ».

LUXURY OF THE SYRIANS.

34. Но сицилийцы, и особенно сиракузяне, очень печально известны своей роскошью; как Аристофан также рассказывает нам в своих «Дайталеях», где он говорит —

But after that I sent you, you did not

Learn this at all; but only learnt to drink,

And sing loose songs at Syracusan feasts,

And how to share in Sybaritic banquets,

And to drink Chian wine in Spartan cups.

Но Платон в своих «Письмах» говорит: «Именно с этим намерением я отправился в Италию и Сицилию, когда нанес туда свой первый визит. Но когда я попал туда, образ жизни, который я там обнаружил, был совсем не по душе мне; ибо дважды в день они едят досыта, и они никогда не спят одни по ночам; и они предаются также всем другим таким обычаям, которые естественно следуют за такими привычками: ибо после таких привычек, как эти, ни один человек во всем мире, который был воспитан в них с юности, не может оказаться разумным; а что касается того, чтобы быть умеренным и добродетельным, об этом никто из них никогда не думает». И в третьей книге своего «Государства» он пишет следующее: «Мне кажется, мой друг, что ты не одобряешь сиракузские столы и сицилийское разнообразие блюд; и ты не одобряешь также людей, которые хотят сохранить энергичное телосложение, предаваясь коринфским любовницам; и ты не очень восхищаешься изысканностью, которая обычно приписывается афинским сладостям».

35. Но Посидоний в шестнадцатой книге своих «Историй», говоря о городах в Сирии и говоря, насколько они были роскошны, пишет следующее: «Жители городов из-за большого плодородия земли получали большие доходы со своих поместий и после своих трудов ради необходимых вещей устраивали частые развлечения, на которых они пировали непрерывно, используя свои гимнасии для бань и умащая себя очень дорогими маслами и духами; и они проводили все свое время в своих грамматионах, ибо это было название, которое они давали своим общественным банкетным залам, как если бы они были их собственными частными домами; и большую часть дня они оставались в них, наполняя свои животы мясом и питьем, так что даже уносили с собой много еды домой; и они услаждали свой слух музыкой шумной лиры, так что целые города оглашались такими звуками». Но Агатархид в тридцать пятой книге своих «Дел Европы» говорит: «Арикандийцы из Ликии, будучи соседями лимирийцев, оказавшись в долгах из-за невоздержанности и расточительности своего образа жизни и по причине своей лени и преданности удовольствиям, будучи не в состоянии выплатить свои долги, возложили все свои надежды на Митридата, думая, что он вознаградит их всеобщим прощением долгов». И в своей тридцать первой книге он говорит, что закинфяне были неопытны в войне, потому что привыкли жить в покое и богатстве.

36. А Полибий в своей седьмой книге говорит, что жители Капуи в Кампании, став чрезвычайно богатыми благодаря превосходству своей почвы, впали в привычки роскоши и расточительности, превосходя все, что рассказывают о жителях Кротона или Сибариса. «Соответственно», — говорит он, — «они, будучи не в состоянии вынести свое нынешнее процветание, призвали Ганнибала, из-за чего они впоследствии претерпели невыносимые бедствия от рук римлян. Но жители Петелии, которые сдержали обещания, данные римлянам, вели себя с такой решимостью и стойкостью, будучи осажденными Ганнибалом, что не сдавались до тех пор, пока не съели все шкуры, которые были в городе, и кору и молодые ветви всех деревьев, которые росли в городе, и пока не выдержали осаду в течение одиннадцати месяцев, без того, чтобы кто-либо пришел им на помощь; и они даже тогда не сдались без разрешения римлян».

37. А Филарх в одиннадцатой книге своей «Истории» говорит, что Эсхил говорит, что куреты получили свое название от своих роскошных привычек —

And their luxurious curls, like a fond girl's,

On which account they call'd him Κουρῆτες.[2]

А Агафон в своем «Фиесте» говорит, что «женихи, которые ухаживали за дочерью Пронакса, пришли роскошно одетыми во всех других отношениях, а также с очень длинными, тщательно уложенными волосами. И когда они не смогли получить ее руки —

At least (say they) we cut and dress'd our hair,

To be an evidence of our luxury,

A lovely action of a cheerful mind;

And thence we gain'd the glory of a name,—

To be κουρῆτες, from our well-cut (κοίριμος) hair."

LUXURY OF THE ASIATIC KINGS.

А жители Кум в Италии, как рассказывает нам Гиперох, или кто бы то ни было еще, кто написал «Историю Кум», которая приписывается ему, носили золотые парчовые одежды весь день и одежды, расшитые цветами; и ходили в поля со своими женами, ездя на колесницах. — И это то, что я должен сказать о роскоши народов и городов.

38. Но об отдельных случаях я слышал следующие истории: Ктесий в третьей книге своей «Истории Персии» говорит, что все те, кто когда-либо были царями в Азии, посвящали себя главным образом роскоши; и больше всех из них это делал Ниний, сын Нина и Семирамиды. Он, следовательно, оставаясь в помещении и живя роскошно, никогда не был никем виден, кроме своих евнухов и своих собственных женщин.

И другим царем такого рода был Сарданапал, которого некоторые называют сыном Анациндаракса, а другие — сыном Анабаксара. И так, когда Арбак, который был одним из генералов при нем, мидянин по рождению, попытался устроить, с помощью одного из евнухов, чье имя было Спарамиз, чтобы увидеть Сарданапала; и когда он с трудом убедил его, с согласия самого царя, — когда мидянин вошел и увидел его, накрашенного киноварью и украшенного как женщина, сидящего среди своих наложниц, чешущего пурпурную шерсть, и сидящего среди них с поднятыми ногами, в женской одежде, и с тщательно выбритой бородой, и лицом, сглаженным пемзой (ибо он был белее молока и подведенным под глазами и бровями; и когда он увидел Арбака, он как раз подводил еще немного белил под глаза), большинство историков, среди которых Дурид — один из них, рассказывают, что Арбак, возмущенный тем, что его соотечественниками правит такой монарх, заколол его и убил. Но Ктесий говорит, что он пошел с ним войной и собрал большую армию, а затем, что Сарданапал, будучи свергнутым Арбаком, умер, сжегши себя заживо в своем дворце, сложив погребальный костер размером в четыре плефра, на котором он поместил сто пятьдесят золотых лож и соответствующее число столов, также сделанных из золота. И он также воздвиг на погребальном костре камеру длиной в сто футов, сделанную из дерева; и в ней он имел ложа, и там он сам лег со своей женой, а его наложницы лежали на других ложах вокруг. Ибо он отправил своих трех сыновей и дочерей, когда увидел, что его дела принимают опасный оборот, в Ниневию, к царю этого города, дав им три тысячи талантов золота. И он сделал крышу этого помещения из больших крепких балок, а затем все стены его он сделал из многочисленных толстых досок, так что невозможно было выбраться из него. И в нем он поместил десять миллионов талантов золота и сто миллионов талантов серебра, и одежды, и пурпурные одежды, и всякого рода одежду, какую только можно вообразить. И после этого он велел рабам поджечь костер; и он горел пятнадцать дней. И те, кто видел дым, удивлялись и думали, что он совершает великое жертвоприношение; но одни лишь евнухи знали, что на самом деле происходит. И таким образом Сарданапал, который провел свою жизнь в необычайной роскоши, умер с как можно большим великодушием.

