«Дипломатическая переписка Американской революции, том 7»

Все это показывает критическое и неопределенное состояние этого двора, а также неопределенность относительно того, когда будет подписан окончательный мирный договор, несмотря на то, что четыре державы согласны, и поэтому я не могу дать Конгрессу никакой ясной информации по этому вопросу. Это вызывает у меня большое огорчение, как из-за общественных интересов, так и из-за меня самого, поскольку я так же не уверен в своей собственной судьбе, как и в судьбе общества.

С глубоким уважением имею честь быть и т. д.

ДЖОН АДАМС

СНОСКА:

[12] Это утверждение подтвердилось. Граф де Верженн оставался на министерском посту до своей смерти, которая произошла 13 февраля 1787 года.

ПРЕЗИДЕНТУ КОНГРЕССА.

Париж, 5 сентября 1783 г.

Сэр,

В среду, 3-го числа этого месяца, американские министры встретились с британским министром в его резиденции в отеле «Йорк» и подписали, скрепили печатями и вручили Окончательный мирный договор между Соединенными Штатами Америки и королем Великобритании. Хотя это лишь подтверждение или повторение предварительных статей, я имею честь поздравить с этим Конгресс, поскольку это завершение дела мира и лучшее, чего мы могли добиться. Теперь не остается ничего, кроме торгового договора; но это, на мой взгляд, невозможно согласовать без новой комиссии от Конгресса одному или нескольким лицам. Легко предвидеть, что время вряд ли сделает британскую нацию более склонной к регулированию торговли в нашу пользу, и поэтому мой совет — выпустить комиссию как можно скорее.

Есть еще один предмет, по которому я прошу позволения представить Конгрессу свои соображения, поскольку они кажутся мне важными и поскольку они отличаются от многих оптимистичных мнений, которые будут сообщены членам этой ассамблеи сторонниками как Англии, так и Франции.

В ходе недавних обсуждений относительно принятия посредничества имперских дворов британский министр отказался от него, и на конференциях, которые мы имели с графом де Верженном по этому вопросу, мне было достаточно ясно, что он не в восторге от нашего принятия этого посредничества; ибо, хотя он сохранял полную беспристрастность в выражениях, не советуя нам ни за, ни против этой меры, все же в конце концов, когда было замечено, что г-н Хартли настроен против нее, он повернулся к д-ру Франклину и сказал, что мы должны договориться с г-ном Хартли по этому поводу, с таким выражением лица, видом и тоном голоса (ибо по ним часто приходится судить о настроениях министров), которые убедили меня, что он не желает, чтобы посредничество состоялось.

Это не был предмет, на котором стоило настаивать в ту или иную сторону. Поэтому я не создавал трудностей. Но, поразмыслив, я полностью придерживаюсь мнения, что мы поступили бы мудро, если бы отправили наше письмо имперским министрам, приняв посредничество с нашей стороны. Подпись этих министров придала бы нам репутацию в Европе и среди наших собственных граждан. Я упоминаю об этом, потому что смиренно полагаю, что Конгресс должен во всех своих действиях учитывать мнение, которое Соединенные Штаты или народ Америки будут иметь о себе. Мы можем называть это национальным тщеславием или национальной гордостью, но это главный принцип национального чувства собственного достоинства и страсть в человеческой природе, без которой нации не могут сохранить человеческий облик. Пусть народ потеряет это чувство, как в Польше, и раздел их страны вскоре произойдет. Наша страна совсем недавно была зависимой, и наш народ, хотя и просвещенный и добродетельный, привычно наполнял свои умы и сердца всеми страстями зависимого и подчиненного народа; то есть страхом, неуверенностью и недоверием к себе, восхищением иностранцами и т. д. Теперь я говорю, что одной из самых необходимых и самых трудных задач политики Конгресса является искоренение из американского сознания каждого оставшегося волокна этого страха и неуверенности в себе, с одной стороны, и этого чрезмерного восхищения иностранцами — с другой.

Нельзя ни на мгновение сомневаться, что торжественное признание нас подписью двух имперских дворов имело бы такую тенденцию в умах наших соотечественников. Но мы должны также учитывать при каждом удобном случае, как наша репутация будет восприниматься в Европе. Нам будет нелегко поддерживать уважение к нам, которое было вызвано постоянной публикацией подвигов этой войны. В спокойствии мира о нас в Европе будут говорить мало, если мы не подготовимся к этому, разве что те, у кого есть планы на нас. Мы можем быть уверены, что в Европе и в газетах будет сказано все, что кто-либо в Европе хочет, чтобы было повторено в Америке, чтобы произвести на умы наших граждан желаемые впечатления. Поэтому нам подобает делать все, что в наших силах, чтобы произвести разумные и справедливые впечатления на общественное мнение в Европе. Подпись двух имперских дворов произвела бы глубокое и важное впечатление в нашу пользу на добрую половину Европы как на друзей этих дворов, и на всю другую половину как на врагов.

Мне не нужно объясняться дальше. Я могу, однако, добавить, что американцы едва ли могут представить себе решающее влияние правительств Европы на их народы. Каждая нация — это часовой механизм, каждое колесо находится под абсолютным управлением суверена, как его гиря или пружина. Вследствие этого вся та часть человечества, которая подчинена двум имперским дворам и их союзникам, в результате их посредничества была бы открыто и решительно нашими друзьями в этот час, и другая половина Европы, безусловно, больше уважала бы нас за это. Но в настоящее время, поскольку два имперских двора не подписали договор, все их друзья остаются в состоянии сомнения и робости относительно нас. Из всех разговоров, которые я имел с графом де Мерси и г-ном Марковым, несомненно, что два двора желали, как эти министры, безусловно, были амбициозны, подписать наш договор. Они и их суверены желали, чтобы их имена можно было прочитать в Америке и там уважать как наших друзей. Но это уже в прошлом. Англия и Франция будут совершенно едины во всех уловках и усилиях, чтобы подавить нашу репутацию дома и за рубежом, уязвить наше самолюбие и принизить нас в мнении мира. Если мы не хотим видеть, мы должны быть обманутыми; нам не нужно этого, ибо у нас есть в нашей собственной власти, с общего благословения, средства для всего, что мы хотим. Остался только один путь, чтобы исправить ошибку, и это — отправить министра в Вену с полномочиями заключить договор с обоими имперскими дворами. Конгресс должен отправить министра первым, иначе это никогда не будет сделано. Император никогда не отправляет первым, и Англия никогда не отправит министра в Америку, пока Конгресс не отправит одного в Лондон.