39. Но Клеарх, рассказывая историю царя Персии, говорит, что — «очень благоразумным образом он предложил призы любому, кто мог бы изобрести какую-нибудь вкусную еду. Ибо это то, что, я полагаю, имеется в виду под мозгами Юпитера и царя. По этой причине», — продолжает он, — «Сарданапал был самым счастливым из всех монархов, который в течение всей своей жизни предпочитал наслаждение всему остальному, и который даже после своей смерти показывает своими пальцами, на фигуре, вырезанной на его гробнице, как много насмешек заслуживают все человеческие дела, будучи не стоящими щелчка его пальцами, который он делает . . . . . . . . беспокойство о других вещах».

Однако Сарданапал не кажется прожившим всю свою жизнь в полном бездействии; ибо надпись на его гробнице гласит —

Sardanapalus

The king, and son of Anacyndaraxes,

In one day built Anchiale and Tarsus;

But now he's dead.

А Аминта в третьей книге своего «Отчета о почтах» говорит, что в Ниневии есть очень высокий курган, который Кир сровнял с землей, когда осаждал город, и воздвиг другой курган против города; и что этот курган, как говорили, был воздвигнут Сарданапалом, сыном царя Нина; и что на нем, как говорили, была высечена на мраморном столбе и халдейскими буквами следующая надпись, которую Херил перевел на греческий и свел в метр. И надпись такова —

SARDANAPALUS.

I was the king, and while I lived on earth,

And saw the bright rays of the genial sun,

I ate and drank and loved; and knew full well

The time that men do live on earth was brief,

And liable to many sudden changes,

Reverses, and calamities. Now others

Will have th' enjoyment of my luxuries,

Which I do leave behind me. For these reasons

I never ceased one single day from pleasure.

Но Клитарх в четвертой книге своей «Истории Александра» говорит, что Сарданапал умер от старости после того, как потерял власть над сирийцами. А Аристобул говорит: «В Анхиале, который был построен Сарданапалом, Александр, когда он был в своем походе против персов, разбил свой лагерь. И на небольшом расстоянии был памятник Сарданапала, на котором была мраморная фигура, складывающая пальцы правой руки, как будто она давала щелчок. И была на нем следующая надпись ассирийскими буквами —

Sardanapalus

The king, and son of Anacyndaraxes,

In one day built Anchiale and Tarsus.

Eat, drink, and love; the rest's not worth e'en this,—

под «этим» подразумевая щелчок, который он давал своими пальцами.

40. Но Сарданапал был не единственным царем, который был очень роскошным, но таким же был и Андрокот Фригийский. Ибо он также имел обыкновение носить одежду, расшитую цветами; и украшать себя более великолепно, чем женщина, как рассказывает Мнесей в третьей книге своей «Истории Европы». Но Клеарх в пятой книге своих «Жизнеописаний» говорит, что Сагай, царь мариандинов, имел обыкновение из роскоши есть, пока не достиг старости, изо рта своей кормилицы, чтобы у него не было хлопот жевать свою собственную еду; и что он никогда не опускал руку ниже своего пупка; по этой причине Аристотель, смеясь над Ксенократом Халкидонским за подобную нелепую лень, говорит —

His hands are clean, but sure his mind is not.

А Ктесий рассказывает, что Аннар, наместник царя Персии и правитель Вавилона, носил всю одежду и украшения женщины; и хотя он был всего лишь рабом царя, в комнату, пока он ужинал, входило сто пятьдесят женщин, играющих на лире и поющих. И они играли и пели все то время, пока он ел. А Феникс Колофонский, поэт, говоря о Нине в первой книге своих «Ямбов», говорит —

There was a man named Ninus, as I hear,

King of Assyria, who had a sea

Of liquid gold, and many other treasures,

More than the whole sand of the Caspian sea.

He never saw a star in all his life,

But sat still always, nor did wish to see one;

He never, in his place among the Magi,

Roused the sacred fire, as the law bids,

Touching the God with consecrated wand;

He was no orator, no prudent judge,

He never learn'd to speak, or count a sum,

But was a wondrous man to eat and drink

And love, and disregarded all besides:

And when he died he left this rule to men,

Where Nineveh and his monument now stands:—

"Behold and hear, whether from wide Assyria

You come, or else from Media, or if

You're a Choraxian, or a long-hair'd native

Of the lake country in Upper India,

For these my warnings are not vain or false:

I once was Ninus, a live breathing man,

Now I am nothing, only dust and clay,

And all I ate, and all I sang and jested,

And all I loved . . . . . . . .

But now my enemies have come upon me,

They have my treasures and my happiness,

Tearing me as the Bacchæ tear a kid;

And I am gone, not taking with me gold,

Or horses, or a single silver chariot;

Once I did wear a crown, now I am dust.

PHILIP.

41. Но Феопомп в пятнадцатой книге своей «Истории Филиппа» говорит, что «Стратон, царь Сидона, превзошел всех людей в роскоши и преданности удовольствиям. Ибо как Гомер представил феаков живущими в пирах и пьянстве, и слушающими арфистов и рапсодов, так же и Стратон проводил всю свою жизнь; и настолько более преданным удовольствиям был он, чем они, что феаки, как сообщает Гомер, имели обыкновение проводить свои банкеты в компании своих собственных жен и дочерей; но Стратон имел обыкновение готовить свои развлечения с флейтистками, арфистками и лиристками. И он выписывал много куртизанок из Пелопоннеса, и много музыкантов из Ионии, и других девушек со всей Греции; некоторые искусны в пении, а некоторые в танцах, для демонстрации мастерства, в которых они устраивали состязания перед ним и его друзьями; и с этими женщинами он проводил много своего времени. Он тогда, наслаждаясь такой жизнью, как эта, и будучи по природе рабом своих страстей, был также особенно подгоняем соперничеством с Никоклом. Ибо он и Никокл всегда соперничали друг с другом; каждый из них уделял все свое внимание тому, чтобы жить более роскошно и приятно, чем другой. И так они довели свое соревнование до такой высоты, как мы слышали, что когда кто-либо из них слышал от своих посетителей, какова была обстановка дома другого и сколь велики были расходы, понесенные другим на какое-либо жертвоприношение, он немедленно принимался за работу, чтобы превзойти его в таких вещах. И они стремились казаться всем людям процветающими и заслуживающими зависти. Не то чтобы ни один из них не продолжал процветать на протяжении всей своей жизни, но оба они были уничтожены насильственными смертями».

А Анаксимен в своей книге под названием «Повороты царей», давая то же описание Стратона, говорит, что он всегда старался соперничать с Никоклом, который был царем Саламина на Кипре и который был чрезвычайно предан роскоши и разврату, и что они оба пришли к насильственному концу.

42. А в первой книге своей «Истории дел Филиппа» Феопомп, говоря о Филиппе, говорит: «И на третий день он прибывает в Онокарсис, который был сильным местом во Фракии, имеющим большую рощу, содержащуюся в прекрасном порядке и полную всяких ресурсов для приятной жизни, особенно летом. Ибо это было одно из мест, которые были особенно выбраны Котисом, который из всех царей, когда-либо живших во Фракии, был самым жадным в своем стремлении к удовольствиям и роскоши. И объезжая всю страну, где бы он ни видел какое-либо место, затененное деревьями и хорошо орошаемое источниками, он превращал его в банкетное место. И отправляясь к ним, когда хотел, он имел обыкновение совершать жертвоприношения Богам, и там он оставался со своими наместниками, будучи очень счастливым и завидным человеком, пока ему не пришло в голову богохульствовать против Минервы и относиться к ней с презрением». И историк продолжает говорить, что Котис однажды приготовил пир, как если бы Минерва вышла за него замуж; и приготовил спальню для нее, а затем, в состоянии опьянения, он ждал богиню. И будучи уже полностью вне себя, он послал одного из своих телохранителей посмотреть, прибыла ли богиня в спальню. И когда он пришел туда, и вернулся, и доложил, что там никого нет, он застрелил его и убил. И он поступил со вторым таким же образом, пока не пошел третий, и по возвращении не сказал ему, что богиня уже давно ждет его. И этот царь, будучи однажды ревнивым к своей жене, разрезал ее своими собственными руками, начиная с ее ног.

43. Но в тринадцатой книге своей «Истории дел Филиппа», говоря о Хабрии Афинском, он говорит: «Но он был не в состоянии жить в городе, отчасти из-за своей невоздержанности, отчасти из-за расточительных привычек своей повседневной жизни, и отчасти из-за афинян. Ибо они всегда неблагосклонны к выдающимся людям; по этой причине их самые прославленные граждане предпочитали жить вне города. Например, Ификрат жил во Фракии, а Конон на Кипре, и Тимофей на Лесбосе, и Харес в Сигее, и сам Хабрий в Египте». А о Харесе он говорит в своей сорок пятой книге: «Но Харес был медлительным и глупым человеком, и полностью преданным удовольствиям. И даже когда он был занят в своих военных походах, он имел обыкновение брать с собой женщин-флейтисток, и женщин-арфисток, и множество обычных куртизанок. И из денег, которые были внесены для целей войны, часть он тратил на такого рода распутство, а часть он оставлял в Афинах, чтобы распределить среди ораторов и тех, кто предлагает указы, и на тех частных лиц, у которых были судебные дела. И за все это афинский народ был настолько далек от того, чтобы быть возмущенным, что по этой самой причине он стал более популярным, чем любой другой гражданин; и естественно тоже: ибо они все жили таким образом, что их молодые люди проводили все свое время среди флейтисток и куртизанок; и те, кто был немного старше их, предавались азартным играм и распутству такого рода; и весь народ тратил больше денег на свои общественные банкеты и развлечения, чем на обеспечение, необходимое для благополучия государства».

THE PISISTRATIDÆ.

Но в работе Феопомпа под названием «О деньгах, которыми был разграблен храм в Дельфах» он говорит: «Харес Афинский получил шестьдесят талантов с помощью Лисандра. И на эти деньги он устроил банкет для афинян на рыночной площади, празднуя триумфальное жертвоприношение в честь их победы, одержанной в битве, которая произошла против иностранных войск Филиппа». И этими войсками командовал Адей, по прозвищу Петух, о котором Гераклид, поэт-комедиограф, говорит следующим образом —

But when he caught the dunghill cock of Philip

Crowing too early in the morn, and straying,

He kill'd him; for he had not got his crest on.

And having kill'd this one, then Chares gave

A splendid banquet to the Athenian people;

So liberal and magnificent was he.

И Дурид дает то же описание.

44. Но Идоменей рассказывает нам, что Писистратиды также, Гиппий и Гиппарх, устраивали банкеты и развлечения; по этой причине у них было огромное количество лошадей и других предметов роскоши. И это было то, что сделало их правительство таким угнетающим. И все же их отец, Писистрат, был умеренным человеком в своих удовольствиях, так что он никогда не размещал стражу в своих укрепленных местах, ни в своих садах, как рассказывает Феопомп в своей двадцать первой книге, но позволял любому, кто хотел, входить и наслаждаться ими, и брать все, что ему угодно. И Кимон впоследствии принял такое же поведение, в подражание Писистрату. И Феопомп упоминает Кимона в десятой книге своей «Истории дел Филиппа», говоря: «Кимон Афинский никогда не ставил никого в своих полях или садах, чтобы защищать фрукты, для того чтобы любой из граждан, который хотел, мог войти и сорвать фрукты, и взять все, что они хотели в тех местах. И помимо этого, он открыл свой дом для всех и сделал ежедневной практикой предоставление простой еды для большого количества людей; и все бедные афиняне, которые проходили мимо, могли войти и отведать ее. Он также уделял большое внимание всем тем, кто изо дня в день приходил просить что-то у него; и говорят, что он всегда имел обыкновение брать с собой одного или двух молодых людей, несущих мешки с деньгами. И он приказывал им давать деньги каждому, кто приходил к нему просить что-либо у него. И говорят, что он также часто вносил вклад в расходы на похороны. И это тоже вещь, которую он часто делал; всякий раз, когда он встречал какого-либо гражданина, плохо одетого, он имел обыкновение приказывать одному из молодых людей, которые следовали за ним, поменяться плащами с ним. И так всеми этими средствами он приобрел высокую репутацию и был первым из всех граждан».

Но Писистрат был во многих отношениях очень угнетающим; и некоторые говорят, что та статуя Вакха, которая есть в Афинах, была сделана по его подобию.