Установление немедленных торговых связей с той половиной Европы, которая всегда была и с небольшими вариациями всегда будет противоположна дому Бурбонов, является фундаментальной максимой той системы американской политики, которую я неизменно проводил с начала этой войны. Это единственный способ сохранить уважение самого дома Бурбонов; это единственный способ в сочетании с нашими уже сформированными связями с домом Бурбонов обеспечить нам уважение Англии на любое время и удержать нас от новой войны с этим королевством. Это, короче говоря, единственный возможный способ обеспечить нашей стране тот мир, нейтралитет, беспристрастность и безразличие в европейских войнах, которые, на мой взгляд, мы будем крайне неразумны, если не сохраним. Это, кроме того, единственный способ, которым мы можем улучшить и расширить наши торговые связи с наибольшей выгодой.

С глубоким уважением я,

ДЖОН АДАМС.

ЭЛИАСУ БУДИНО, ПРЕЗИДЕНТУ КОНГРЕССА.

Париж, 8 сентября 1783 г.

Сэр,

Вчера утром г-н Джей сообщил мне, что д-р Франклин получил, а вскоре после этого доктор передал в мои руки резолюцию Конгресса от 1 мая [13], предписывающую подготовить комиссию и инструкции этим джентльменам и мне для заключения Торгового договора с Великобританией. Эта резолюция вместе с письмом Вашего Превосходительства прибыла очень своевременно, так как г-н Хартли отправлялся в Лондон с информацией от нас о том, что наши полномочия исполнены.

Я очень ценю честь, оказанную мне этой резолюцией Конгресса, и огромное значение дела, порученного нашей заботе; и поэтому не буду колебаться принять в нем участие. Я могу заниматься этим делом и в то же время иметь некоторую заботу о ваших делах в Голландии; и в случае, если нынешний заем будет полностью реализован в течение следующей зимы, я могу открыть новый, либо отправившись в Амстердам, либо получив обязательство для подписания в Париже. Таким образом, не будет никаких дополнительных расходов для общества, так как я сообщил г-ну Дюма, что в Гааге не должно быть никаких расходов за мой счет или за счет Конгресса, но что все его расходы должны покрываться им самим, или он должен, по крайней мере, урегулировать их с Конгрессом. Я питаю такое уважение к этому джентльмену и такое мнение о его достоинствах и заслугах, что не могу не рекомендовать его по этому случаю Конгрессу на должность секретаря этой миссии, но, поскольку экономия есть и должна тщательно соблюдаться, я не решаюсь указывать жалованье, которое будет уместным. Существует так много способов обкрадывать государственных мужей в Европе, что Конгрессу будет трудно представить расходы, которые неизбежны в этих странах.

Если принцип экономии удержит Конгресс от отправки министров в Вену, Петербург, Копенгаген и Лиссабон, они, вероятно, отправят комиссию в Париж для ведения переговоров о договорах там, потому что я думаю, что будет казаться очень важным, как в политическом, так и в коммерческом свете, иметь договоры с этими державами. Если это произойдет, поскольку трое из нас теперь будут обязаны присутствовать в Париже на утомительных переговорах с каждым двором, мы все можем в то же время и с теми же расходами присутствовать на переговорах с другими державами; что даст всем возможность внести любые замечания, которые могут возникнуть для общественного блага, и будет иметь гораздо лучший вид в глазах Европы и Америки. Поэтому я не колеблясь прошу, чтобы, если такая комиссия или комиссии будут отправлены, все ваши министры в Европе были включены в нее. Если это устройство создаст какие-либо трудности в Америке, оно не создаст их у меня; ибо, хотя я думаю, что были веские причины для порядка, в котором имена стоят в новой комиссии по миру, и в резолюции о новой комиссии по торговому договору, эта причина не будет существовать ни в какой будущей комиссии.

Полномочий г-на Хартли достаточно, чтобы завершить переговоры с нами, и я полагаю, что они будут в основном проводиться в Париже, однако мы все можем счесть уместным совершить поездку в Лондон на несколько недель, особенно в случае возникновения какого-либо существенного препятствия. Нам говорят, что такой визит имел бы хороший эффект при дворе и в нации; по крайней мере, кажется ясным, что он не принесет вреда.

С величайшим уважением и почтением имею честь быть, сэр, ваш покорный и покорнейший слуга,

ДЖОН АДАМС.

СНОСКА:

[13] «Приказано: подготовить комиссию Джону Адамсу, Бенджамину Франклину и Джону Джею, уполномочивающую их или любого из них в отсутствие других вступить в торговый договор между Соединенными Штатами Америки и Великобританией, подлежащий пересмотру договаривающимися сторонами до его окончательного заключения; и в то же время вступить в торговую конвенцию, которая будет действовать один год».

ПРЕЗИДЕНТУ КОНГРЕССА.

Париж, 8 сентября 1783 г.

Сэр,

Поскольку резолюция Конгресса от 1 мая определила, что мой долг — оставаться в Европе, по крайней мере, еще одну зиму, я буду обязан сказать многое Вашему Превосходительству в письме, что надеялся иметь честь сказать в зале вашего собрания. Некоторые из этих вещей могут показаться на первый взгляд маловажными, но время, расследование и размышление покажут, что они имеют вес. К такого рода вещам относится предмет этого письма.

Взгляды и замыслы, интриги и проекты дворов раскрываются незаметными степенями, с бесконечным искусством и деликатностью в газетах.