45. А Гераклид Понтийский в своем трактате «Об удовольствии» говорит, что Перикл, прозванный Олимпийцем, после того как избавился от своей жены в своем доме и посвятил себя жизни удовольствий, жил с Аспазией, куртизанкой из Мегары, и потратил большую часть своего состояния на нее. А Фемистокл, когда афиняне еще не были в таком состоянии опьянения и еще не начали использовать куртизанок, открыто наполнил колесницу проститутками и проехал рано утром через Керамик, когда он был полон. Но Идоменей сделал это заявление двусмысленным образом, так что осталось неясным, имеет ли он в виду, что он запряг проституток в свою колесницу, как лошадей, или просто, что он заставил их сесть в свою четырехконную колесницу. А Поссис в третьей книге своей «Истории дел Магнесии» говорит, что Фемистокл, будучи облеченным коронованной магистратурой в Магнесии, принес жертву Минерве и назвал праздник Панафинеями. И он принес жертву также Дионису Хоопоту и отпраздновал там праздник Хои. Но Клеарх в первой книге своего трактата «О дружбе» говорит, что Фемистокл имел триклиний большой красоты, сделанный для него, и сказал, что он был бы вполне доволен, если бы мог заполнить его друзьями.

46. А Хамелеон Понтийский в своем эссе об Анакреонте, процитировав эти строки —

And Periphoretus Artemon

Is loved by golden-hair'd Eurypyle,

говорит, что Артемон получил это прозвище от роскошной жизни и того, что его носили (περιφέρεσθαι) на ложе. Ибо Анакреонт говорит, что он был ранее очень бедным, а затем стал внезапно очень роскошным, в следующих стихах —

Having before a poor berberium cloak,

And scanty cap, and his poor ears

With wooden earrings decorated,

And wearing round his ribs a newly-bought

Raw ox-hide, fitter for a case

For an old-fashion'd shield, this wretch

Artemon, who long has lived

With bakers' women, and the lowest of the low,

Now having found a new style of life,

Often thrusts his neck into the yoke,

Or beneath the spear doth crouch;

And many a weal he can display,

Mark'd on his back with well-deserved scourge;

And well pluck'd as to hair and beard.

But now he mounts his chariot, he the son

Of Cyca, and his golden earrings wears;

And like a woman bears

An ivory parasol o'er his delicate head.

ALCIBIADES.

47. Но Сатир, говоря о прекрасном Алкивиаде, говорит: «Говорят, что когда он был в Ионии, он был более роскошным, чем сами ионийцы. И когда он был в Фивах, он тренировал себя и практиковал гимнастические упражнения, будучи более беотийцем, чем сами фиванцы. И в Фессалии он любил лошадей и водил колесницы; будучи более увлеченным лошадьми, чем Алевады: и в Спарте он практиковал мужество и стойкость и превзошел самих лакедемонян. И снова во Фракии он перепил даже самих фракийцев. И однажды, желая испытать свою жену, он послал ей тысячу дариков от имени другого человека: и будучи чрезвычайно красивым в своей внешности, он лелеял свои волосы большую часть своей жизни и имел обыкновение носить необычный вид обуви, которая называется алкибиада от него. И всякий раз, когда он был хорегом, он совершал процессию, одетый в пурпурную одежду; и входя в театр, он вызывал восхищение не только у мужчин, но и у женщин: по этой причине Антисфен, ученик Сократа, который часто видел Алкивиада, говорит о нем как о сильном и мужественном человеке, нетерпеливом к ограничениям, дерзком и чрезвычайно красивом на протяжении всей своей жизни.

«И всякий раз, когда он отправлялся в путешествие, он использовал четыре союзных города в качестве своих служанок. Ибо эфесцы имели обыкновение ставить персидскую палатку для него; и хиосцы имели обыкновение находить ему еду для его лошадей; и жители Кизика снабжали его жертвами для его жертвоприношений и банкетов; и лесбосцы давали ему вино и все остальное, что он хотел для своей повседневной еды. И когда он приехал в Афины из Олимпии, он предложил две картины, работу Аглаофона: одна из которых изображала жриц Олимпии и Дельф, коронующих его; и на другой Немея сидела, а Алкивиад на ее коленях, выглядя более красивым, чем любая из женщин. И даже когда он был в военных походах, он хотел выглядеть красивым; соответственно, он имел щит, сделанный из золота и слоновой кости, на котором был вырезан Любовь, размахивающий молнией в качестве эмблемы. И однажды, отправившись на ужин в дом Анита, которым он был очень любим и который был богатым человеком, когда один из компании, который ужинал там с ним, был Фрасилл (а он был бедным человеком), он предложил тост за Фрасилла половиной чаш, которые были расставлены на буфете, а затем приказал слугам отнести их в дом Фрасилла; и затем он очень вежливо пожелал Аниту спокойной ночи и так ушел. Но Анит, в очень привязанном и либеральном духе, когда кто-то сказал, какую необдуманную вещь сделал Алкивиад; 'Нет, клянусь Юпитером', — сказал он, — 'но какую добрую и внимательную вещь; ибо когда он имел власть забрать все, он оставил мне половину'.

48. А Лисий оратор, говоря о его роскоши, говорит: «Ибо Аксиох и Алкивиад, отплыв в Геллеспонт, женились в Абидосе, оба они женились на одной жене, Медонтии из Абидоса, и оба сожительствовали с ней. После этого у них родилась дочь, и они говорили, что не могут сказать, чья это дочь; и когда она была достаточно взрослой, чтобы выйти замуж, они оба сожительствовали и с ней тоже; и когда Алкивиад приходил к ней, он говорил, что она дочь Аксиоха, а Аксиох в свою очередь говорил, что она дочь Алкивиада». И он высмеивается Эвполидом, на манер комических писателей, как очень несдержанный в отношении женщин; ибо Эвполид говорит в своих «Льстецах» —

A. Let Alcibiades leave the women's rooms.

B. Why do you jest . . . .

Will you not now go home and try your hand

On your own wife?

А Ферекрат говорит —

For Alcibiades, who's no man (ἀνὴρ) at all,

Is, as it seems, now every woman's husband (ἀνήρ).

И когда он был в Спарте, он соблазнил Тимею, жену Агиса, царя. И когда некоторые люди упрекали его за это, он сказал, «что он не интриговал с ней из невоздержанности, но для того, чтобы сын его мог быть царем в Спарте; и чтобы о царях больше не говорили, что они происходят от Геркулеса, но от Алкивиада»: и когда он был занят в своих военных походах, он имел обыкновение брать с собой Тимандру, мать Лаиды Коринфской, и Феодоту, которая была афинской куртизанкой.

PAUSANIAS.

49. Но после своего изгнания, сделав афинян хозяевами Геллеспонта и взяв в плен более пяти тысяч пелопоннесцев, он отправил их в Афины; и после этого, вернувшись в свою страну, он увенчал аттические триремы ветвями, и митрами, и лентами. И прикрепив к своим собственным судам множество кораблей, которые он захватил, с их сломанными носами, в количестве двухсот, и перевозя также транспорты, полные лакедемонской и пелопоннесской добычи и оружия, он вплыл в Пирей: и трирема, в которой он сам был, подплыла к самым решеткам Пирея с пурпурными парусами; и когда она вошла внутрь гавани, и когда гребцы взяли свои весла, Хрисогон играл на флейте триерную мелодию, одетый в персидскую одежду, и Каллиппид трагик, одетый в театральную одежду, давал команду гребцам. По причине чего кто-то сказал с большим остроумием: «Спарта никогда не могла бы вынести двух Лисандров, ни Афины двух Алкивиадов». Но Алкивиад подражал медизму Павсания, и когда он оставался с Фарнабазом, он надел персидскую одежду и выучил персидский язык, как это сделал Фемистокл.