Эти каналы связи очень многочисленны; и они искусственно усложнены таким образом, что очень немногие люди способны проследить источники, из которых исходят инсинуации и проекты. Английские газеты — это двигатель, с помощью которого все распространяется по всему миру. Они открыты и свободны. Глаза человечества устремлены на них. Их берут все дворы и все политики, и почти все газетчики. Этими бумагами французские эмиссары в Лондоне, даже во время войны, но особенно в мирное время, пользуются очень широко; они вставляют в них вещи, которые хотят распространить повсюду. Некоторые из параграфов, вставленных в них, подойдут для распространения по всей Европе, а некоторые не подойдут для «Courier de l'Europe». Это самая хитрая газета в мире; она постоянно приспосабливается между французским и английским министерствами. Если бы она существенно оскорбила англичан, министерство предотвратило бы ее публикацию; если бы она непростительно согрешила против французов, министерство немедленно остановило бы ее распространение; поэтому она постоянно находится под влиянием французских министров, чьи подручные переводят в нее многие вещи из английских газет, а многие другие вставляют в нее изначально, как для того, чтобы они могли распространяться по миру, так и, в частности, чтобы их мог видеть король Франции, который постоянно читает эту газету. Из английских газет и «Courier de l'Europe» многие вещи переносятся в различные другие газеты: «Courier du Bas Rhin», «Gazette de Deux Ponts», «Courier d'Avignon» и «Gazette des Pays Bas». Газеты Лейдена и Амстердама иногда используются для более серьезных и солидных объектов, газеты Дё-Пон и Авиньона — для популярных тем, светских разговоров в кофейнях и еще более мелких и низких кругов.

Все эти газеты и многие другие обнаруживают постоянную любезность по отношению к французскому министерству, потому что они всегда настолько полностью находятся в их власти, что если появляется оскорбительный параграф, вход и распространение газеты могут быть остановлены по приказу двора, из-за чего газетчик теряет продажу своей газеты во Франции, что является большим денежным объектом. Кто бы впредь ни приехал в Европу на какую-либо государственную службу и ни стал выписывать вышеперечисленные газеты, признает свои обязательства передо мной за то, что я упомянул их. Он найдет их постоянным источником развлечения, а иногда и полезных открытий. Я могу в будущем, возможно, развлечь Конгресс некоторыми любопытными домыслами из этих газет, которые все свое внимание сосредоточили на нас и очень часто удостаивают нас своими замечаниями, иногда своими серьезными советами, но еще чаще — очень тонкими и хитрыми инсинуациями.

С глубоким уважением имею честь быть и т. д.

ДЖОН АДАМС.

ПРЕЗИДЕНТУ КОНГРЕССА.

Париж, 10 сентября 1783 г.

Сэр,

Поскольку я должен оставаться в Европе еще некоторое время, я прошу позволения сделать беглый обзор того, что представляется необходимым или целесообразным сделать в Европе; ибо я считаю, что это не только право, но и долг иностранного министра — советовать своему суверену в соответствии со своими знаниями и суждениями, хотя более обширная информация и превосходная мудрость суверена могут часто давать повод к иному поведению.

С Испанией, без сомнения, Конгресс будет вести переговоры через особого министра, либо нынешнего, либо другого, и, возможно, было бы уместно, чтобы тот же самый вел переговоры с Неаполем. С двумя империями, Пруссией, Данией, Португалией, Сардинией и Тосканой, я смиренно полагаю, было бы уместно вести переговоры, и, возможно, с Гамбургом; но есть и другие державы, с которыми более необходимо иметь договоры, чем это должно быть, я имею в виду Марокко, Алжир, Тунис и Триполи.

Я полагаю, что Конгресс не сочтет целесообразным нести расходы по отправке министров ко всем этим державам, если вообще к кому-либо. Возможно, в нынешнем состоянии наших финансов не стоит никого отправлять. Тем не менее, нынешнее время — лучшее для переговоров со всеми. Я представляю на рассмотрение, не целесообразно ли отправить комиссию такому министру, которого вы сочтете нужным, с полными полномочиями вести переговоры со всеми, министрам, находящимся сейчас в Париже, или любым другим. Но я смиренно полагаю, что если полномочия вести переговоры со всеми или некоторыми из этих государств будут отправлены кому-либо из ваших министров, находящихся здесь, то для общественного блага было бы лучше, чтобы они были отправлены всем. Если Конгресс сможет найти средства для переговоров с варварийскими державами, министры здесь находятся в лучшем положении, ибо они должны в первую очередь обратиться к Версальскому двору и Их Высоким Могуществам, чтобы их консулам были отданы приказы в соответствии с договорами оказывать нам помощь. Министры здесь могут вести эти переговоры письмами или могут быть уполномочены отправить агента, если это необходимо. У меня нет личного интереса в этом деле. Мое жалованье будет таким же, расходы — больше, а труд — значительно увеличен такой мерой. Но поскольку это имеет общественное значение, я думаю, что никакие ненужные деликатности не должны удерживать меня от предложения этих намеков Конгрессу. Каким бы ни было их решение, оно будет для меня удовлетворительным.

Имею честь быть, с величайшим уважением, Вашего Превосходительства и т. д.

ДЖОН АДАМС.

ПЕРЕПИСКА ДЖОНА ДЖЕЯ; ПОЛНОМОЧНОГО МИНИСТРА ПРИ ИСПАНСКОМ ДВОРЕ И ОДНОГО ИЗ КОМИССАРОВ ПО ВЕДЕНИЮ МИРНЫХ ПЕРЕГОВОРОВ.

Джон Джей был членом первого Конгресса, который собрался в Филадельфии в сентябре 1774 года, будучи вместе с четырьмя другими лицами избран делегатом от города и округа Нью-Йорк. Он также был в Конгрессе следующего года, но после организации правительства Нью-Йорка он был назначен главным судьей штата и ушел из Конгресса. 21 октября 1778 года, даже будучи главным судьей, он был избран Ассамблеей делегатом в Конгресс для конкретной цели до первого марта следующего года. Ассамблея в то же время заявила, что согласно конституции Нью-Йорка обе эти должности совместимы друг с другом.

Г-н Джей присоединился к Конгрессу 7 декабря и был избран президентом этого органа три дня спустя, как преемник Генри Лоуренса. Он исполнял эту должность с большим достоинством и честью для себя до 27 сентября 1779 года, когда был назначен полномочным министром для ведения переговоров о договоре о дружбе и союзе с Испанией. Он отплыл во Францию около первого ноября на том же корабле с г-ном Жераром, который был последним французским министром в Соединенных Штатах. Несчастные случаи в море вынудили капитана судна зайти на Мартинику, откуда г-н Джей отплыл на другом судне в Европу и прибыл в Кадис 22 января 1780 года. Здесь он оставался от двух до трех месяцев, а затем направился в Мадрид и приступил к исполнению обязанностей своей миссии.

Двумя основными целями, которые г-ну Джею было поручено достичь, были предоставление помощи деньгами и военными припасами из Испании для содействия ведению войны против общего врага и договор между Испанией и Соединенными Штатами. Столкнувшись более чем за два года с бесчисленными затруднениями, досадными задержками, холодным приемом и провоцирующим безразличием, которые истощили бы терпение, если не вывели бы из себя большинство людей, он добился очень малого успеха в первой цели и никакого во второй. Испанский двор, казалось, никоим образом не был склонен признать независимость Соединенных Штатов или проявить к ним какие-либо существенные знаки дружбы, и все же было очевидно желание поддерживать отношения и быть готовыми действовать в соответствии с исходом событий. Министр давал запоздалые обещания денег, которые он неохотно выполнял, и с крайним трудом г-ну Джею в конце концов удалось получить от его католического величества жалкий заем в сто пятьдесят тысяч долларов. В договоре он не продвинулся, но его откладывали время от времени предлогами, столь же легкомысленными, сколь и неискренними. Он никогда не был принят в своем официальном качестве, ни в каком ином характере, кроме как частный джентльмен, уполномоченный действовать в качестве агента Соединенных Штатов. Короче говоря, следует признать, что поведение Испании по отношению к этой стране во время войны за независимость не было таким, чтобы внушить благодарность или уважение будущим поколениям.

Тем временем, 13 июня 1781 года, г-н Джей был избран одним из комиссаров по ведению мирных переговоров, когда воюющие стороны будут готовы к такому событию. Уже значительно продвинувшись с г-ном Освальдом в договоре и будучи убежденным, что британское правительство серьезно относится к своему заявленному желанию мира, д-р Франклин написал г-ну Джею, прося его прибыть в Париж и присоединиться к переговорам. Он прибыл в этот город 23 июня 1782 года и вскоре после этого приступил к исполнению обязанностей своей комиссии вместе со своим коллегой. Г-н Адамс прибыл только 26 октября. Предварительные статьи были подписаны 30 ноября.

Г-н Джей оставался в Европе в следующем году и подписал вместе с другими комиссарами Окончательный мирный договор 3 сентября 1783 года. За несколько месяцев до этого он просил разрешения вернуться домой, но не отплыл до 1 июня 1794 года. Он прибыл в Нью-Йорк 24 июля следующего года.

Поскольку было понятно, что он скоро вернется, Конгресс избрал его секретарем по иностранным делам 7 мая в качестве преемника г-на Ливингстона, который ушел в отставку некоторое время назад. Он принял это назначение и взял на себя руководство ведомством, которое он исполнял с тем же достоинством и способностями, которые отличали его поведение на каждой государственной должности.

ПЕРЕПИСКА ДЖОНА ДЖЕЯ.

ИНСТРУКЦИИ ДЖОНУ ДЖЕЮ, МИНИСТРУ ДЛЯ ВЕДЕНИЯ ПЕРЕГОВОРОВ О ДОГОВОРЕ С ИСПАНИЕЙ.

В Конгрессе, 29 сентября 1779 г.

Сэр,

Согласно договорам, существующим между его Христианнейшим Величеством и Соединенными Штатами Америки, за его Католическим Величеством сохраняется право присоединиться к указанным договорам и участвовать в их положениях в то время, которое он сочтет нужным, при этом, однако, хорошо понимая, что если какие-либо положения указанных договоров не устраивают испанский двор, его Католическое Величество может предложить другие условия, аналогичные главной цели союза и соответствующие правилам равенства, взаимности и дружбы. Конгресс осознает дружеское отношение к этим Штатам, проявленное его Христианнейшим Величеством, сохранив за его Католическим Величеством право присоединиться к союзу, заключенному между его Христианнейшим Величеством и этими Соединенными Штатами; и поэтому, чтобы с их стороны не было недостатка в содействии видам его Христианнейшего Величества и в получении договора о союзе, дружбе и торговле с его Католическим Величеством, счел уместным предвосхитить любые предложения, которые его Католическое Величество мог бы сделать по этому предмету, уступив ему те объекты, которые, как они заключают, могут быть у него главным образом в виду; и с этой целью пришел к следующей резолюции;

Что если его Католическое Величество присоединится к указанным договорам и в согласии с Францией и Соединенными Штатами Америки продолжит нынешнюю войну с Великобританией для целей, выраженных в вышеупомянутых договорах, он не будет тем самым лишен возможности обеспечить за собой Флориды; напротив, если он получит Флориды от Великобритании, эти Соединенные Штаты гарантируют их его Католическому Величеству; при условии, однако, что Соединенные Штаты будут пользоваться свободой судоходства по реке Миссисипи в море и из моря.

Поэтому вы должны сообщить его Христианнейшему Величеству о желании Конгресса вступить в договор о союзе, дружбе и торговле с его Католическим Величеством и просить его благоприятного посредничества для этой цели. В то же время вы должны сделать такое предложение его Католическому Величеству, которое, по вашему суждению, исходя из обстоятельств, будет уместным для получения Соединенными Штатами Америки равных преимуществ с теми, которые обеспечены им договорами с его Христианнейшим Величеством; соблюдая всегда вышеупомянутую резолюцию как ультиматум Соединенных Штатов.

Вы должны особенно стремиться получить какой-либо удобный порт или порты ниже тридцать первой параллели северной широты на реке Миссисипи для всех торговых судов, товаров, изделий и товаров, принадлежащих жителям этих Штатов.

Бедственное состояние наших финансов и значительное обесценивание наших бумажных денег склонили Конгресс к надежде, что его Католическое Величество, если он заключит договор с этими Штатами, будет склонен одолжить им деньги; поэтому вы должны представить ему великое бедствие этих Штатов по этой причине и просить о займе в пять миллионов долларов на лучших условиях, какие в вашей власти, не превышающих шести процентов годовых, чтобы эффективно дать им возможность сотрудничать с союзниками против общего врага. Но прежде чем вы сделаете какие-либо предложения его Католическому Величеству о займе, вы должны попытаться получить субсидию в качестве вознаграждения за вышеупомянутую гарантию. [14]

СНОСКА:

[14] Выше приведена форма, в которой инструкции были представлены комитетом.