50. А Дурид говорит в двадцать второй книге своей «Истории»: «Павсаний, царь Лакедемона, отложив национальный плащ Лакедемона, принял персидскую одежду. А Дионисий, тиран Сицилии, принял театральную одежду и золотую трагическую корону с застежкой. И Александр, когда стал хозяином Азии, также принял персидскую одежду. Но Деметрий превзошел их всех; ибо саму обувь, которую он носил, он имел сделанной самым дорогим образом; ибо по своей форме это был своего рода полусапог, сделанный из самой дорогой пурпурной шерсти; и на этом мастера соткали много золотой вышивки, как спереди, так и сзади; и его плащ был блестящего рыжеватого цвета; и, короче говоря, изображение небес было вткано в него, имея звезды и двенадцать знаков Зодиака, все сделанные из золота; и его головная повязка была усыпана золотом, связывая пурпурную широкополую шляпу таким образом, что внешние бахромы свисали вниз по спине. И когда праздновался Деметрианский праздник в Афинах, сам Деметрий был нарисован на просцениуме, сидящим на мире». А Нимфис из Гераклеи в шестой книге своего трактата о своей «Стране» говорит: «Павсаний, который победил Мардония при Платеях, нарушив законы Спарты и предавшись гордости, оставаясь около Византия, осмелился сделать надпись на медном кубке, который там посвящен богам, чей храм находится у входа в пролив (и кубок существует по сей день), как если бы он посвятил его сам; поместив эту надпись на нем, забыв себя из-за своей роскоши и высокомерия —

Pausanias, the general of broad Greece,

Offered this goblet to the royal Neptune,

A fit memorial of his deathless valour,

Here in the Euxine sea. He was by birth

A Spartan, and Cleombrotus's son,

Sprung from the ancient race of Hercules."

51. «Фарак Лакедемонский также предавался роскоши», — как рассказывает нам Феопомп в четырнадцатой книге своей «Истории», — «и он предавался удовольствиям столь распутным и несдержанным образом, что по причине своей невоздержанности его гораздо чаще принимали за сицилийца, чем за спартанца по причине его страны». А в своей пятьдесят второй книге он говорит, что «Архидам Лакедемонский, оставив свои национальные обычаи, принял иностранные и изнеженные привычки; так что он не мог вынести образа жизни, который существовал в его собственной стране, но всегда, по причине своей невоздержанности, стремился жить в иностранных странах. И когда тарентинцы отправили посольство о союзе, он стремился отправиться с ними в качестве союзника; и будучи там и будучи убитым в войнах, он не был сочтен достойным даже погребения, хотя тарентинцы предлагали много денег врагу, чтобы им позволили забрать его тело».

А Филарх в десятой книге своих «Историй» говорит, что Исант был царем того племени фракийцев, называемых кробизами, и что он превзошел всех людей своего времени в роскоши; и он был богатым человеком и очень красивым. И тот же историк рассказывает нам в своей двадцать второй книге, что Птолемей Второй, царь Египта, самый достойный восхищения из всех принцев и самый образованный и искусный из людей, был настолько обманут и унижен в своем уме своей несвоевременной роскошью, что он на самом деле мечтал, что будет жить вечно, и говорил, что он один нашел способ стать бессмертным. И однажды, после того как он страдал от подагры много дней, когда наконец ему стало немного лучше и он увидел через свои жалюзи некоторых египтян, обедающих на берегу реки и едящих все, что бы это ни было, что у них было, и лежащих наугад на песке, «О несчастный человек, что я есть», — сказал он, — «что я не один из тех людей!»

DIOMNESTUS.

52. О Каллии и его льстецах мы уже говорили достаточно. Но так как Гераклид Понтийский в своем трактате «О наслаждениях» упоминает его, мы вернемся к этой теме и процитируем его слова: «Когда персы впервые предприняли поход на Грецию, был, как говорят, эретриец по имени Диомнест, который завладел всеми сокровищами полководца; ибо случилось так, что он разбил палатку на его поле и спрятал свои деньги в какой-то комнате его дома. Но когда все персы были уничтожены, Диомнест забрал деньги, так что никто об этом не узнал; однако, когда персидский царь во второй раз послал войско в Эретрию, приказав своим полководцам полностью разрушить город, тогда, естественно, все, кто был хоть сколько-нибудь состоятелен, вывезли свои сокровища. Соответственно, те из семьи Диомнеста, кто остался в живых, тайно перевезли свои деньги в Афины, в дом Гиппоника, сына Каллия, прозванного Аммоном; и когда все эретрийцы были изгнаны персами из своего города, эта семья по-прежнему владела своим богатством, которое было огромным. И вот Гиппоник, сын того человека, который изначально принял этот вклад, попросил афинян предоставить ему место на Акрополе, где он мог бы построить комнату для хранения всех этих денег, говоря, что небезопасно держать такие огромные суммы в частном доме. И афиняне предоставили ему такое место; но впоследствии, будучи предостережен друзьями от такого шага, он передумал».

«Таким образом, Каллий стал хозяином всех этих денег и зажил в свое удовольствие (ибо был ли предел льстецам, окружавшим его, или толпам собутыльников, которые всегда были при нем? И какое расточительство он не считал пустяком?). Однако его сладострастная жизнь впоследствии довела его до такой нищеты, что он был вынужден провести остаток своих дней с одной варварской старухой в качестве служанки, нуждаясь в самых необходимых повседневных вещах, так он и умер».

«Но кто же растратил богатства Никия из Пергасы или Исомаха? Не Автокл и Эпикл ли, которые предпочитали жить друг с другом и ставили все на второе место после наслаждения? А после того, как они промотали все это состояние, они вместе выпили болиголова и так погибли».

53. Что же касается роскоши Александра Македонского, то Эфипп Олинфский в своем трактате «О смерти Александра и Гефестиона» говорит, что «у него в парке был золотой трон и ложа с серебряными ножками, на которых он обычно сидел и вел дела со своими приближенными». Никобул же утверждает, что «во время ужина все плясуны и атлеты старались развлечь царя; а на своем самом последнем пиру Александр, вспомнив эпизод из «Андромеды» Еврипида, продекламировал его, а затем с большой жадностью выпил чашу неразбавленного вина и заставил всех остальных сделать то же самое». А Эфипп рассказывает нам, что «Александр даже на пирах носил священные облачения; иногда он надевал пурпурную мантию, сандалии с разрезами и рога Аммона, как будто он был богом; а иногда подражал Диане, в чьем наряде он часто ездил на своей колеснице, будучи также облаченным в персидскую одежду, но демонстрируя поверх плеч лук и дротик богини. Иногда он появлялся в облике Меркурия; в другое время, и, по правде говоря, почти каждый день, он носил пурпурный плащ, тунику с белым отливом и шапку, к которой был прикреплен царский диадема. А когда он был наедине с друзьями, он носил сандалии Меркурия и петас на голове, а в руке держал кадуцей. Часто он также носил львиную шкуру и нес палицу, подобно Геркулесу».

ALEXANDER.

Удивительно ли тогда, что в наше время император Коммод, когда выезжал на своей колеснице, имел рядом с собой палицу Геркулеса, а у ног его была разостлана львиная шкура, и он любил, чтобы его называли Геркулесом, если даже Александр, ученик Аристотеля, представлял себя подобным стольким богам и даже Диане? Александр приказывал посыпать пол изысканными благовониями и ароматным вином; перед ним воскуряли мирру и другие виды благовоний; и все присутствующие хранили молчание или произносили лишь слова доброго предзнаменования из страха. Ибо он был очень вспыльчивым человеком, не считавшимся с человеческой жизнью; казалось, он был человеком меланхолического склада. И однажды в Экбатанах, когда он приносил жертву Вакху и когда все было приготовлено самым роскошным образом для пира... и сатрап Сатрабат угощал всех воинов... «Но когда собралось великое множество людей, чтобы посмотреть на зрелище, — говорит Эфипп, — внезапно были оглашены некоторые высокомерные прокламации, более дерзкие, чем те, что обычно диктовало персидское высокомерие. Ибо, поскольку разные люди публиковали разные прокламации и предлагали преподнести Александру большие дары, которые они называли венцами, один из хранителей его арсенала, превзойдя все прежнее льстивое усердие, предварительно договорившись с Александром, приказал глашатаю объявить, что Горгий, хранитель арсенала, дарит Александру, сыну Аммона, три тысячи золотых монет; а также подарит ему, когда он начнет осаду Афин, десять тысяч полных комплектов доспехов и такое же количество катапульт и всего оружия, необходимого для войны».

54. А Харет в десятой книге своей «Истории Александра» говорит: «Когда он взял Дария в плен, он устроил свадебный пир для себя и своих приближенных, приказав подготовить девяносто две спальни в одном месте. Был построен дом, способный вместить сто лож; и в нем каждое ложе было украшено свадебной утварью стоимостью в двадцать мин и было сделано из чистого серебра; но его собственное ложе имело золотые ножки. И он также пригласил на пир, который давал, всех своих личных друзей, и их он расположил напротив себя и других женихов; а также свои войска, принадлежавшие к армии и флоту, и всех присутствовавших послов, и всех других чужеземцев, которые находились при его дворе. И помещение было обставлено самым дорогостоящим и великолепным образом, с роскошными одеждами и тканями, а под ними были другие ткани из пурпура, алого цвета и золота. И для прочности палатку поддерживали столбы, каждый по двадцать локтей длиной, сплошь покрытые золотом и серебром и инкрустированные драгоценными камнями; и вокруг них были развешаны дорогие занавеси, вышитые изображениями животных и золотом, с золотыми и серебряными карнизами. И окружность двора составляла четыре стадия. И пир начался по звуку трубы на этом свадебном торжестве, как и в других случаях, когда царь приносил торжественную жертву, так что вся армия знала об этом».

И это свадебное торжество длилось пять дней. И великое множество как варваров, так и греков принесли на него свои дары; также сделали это и некоторые индийские племена. И присутствовали удивительные фокусники — Скимн из Тарента, Филистид из Сиракуз и Гераклит из Митилены; после них свое мастерство показал Алексид из Тарента, рапсод. Пришли также арфисты, которые играли без пения, — Кратин из Метимны, Аристоним Афинский и Афинодор из Теоса. А Гераклит Тарентский играл на арфе, аккомпанируя себе голосом, так же как и Аристократ Фиванский. А из флейтистов, аккомпанировавших пению, присутствовали Дионисий из Гераклеи и Гипербол из Кизика. А из других флейтистов были следующие, которые сначала исполнили мелодию под названием «Пифийская», а затем играли с хорами: Тимофей, Фриних, Кафесий, Диофант, а также Эвий Халкидский. И с этого времени те, кого раньше называли дионисоколаками, стали называться александроколаками из-за чрезмерной щедрости их даров, которые были приятны Александру. И были также трагики, которые выступали: Фессал, Афинодор и Аристокрит; а из комических актеров были Ликон, Формион и Аристон. Был также арфист Фасимел. А венцы, присланные послами и другими людьми, составили по стоимости пятнадцать тысяч талантов».

ALEXANDER.

55. Но Поликлет из Ларисы в восьмой книге своей «Истории» говорит, что Александр обычно спал на золотом ложе, что флейтисты и флейтистки следовали за ним в лагерь и что он пил до рассвета. А Клеарх в своем трактате «О жизнях», говоря о Дарии, который был свергнут Александром, пишет: «Персидский царь предлагал награды тем, кто мог придумать для него наслаждения, и таким поведением позволил всей своей империи и власти быть подорванной наслаждениями. И он не осознавал, что терпит поражение, пока другие не вырвали у него скипетр и не были провозглашены на его месте». А Филарх в двадцать третьей книге своей «Истории» и Агатархид Книдский в десятой книге своей «Истории Азии» говорят, что приближенные Александра также предавались самой экстравагантной роскоши. И одним из них был человек по имени Агнон, который носил золотые гвоздики в своих сандалиях и туфлях. А Клит, прозванный Белым, всякий раз, когда собирался вести дела, беседовал с каждым, кто приходил к нему, прогуливаясь по пурпурному ковру. А Пердикка и Кратер, которые любили атлетические упражнения, заставляли людей следовать за ними со шкурами, сшитыми вместе так, чтобы покрыть место протяженностью в целый стадий; и затем они выбирали место внутри лагеря, которое покрывали этими шкурами как навесом; и под ним они практиковались в гимнастике».