ПРЕЗИДЕНТУ КОНГРЕССА.

Сен-Пьер, Мартиника, 20 декабря 1779 г.

Сэр,

Это единственная возможность передать письмо в Филадельфию с момента нашего прибытия; и поскольку путь, которым оно должно следовать, будет очень окольным и сомнительным, оно будет кратким и общим.

Потеряв бушприт, все мачты и многие паруса, а также сломав руль у берегов Ньюфаундленда, мы направились к этому острову и прибыли вчера днем. Губернатор и адмирал находятся в Порт-Рояле. Они проинформированы о нашем пребывании здесь, и я увижусь с ними либо в этом, либо в том месте, в зависимости от того, сочтем ли мы их намерение приехать в одно или остаться в другом. До тех пор остается сомнительным, сможем ли мы получить проход на французском фрегате или быстро отремонтировать свой собственный; ни то, ни другое невозможно сделать без вмешательства правительства.

Через два дня судно отплывет на Сент-Эстатиус. Я напишу более подробно с ним, и более чем вероятно, что эти письма попадут в руки раньше этого.

Вчера флот из двадцати пяти торговых судов под конвоем фрегата, следовавший из Франции в это место, был атакован у южного побережья Мартиники, недалеко от Порт-Рояля, рядом вражеских военных кораблей из Сент-Люсии. Четырнадцать торговых судов были захвачены, а два выброшены на берег. Остальные спаслись во время очень тяжелого боя между тремя линейными кораблями под командованием месье де ла Мотт Пике (который вышел из Порт-Рояля им на помощь) и вдвое большим количеством вражеских кораблей. Эта информация была передана мне сегодня утром командующим офицером здесь.

Имею честь быть и т. д.

ДЖОН ДЖЕЙ.

ПРЕЗИДЕНТУ КОНГРЕССА.

Сен-Пьер, Мартиника, 22 декабря 1779 г.

Сэр,

Из сообщения, полученного вчера днем от маркиза де Буйе, я вижу, что нет оснований ожидать его или адмирала здесь в ближайшее время. Поэтому мы отправимся в Порт-Рояль рано завтра утром и постараемся как можно скорее отремонтировать наш корабль. Он последует за нами через день или два, и, поскольку вражеские военные корабли часто крейсируют возле острова, он пойдет под конвоем; четыре из них сейчас видны из этого города.

Похоже, все согласны с тем, что расходы на ремонт «Конфедерации» будут весьма значительными. Чтобы свести этот вопрос к большей определенности, я попросил капитана составить смету своих нужд; он обещал подготовить ее и дать мне копию сегодня вечером. Если я получу ее до девяти часов, она будет сопровождать это письмо, в противном случае она будет передана с оказией.

Агент здесь говорит мне, что у него нет наличности и он в долгу по государственному счету. Боюсь, им пренебрегли. Однако я отложу дальнейшие разговоры на эту тему, пока не буду лучше информирован. Если представится возможность написать Вашему Превосходительству из Порт-Рояля, я воспользуюсь ею, если нет, то воспользуюсь первой после моего возвращения. Поскольку правительство здесь, я надеюсь, авансирует деньги, необходимые для подготовки фрегата к выходу в море, я беспокоюсь, чтобы вы получили об этом известие как можно раньше, чтобы можно было своевременно предусмотреть оплату.

Из флота, упомянутого в моем письме от 20-го числа, только девять были захвачены или уничтожены.

7 часов. — Я написал это, когда капитан Хардинг зашел ко мне. Он составил смету нужд корабля и отдал ее г-ну Бингему, не сделав копии для меня, которую теперь слишком поздно делать, чтобы отправить с этим судном.

По возвращении из Порт-Рояля капитан передаст подробные отчеты обо всем, что касается корабля, о чем он должен сообщить. Он был слишком занят, чтобы подготовить свои депеши для отправки с этим судном, и поэтому откладывает письмо на данный момент, тем более что у него было бы время только повторить общий отчет о нашем несчастье, содержащийся в моем письме.

Имею честь быть и т. д.

ДЖОН ДЖЕЙ.

ПРЕЗИДЕНТУ КОНГРЕССА.

Сен-Пьер, Мартиника, 24 декабря 1779 г.

Сэр,

Мои предыдущие письма Вашему Превосходительству от 20-го и 22-го числа (трипликат первого и дубликат второго прилагаются) уже проинформировали Конгресс о бедствии, которое вынудило нас прийти сюда. Но поскольку эта необходимость была и остается предметом многих запросов и расследований, надлежит подробно изложить факты, из которых она возникла.

7 ноября прошлого года, между пятью и шестью часами утра, на 41 03 с. ш. и 50 39 з. д., когда капитан был в постели нездоров, а штурман и второй лейтенант на палубе, корабль шел со скоростью девять узлов в час при свежем ветре и бурном море, но отнюдь не в сильную погоду, его бушприт и все мачты сломались менее чем за три минуты. День был потрачен на очистку корабля от обломков и поднятие небольшого паруса; к вечеру начался сильный шторм. В течение ночи румпель был крепко привязан, и корабль лежал в дрейфе очень хорошо, ветер дул сильно с юго-востока. На следующее утро обнаружилось, что хвостовик руля настолько вывернут и расколот, что капитан тогда сказал мне, что считает это большим несчастьем, чем потерю мачт. На борту было два французских джентльмена, которые, как говорили, и я верю, что по правде, были хорошо сведущи в морских делах, будучи обучены этому делу с младенчества, а именно: месье Рош, кавалер ордена Св. Людовика, и капитан Ремуи из Марселя. В этот или следующий день, не уверен в какой, г-н Жерар заметил мне, что без всякого предварительного совета, по-видимому, единодушным мнением всех морских офицеров на борту было отправиться в Вест-Индию, и что он верил, что это будет лучше всего, хотя сказал, что поначалу был склонен возражать. Первым средством управления кораблем был кабель и рангоутное дерево; под трещиной в руле был болт с двумя кольцами, к которому предполагалось прикрепить цепь для управления кораблем в случае таких аварий, но закрепление цепей было упущено; через это кольцо капитан пропустил цепь и к каждому ее концу прикрепил прочную веревку, которая была проведена через корму, и это был второй способ управления им; но из-за необычной ширины руля, из-за чего его сила стала необычайно велика, и остроты угла между ним и цепями, требующей большей силы, чем если бы он приближался к прямому углу; болт, хотя и казавшийся хорошим, сломался почти посередине и вылетел.