За ними также следовало множество вьючных животных, которые несли песок для нужд палестры. А Леоннат и Менелай, которые очень любили охоту, имели при себе занавеси, рассчитанные на то, чтобы окружить пространство в сто стадиев в окружности, которыми они огораживали большое пространство, а затем охотились внутри него. А что касается золотых платанов и золотой виноградной лозы — имевшей на себе гроздья винограда, сделанные из изумрудов и индийских карбункулов, и всех видов других камней самого дорогого и великолепного описания, под которыми цари Персии часто сидели, когда вели дела, — то расходы на все это, говорит Филарх, были гораздо меньше, чем ежедневные суммы, растрачиваемые Александром; ибо у него была палатка, способная вместить сто лож, и пятьдесят золотых столбов поддерживали ее. И поверх нее были разостланы золотые балдахины, выполненные с самой превосходной и дорогой вышивкой, чтобы затенять всю верхнюю часть ее. И прежде всего, пятьсот персидских мелофоров стояли вокруг внутри нее, одетые в одежды пурпурного и яблочно-зеленого цвета; и кроме них были лучники числом в тысячу, некоторые одетые в одежды огненно-красного цвета, а другие в пурпурные; и многие из них имели синие плащи. А перед ними стояли пятьсот македонских аргираспидов; и в середине палатки был поставлен золотой стул, на котором Александр обычно сидел и вел дела, а его телохранители стояли вокруг. А снаружи, вокруг всей палатки, был отряд слонов, регулярно экипированных, и тысяча македонцев, имевших македонские одежды; а затем десять тысяч персов: и число тех, кто носил пурпур, достигало пятисот, которым Александр дал эту одежду для ношения. И хотя у него была такая многочисленная свита друзей и слуг, все же никто не осмеливался приближаться к Александру по собственной воле; так велико было его достоинство и почтение, с которым они относились к нему. И в то время Александр написал письма в города Ионии, и прежде всего хиосцам, чтобы они прислали ему количество пурпура; ибо он хотел, чтобы все его приближенные носили пурпурные одежды. И когда его письмо было прочитано среди хиосцев, философ Теокрит, присутствовавший при этом, сказал —

He fell by purple[4] death and mighty fate.

56. А Посидоний в двадцать восьмой книге своей «Истории» говорит, что «царь Антиох, прозванный Грипом, когда праздновал игры в Дафне, дал великолепное угощение; на котором, прежде всего, произошло распределение целых кусков мяса, а после этого другое распределение гусей, зайцев и антилоп, всех живых. Были также, — говорит он, — розданы золотые венцы пирующим, и большое количество серебряной посуды, и слуг, и лошадей, и верблюдов. И каждый должен был сесть на верблюда и выпить; и после этого ему дарили верблюда, и все, что было на верблюде, и мальчика, который стоял рядом с ним». А в своей четырнадцатой книге, говоря о своем тезке Антиохе, который вел войну с Арсаком и вторгся в Мидию, он говорит, что «он устраивал пир для великого множества людей каждый день; на котором, помимо вещей, которые были съедены, и груд остатков, которые оставались, каждый из гостей уносил с собой целые куски мяса зверей, птиц и рыб, которые никогда не были разрезаны, все готовые, в количествах, достаточных, чтобы наполнить повозку. И после этого их одаривали количеством сладостей, гирляндами и венцами из мирры и ладана, с тюрбанами длиной в человека, сделанными из полос золотой парчи».

57. Но Клит, ученик Аристотеля, в своей «Истории Милета» говорит, что «Поликрат, тиран Самоса, собрал все, что стоило упоминания отовсюду, чтобы удовлетворить свою роскошь, собрав собак из Эпира, коз со Скироса, овец из Милета и свиней из Сицилии».

POLYCRATES.

А Алексид в третьей книге своих «Самосских анналов» говорит, что «Самос был украшен Поликратом произведениями многих других городов; так как он ввозил молосских и лакедемонских собак, коз со Скироса и Наксоса, и овец из Милета и Аттики. Он также, — говорит он, — посылал за художниками, обещая им огромные жалования. Но до того, как он стал тираном, подготовив множество дорогих лож и кубков, он позволял любому пользоваться ими, кто готовил какое-либо свадебное пиршество или необычайное угощение». И после того, как мы услышали все эти подробности, мы можем вполне восхититься тираном, потому что нигде не было написано, что он посылал за какими-либо женщинами или мальчиками из других стран, хотя он был очень влюбчивого склада и был соперником в любви поэта Анакреонта; и однажды в приступе ревности он отрезал все волосы у объекта своей страсти. И Поликрат был первым человеком, который назвал корабли, которые он построил, самосскими, в честь своей страны.

Но Клеарх говорит, что «Поликрат, тиран изнеженного Самоса, был погублен невоздержанностью своей жизни, подражая изнеженным обычаям лидийцев; по этой причине, в противовес месту в Сардах, называемому прекрасным Анконом, он подготовил место в главном городе самосцев, называемое Лавра; он создал те знаменитые самосские цветы в противовес лидийским. А самосская Лавра была узкой улицей в городе, полной простых женщин и всех видов пищи, рассчитанной на то, чтобы удовлетворить невоздержанность и способствовать наслаждению, которыми он фактически наполнил Грецию. Но цветы самосцев — это выдающаяся красота мужчин и женщин, и, действительно, всего города, на его праздниках и пирах». И это слова Клеарха. И я сам знаком с узкой улицей в моем родном городе Александрии, которая по сей день называется Счастливой улицей, на которой продавалась всякая утварь роскоши.

58. Но Аристотель в своем трактате «О диковинных и удивительных вещах» говорит, что «Алкисфен из Сибариса из роскоши имел одежду, приготовленную для него такой чрезмерной дороговизны, что он выставил ее в Лацинии, на празднике Юноны, на котором собираются все италийцы, и что из всех вещей, которые были выставлены, она была наиболее восхитительной». И он говорит, что «Дионисий Старший впоследствии стал ее хозяином и продал ее карфагенянам за сто двадцать талантов». Полемон также говорит о ней в своей книге, озаглавленной «Трактат о священных одеждах в Карфагене». Но о Сминдириде из Сибариса и его роскоши Геродот рассказал нам в своей шестой книге, говоря, что он отплыл из Сибариса, чтобы свататься к Агаристе, дочери Клисфена, тирана Сикиона. «И, — говорит он, — пришел из Италии Сминдирид, сын Гиппократа, гражданин Сибариса; который довел свою роскошь до величайшей высоты, о которой когда-либо слышали среди людей. Во всяком случае, его сопровождала тысяча поваров и птицеловов». Тимей также упоминает его в своей седьмой книге. Но о роскоши Дионисия Младшего, который также был тираном Сицилии, дается отчет Сатиром Перипатетиком в его «Жизнях». Ибо он говорит, что он обычно заполнял комнаты, вмещавшие тридцать лож, пирующими. А Клеарх в четвертой книге своих «Жизней» пишет следующее: «Но Дионисий, сын Дионисия, жестокий угнетатель всей Сицилии, когда пришел в город локрийцев, который был его метрополией (ибо Дорида, его мать, была локрийской женщиной по рождению), устлав пол самого большого дома в городе диким тимьяном и розами, посылал за всеми девушками локрийцев по очереди; а затем катался голым, с ними также голыми, на этом слое цветов, не упуская ни одного обстоятельства позора. И так, недолго спустя, те, кто был оскорблен таким образом, захватив его жену и детей, проституировали их на общественных дорогах с великим оскорблением, не щадя их ни в каком виде унижения. И когда они совершили свою месть над ними, они вонзали иглы под ногти их пальцев и предавали их смерти с пытками. И когда они были мертвы, они толкли их кости в ступах, и, разрезав и распределив остальную часть их плоти, они призывали проклятия на всех, кто не ел ее; и в соответствии с этим нечестивым проклятием, они клали их плоть в мельницы с мукой, чтобы она могла быть съедена всеми теми, кто делал хлеб. А все остальные части они топили в море. Но сам Дионисий, наконец, ходя как просящий жрец Кибелы и ударяя в барабан, закончил свою жизнь очень жалко. Мы, следовательно, должны остерегаться того, что называется роскошью, которая является гибелью жизни человека; и мы должны считать дерзость разрушением всего».