По-видимому, руль этого корабля был подвешен после того, как он был спущен на воду, и для того, чтобы сделать это легче, рым-болт был закреплен с каждой стороны руля ниже хвостовика; к этим рым-болтам были прикреплены две цепи, которые, пересекая край руля в противоположных направлениях, были прикреплены к вымпелам из троса, предусмотренным для бриделей наших двенадцатифунтовых пушек. Эти вымпелы проходили через блоки на концах рангоутных деревьев, выдвинутых из портов каюты. Оттуда они были проведены через блоки в противоположных портах главной палубы к шпилю, с помощью которого ими очень удобно управляли, и корабль без особых трудностей управлялся. Однако таковы были сила и износ, которым они подверглись до нашего прибытия в более спокойные широты и более гладкие моря, что они обычно ломались каждые день или два; и капитан говорит мне, что не менее шестисот фунтов веса этого троса было израсходовано на эту службу.

Так велика была зыбь у берегов и так сильны, хотя и не суровы, ветры, что прошло около двух недель, прежде чем корабль был приведен в нынешнее состояние для плавания. Те же препятствия замедляли и ремонт руля, который после всего был настолько слаб, что не считалось целесообразным управлять с помощью румпеля, и чтобы предотвратить дальнейшее повреждение от его ударов о корабль, что он постоянно делал в штиль, мешки, набитые паклей, были помещены с каждой стороны его, и человек был нанят день и ночь следить за ними.

За несколько дней до 23 ноября капитан сказал мне, что считает целесообразным созвать совет своих офицеров и представить на их рассмотрение целесообразность продолжения нашего курса в сторону Европы. Г-н Жерар вскоре после этого упомянул мне о заседании этого совета и сказал, что может заверить меня, что шевалье Рош и месье Ремуи не выскажут своего мнения по этому предмету иначе, как в письменном виде, и по просьбе капитана сделать это в письменном виде. Эта информация показалась мне необычной, но поскольку не было необходимости, чтобы мои чувства относительно нее были известны, я не дал ответа г-ну Жерару, а постепенно перевел разговор на другую тему; и я не дал ни малейшего намека на это капитану, а соблюдал полное молчание относительно этого. Мне показалось, что эти джентльмены либо переоценивают свою важность, либо придерживаются неправильных идей о достоинствах наших офицеров, и признаюсь, мне было приятно слышать, что с ними вообще не советовались.

Совет офицеров состоялся 23 ноября прошлого года. Капитан передал мне их отчет вместе с ведомостью о провизии и воде на борту и заверил меня в своей готовности следовать в любой порт, который г-н Жерар и я укажем. Я передал эти бумаги г-ну Жерару, и хотя я не считал целесообразным, советуясь с французскими офицерами, давать им повод предполагать, что я разделяю их мнение относительно важности их мнений, все же я сказал г-ну Жерару, что вполне удовлетворен тем, что он сообщит им отчет наших офицеров и получит их мнение по вопросу, изложенному в нем, и чтобы лучше позволить ему сделать это, я предложил отложить обсуждение предмета до следующего дня или дольше, если необходимо. Он взял бумаги, сказал, что это очень хорошо, и что он поговорит с этими джентльменами. День или два спустя, будучи на палубе, г-н Жерар отвел меня в сторону и отдал мне бумаги, сказав, что он видел этих джентльменов и что они оба отказались высказывать какое-либо мнение по этому поводу; что они всегда были и остаются готовыми сделать все для блага корабля; что если бы их попросили высказать свое мнение, пока дело было в обсуждении, они бы это сделали; что теперь все кончено и решено; что при этих обстоятельствах их мнение не будет иметь силы, и что они не желают, объявляя свои чувства, ни подтверждать отчет, ни оказывать ему безрезультатное сопротивление. Г-н Жерар далее намекнул, что эти джентльмены, по-видимому, думают, что их советы в ходе наших неприятностей вызвали недовольство офицеров корабля; но у меня никогда не было оснований думать, что их опасения обоснованы. По поводу этого поведения этих джентльменов я кратко заметил г-ну Жерару, что, поскольку они являются пассажирами, мы не имеем права требовать их мнений, и что они имеют право удерживать их или нет, как им угодно, и по таким причинам, какие они могут счесть уместными; но что, поскольку капитану корабля было предписано морским комитетом подчиняться таким приказам, какие он получит от нас, необходимо, чтобы в нынешней конъюнктуре мы приняли решение по отчету; что капитан, по моему мнению, не был бы оправдан в дальнейшем следовании своим курсом против торжественного и единодушного мнения всех офицеров, если только не по нашим прямым приказам; и он был бы виновен в изменении его без предварительного обращения к нам за указаниями. Г-н Жерар заметил, что он осознает честь, оказанную ему упомянутым приказом, но что ему не удобно давать какое-либо мнение или указание по этому предмету. Мне не показалось благоразумным отвечать на это, и поэтому я воспользовался первой возможностью перевести разговор на другую тему. Поскольку это обстоятельство предотвратило получение капитаном каких-либо положительных приказов от нас по этому предмету, он, конечно, был предоставлен самому себе, чтобы следовать своему собственному суждению, но, желая узнать мое мнение, я дал его ему в манере, одобренной в отчете совета, копия которого прилагается.

Причины, на которых основывалось это мнение, отчасти изложены в данном отчете, но были и другие, в нем не упомянутые. Чтобы Конгресс мог лучше судить об их весомости, необходимо, чтобы он был проинформирован о некоторых предшествующих обстоятельствах.