AGRIGENTUM.

59. Но Диодор Сицилийский в своих книгах «О библиотеке» говорит, что «граждане Агригента подготовили для Гелона очень дорогой плавательный бассейн, будучи семь стадиев в окружности и двадцать локтей глубиной; и вода была введена в него из рек и фонтанов, и он служил большим прудом для разведения рыбы, и поставлял большое количество рыбы для роскоши и наслаждения Гелона. Великое множество лебедей также, — как он рассказывает, — прилетало в него; так что это было очень красивое зрелище. Но впоследствии озеро было разрушено, став наполненным грязью». А Дурид в десятой книге своей «Истории Агафокла» говорит, что около города Гиппония показана роща необычайной красоты, превосходно орошаемая; в которой есть также место, называемое Рогом Амалфеи; и что эта роща была сделана Гелоном. А Силен из Калатии в третьей книге своей «Истории Сицилии» говорит, что около Сиракуз есть сад, разбитый самым дорогим образом, который называется Миф, в котором Гиерон, царь, обычно вел свои дела. И вся страна около Панорма, в Сицилии, называется Садом, потому что она полна высококультивированных деревьев, как говорит нам Каллий в восьмой книге своей «Истории Агафокла».

А Посидоний в восьмой книге своей «Истории», говоря о Дамофиле Сицилийском, чьими средствами была раздута Рабская война, и говоря, что он был рабом своей роскоши, пишет следующее: «Он, следовательно, был рабом роскоши и разврата. И он обычно ездил по стране на четырехколесной колеснице, беря с собой лошадей, и слуг великой личной красоты, и беспорядочную толпу льстецов и военных мальчиков, бегающих вокруг его колесницы. И в конечном итоге он, со всей своей семьей, погиб позорным образом, будучи подвергнут самым крайним насилиям и оскорблениям со стороны своих собственных рабов».

60. А Деметрий Фалерский, как говорит Дурид в шестнадцатом томе своих «Историй», обладая доходом в двенадцатьсот талантов в год и тратя небольшую часть его на своих солдат и на необходимые расходы государства, растрачивал все остальное на удовлетворение своей врожденной любви к разврату, устраивая великолепные пиры каждый день и имея великое множество гостей, чтобы пировать с ним. И в расточительности своих расходов на свои угощения он превзошел даже македонцев, и, в то же время, в элегантности их он превзошел киприотов и финикийцев. И благовония разбрызгивались по земле, и многие полы в мужских апартаментах были инкрустированы цветами и были изысканно выполнены другими способами художниками. Были также тайные встречи с женщинами и другие сцены, еще более постыдные. И Деметрий, который давал законы другим и который регулировал жизни других, демонстрировал в своей собственной жизни полное презрение ко всякому закону. Он также уделял большое внимание своей внешности и красил волосы своей головы в желтый цвет, и мазал лицо румянами, и мазал себя другими мазями также; ибо он стремился казаться приятным и красивым в глазах всех, кого он встречал.

И в процессии Дионисий, которую он праздновал, когда он был архонтом в Афинах, хор пел оду Сиромена Соленского, адресованную ему, в которой он был назван Подобным Солнцу:—

And above all the noble prince

Demetrius, like the sun in face,

Honours you, Bacchus, with a holy worship.

А Каристий из Пергама в третьей книге своих «Комментариев» говорит: «Деметрий Фалерский, когда его брат Гимерей был предан смерти Антипатром, сам гостил у Никанора; и он был обвинен в том, что принес в жертву Эпифанию в честь своего брата. И после того, как он стал другом Кассандра, он был очень могущественным. И сначала его обед состоял из своего рода рассола, содержащего оливки из всех стран и сыр с островов; но когда он стал богатым, он купил Мосхиона, самого искусного из всех поваров и кондитеров той эпохи. И у него было такое огромное количество пищи, приготовленной для него каждый день, что, так как он отдавал Мосхиону то, что оставалось каждый день, он (Мосхион) за два года купил три отдельных дома в городе; и оскорблял свободнорожденных мальчиков и некоторых жен самых выдающихся граждан: и все мальчики завидовали Феогниду, в которого он был влюблен. И столь важной честью считалось позволение подойти к Деметрию, что, как он однажды прогуливался после обеда около Треножников, во все последующие дни все самые красивые мальчики собирались в том месте, в надежде быть увиденными им».

LUCULLUS.

61. А Николай Перипатетик в десятой книге своей «Истории» и снова в двадцатой книге говорит, что Лукулл, когда он пришел в Рим и праздновал свой триумф, и дал отчет о войне против Митридата, пустился в самое безграничное расточительство, после того как ранее был очень умеренным; и был в целом первым проводником к роскоши и первым примером ее среди римлян, став хозяином богатств двух царей, Митридата и Тиграна. И Ситтий также был человеком, очень известным среди римлян своей роскошью и изнеженностью, как говорит нам Рутилий; ибо что касается Апиция, мы уже говорили о нем. И почти все историки рассказывают, что Павсаний и Лисандр были очень известны своей роскошью; по какой причине Агис сказал о Лисандре, что Спарта произвела его как второго Павсания. Но Теопомп в десятой книге своей «Истории дел Греции» дает прямо противоположный отчет о Лисандре, говоря, что «он был самым трудолюбивым человеком, способным заслужить добрую волю как частных лиц, так и монархов, будучи очень умеренным и воздержанным и превосходя все соблазны удовольствия; и соответственно, когда он стал хозяином почти всей Греции, будет обнаружено, что он никогда ни в одном городе не предавался любовным излишествам или неразумным попойкам и пирушкам».

62. Но роскошь и расточительность были настолько сильно практикуемы среди древних, что даже Паррасий, художник, всегда носил пурпурную одежду и золотой венец на голове, как рассказывает Клеарх в своих «Жизнях»: ибо он, будучи самым неумеренно роскошным и также до степени, превосходящей то, что было подобающим художнику, претендовал, на словах, на великую добродетель и надписывал на работах, которые были сделаны им:—

Parrhasius, a most luxurious man,

And yet a follower of purest virtue,

Painted this work.