В первый же погожий день после потери мачт я подошел к двери каюты господина Жерара на палубе, которая была открыта, чтобы пожелать ему доброго утра. С ним был шевалье Рош; они беседовали о том, какой курс нам наиболее подобает держать и в какой порт лучше всего направиться. Господин Жерар был за то, чтобы идти в Кадис; у него был превосходный набор карт, и в тот момент перед ним лежала карта Атлантического океана с американским, европейским и африканским побережьями, а также островами, расположенными между ними. С помощью этой карты мы прекрасно поняли его доводы. Шевалье в то время склонялся к Вест-Индии, и я слышал, как, выходя из каюты, он сказал господину Жерару, что пытаться добраться до Европы в нынешнем состоянии корабля означало бы «подвергнуться огромному риску погибнуть в океане». Некоторое время спустя господин Жерар, заметив, что у меня не сложилось определенного мнения по этому вопросу (а это действительно было так), в течение вечера, который он провел с нами в каюте (в отсутствие кого-либо из офицеров корабля), попросил меня уделить особое внимание его доводам в пользу следования в Кадис и зрело обдумать их, прежде чем я приму решение. Я обещал ему сделать это и сдержал свое слово. Он продолжил:

1-е. Что расстояние до Кадиса и до Мартиники различается незначительно и что из этой разницы нельзя извлечь никакого веского аргумента.

2-е. Что между нами и Кадисом лежат Западные и Канарские острова, к одному из которых мы могли бы причалить в случае необходимости.

3-е. Что если по прибытии к любому из этих островов окажется невозможным или неблагоразумным следовать дальше, то, по крайней мере, мы будем в безопасности и сможем добраться до Европы на одном из множества судов, которые часто посещают эти острова; тогда как, с другой стороны, между нами и Мартиникой нет никаких островов, и при движении на юг мы будем вынуждены преодолеть все это расстояние, не имея возможности зайти куда-либо по пути или найти убежище в случае опасности.

4-е. Что если нашей целью являются более спокойные моря, то мы найдем их, двигаясь на восток так же, как и на юг; что в это время года не следует ожидать встречи с пассатами, кроме как в очень отдаленных южных широтах; что при пересечении широты Бермудских островов мы встретимся с сильными шквалами и плохой погодой; что в широтах между ними и пассатами следует ожидать переменных ветров и, в особенности, затяжных штилей, которые зачастую опаснее и страшнее, чем сильные ветры.

5-е. Что при плавании в Кадис нам нечего опасаться со стороны врага, тогда как при плавании на Мартинику опасностей будет предостаточно.

6-е. Что если мы благополучно прибудем на Мартинику, то, вероятно, будем задержаны там до следующей весны; что суда, которые обычно отправляются оттуда во Францию каждую осень, уйдут до того, как мы достигнем острова; что у него есть основания полагать, что будет очень трудно, если не невозможно, получить фрегат, и, среди прочих причин, он указал на отсутствие графа д'Эстена и маловероятность того, что какой-либо подчиненный офицер возьмет на себя смелость предоставить нам его без его приказов, даже если допустить крайне маловероятное обстоятельство, что один из них может быть выделен со службы.

7-е. Что корабль может долго оставаться на Мартинике, не будучи готовым к выходу в море из-за нехватки морских припасов, провизии и т. д.

Таковы были доводы господина Жерара в пользу нашего следования в Кадис через Азорские острова, и я не припомню, чтобы впоследствии слышал какие-либо дополнительные. Неизвестно, действительно ли французские офицеры сочли их убедительными или же им было удобно сделать комплимент джентльмену, способному оказать им услугу; но я полагаю, что внешне они склонялись к мнению господина Жерара и давали ему косвенные поводы думать, что их взгляды совпадают с его.

Дело представлялось мне в серьезном свете и во многих отношениях требовало осторожности. Каждое соображение влекло меня в Испанию; как личное, так и общественное благо препятствовало разногласиям с господином Жераром. У меня были основания полагать, что он хорошо ко мне расположен; я ясно видел, что он не может спокойно допустить мысль об отсутствии в Европе в столь важный период и что он едва ли может относиться с обычным приличием к доводам, выдвигаемым в пользу следования на Мартинику. Отсюда стало очевидно, что если я стану причиной того, что он упустит свои цели, или если возникнут какие-либо общественные неудобства из-за нашего отсутствия в Европе зимой, меня будут осуждать не только он, но и все те, кто судит о правильности меры лишь по ее последствиям, к числу которых принадлежит подавляющее большинство человечества. Находясь в таких обстоятельствах, я оказался в весьма неприятном положении, из которого не было иного выхода, кроме как согласиться на своего рода компромиссное предложение, а именно: приказать капитану высадить нас на одном из Западных островов, а затем оставить корабль на произвол судьбы. Это удовлетворило бы господина Жерара, и мы остались бы в добрых отношениях. Однако я счел своим долгом принять решение тщательно и честно, и твердо его придерживаться. Оно заключалось в том, что мы должны следовать на Мартинику. Некоторые из причин этого изложены в отчете совета офицеров. Вкратце они сводились к следующему.

1-е. Что офицеры корабля, включая плотника, которых следовало считать более компетентными судьями, чем господин Жерар или я, придерживались мнения, что нам не следует пытаться идти в Европу, и если бы эта причина была единственной и не требовала объяснений, я бы не решился легко отвергнуть ее, тем более что мне казалось, что офицерам невыгодно идти в Вест-Индию, и я постоянно и неизменно слышал, как они сожалели о такой необходимости; но я также считал, что они приняли решение на веских основаниях; ибо

2-е. Руль ежедневно доставлял нам бесконечные хлопоты, почти каждый день рвался вымпел, и при каждом таком случае корабль на некоторое время оставался во власти ветра и волн, что могло стать фатальным в штормовую погоду и вблизи берега; количество такелажа, расходуемого при таком способе управления; сомнение в том, хватит ли его для этой цели, не снимая оснастки с пушек, которые из-за этого стали бы бесполезными; железные части руля с каждым днем становились все более расшатанными, и из-за выпадающих гвоздей открывался путь воде в форштевень корабля. Из-за этого обстоятельства наш хлеб был испорчен; опасность того, что мы будем вынуждены полностью избавиться от руля и управлять только с помощью якорного каната, что в северных морях и в зимнее время совершенно неэффективно. Это событие произошло бы в случае, если бы один из рым-болтов руля сломался, как это случилось с первым из упомянутых, или если бы верхние железные крепления полностью расшатались; и к этому событию сочли необходимым подготовиться, устранив препятствия для снятия руля. Действительно, верхние крепления в ходе нашего перехода сюда, при попутных ветрах и отсутствии штормов, стали настолько свободными, что возникла необходимость привязать головку руля канатами к болту, закрепленному для этой цели в полу каюты.

3-е. Паруса, которые у нас остались, были плохими, будучи изначально сделанными, как сказал мне второй лейтенант мистер Воган, из поврежденного парусины; они часто рвались; у нас не было чем их заменить, ни достаточного запаса шпагата, чтобы их починить, так как осталось всего восемь фунтов из двадцати с лишним, которые мы привезли из Филадельфии; не лучше мы были обеспечены и такелажем, спрос на который был ежедневным, а часть его была очень плохого качества.

4-е. Наши временные мачты не были рассчитаны на суровую погоду, так как фок-мачта была повреждена в нескольких футах ниже топа и не могла выдержать сильный шторм.

По этим причинам суровой погоды, обычной для северных широт, следовало всячески избегать и искать спокойные моря.

Что касается удобств, которые можно было бы извлечь из островов, лежащих между нами и Кадисом, я приложил некоторые усилия, чтобы изучить этот вопрос. У нас были карты и описания всех из них, и наш штурман бывал на многих из них. Я обнаружил, что ни на одном из них нет ни одной гавани, в которой корабль мог бы стоять на якоре при любом ветре; напротив, ни один из них не имеет ничего, кроме открытых рейдов, из которых судам необходимо уходить и выходить в море всякий раз, когда дуют определенные ветры, — задача, к выполнению которой наш корабль был совершенно не готов.

Из этого и других обстоятельств было очевидно, что мы не могли провести ремонт ни на одном из этих островов, даже не могли получить новый руль; ибо, если допустить, что материалы для последнего можно было бы достать, то сложность, если не невозможность, навесить его на открытом рейде, откуда корабль в любой момент мог быть вынужден выйти в море из-за неблагоприятного ветра, была такова, что мы не могли ожидать никакой выгоды от этих островов, за исключением перспективы получения некоторых припасов, без которых мы могли обойтись и ценность которых не компенсировала бы риск приближения к ним в нашем состоянии.

Что касается идеи следовать этим курсом с целью высадки на одном из этих островов и оттуда отправиться в Европу на другом судне, оставив наш корабль на произвол судьбы, то никакие земные соображения никогда не могли бы примирить меня с этим. Рассуждения, на которых настаивали, что наше своевременное прибытие в Европу важнее для Соединенных Штатов, чем фрегат, и что во время войны, ради общественного блага, жизнями следует рисковать как на море, так и на суше, были своего рода рассуждениями, которые при применении к данному случаю приводили к выводам, которые никогда не были и, молю Бога, никогда не будут среди моих принципов действий. Если бы этот план высадки на одном из Азорских или Канарских островов был принят, мы либо высадили бы экипаж вместе с нами, либо нет; если первое, то фрегат был бы обречен на уничтожение. Это представлялось мне несовместимым с общественным благом, потому что, если бы мы достигли Мартиники, я не сомневался в возможности переправы, и мое прибытие во Францию на восемь недель раньше или позже не казалось мне столь же важным для Соединенных Штатов, как фрегат. Если бы экипаж был оставлен на борту, это должно было бы делаться с целью спасения корабля, либо путем его прибытия в Европу, либо в Вест-Индию. Вероятность того, что он достигнет того или другого, становилась тогда важнейшим вопросом, так как жизни от двух до трехсот американцев зависели от исхода. Против этого выступали опасности моря и нехватка провизии; первые возрастали бы с приближением зимы, и поэтому, чем дольше корабль задерживался на севере, тем больше он должен был страдать и опасаться. Фрегат после высадки нас на одном из островов должен был либо продолжать путь к Европе, либо попытаться добраться до Вест-Индии.

Все вышеупомянутые соображения противоречили первому, и любой, кто сравнит время, необходимое для плавания корабля под временными мачтами и почти без руля от берегов Ньюфаундленда до Азорских или Канарских островов, а оттуда в Вест-Индию, с нашим запасом провизии, сочтет их недостаточными для этой цели и убедится в жестокости подвергать своих сограждан таким крайностям. По этим причинам я категорически отказался присоединиться к этой системе.

Что касается довода в пользу следования в Европу о том, что мы найдем моря более спокойными по мере продвижения на восток, так же как и при движении на юг, то все офицеры корабля свидетельствовали против этого, и они не признавали, что нам следует больше опасаться штилей, чем сильных штормов. Предполагаемая трудность получения переправы с Мартиники произвела на меня мало впечатления. Я не мог предположить, что острова оставлены без защиты военными кораблями, или что командующий офицер откажется приказать выделить фрегат для этой службы, если господин Жерар представит это как важное дело, что, я был уверен, он сделает. Как долго наш корабль мог бы здесь ремонтироваться, установить было невозможно, но я не мог заставить себя поверить, что король Франции будет держать столь значительный флот в этих морях, не предусмотрев обычных случайностей, которым они будут подвержены со стороны моря и врага. В худшем случае корабль был бы в безопасном порту и среди людей, связанных договорами и интересами для оказания помощи и защиты, по крайней мере до тех пор, пока Конгресс не будет проинформирован о его положении и не получит возможности обеспечить его нужды. Что касается нас самих, то в случае, если мы столкнемся с предполагаемыми трудностями относительно переправы, было бы легко, переправившись на Сент-Эстатиус, очень благополучно добраться на голландском корабле до Голландии.

На этих причинах основывался совет, который я дал капитану прийти сюда. Я считал их правильными тогда и с каждым днем все больше убеждался в их обоснованности. В ходе нашего перехода сюда у нас всю дорогу были прекрасные попутные ветры; и, за исключением широты Бермудских островов, спокойные моря и почти полное отсутствие штилей. В ночь перед тем, как мы увидели землю, было сочтено целесообразным лечь в дрейф после захода луны, что было между двенадцатью и часом ночи, и корабль оставался в таком положении всего четыре с половиной часа. Однако таково было воздействие этого на руль, и такой ущерб он получил от этого, что если бы корабль оставался в таком состоянии еще столько же, то, как согласились все стороны, руль был бы приведен в негодность.

Господин Жерар, уязвленный тем, что его ожидания своевременного прибытия во Францию не оправдались, и, возможно, задетый тем, что я предпочел свои собственные суждения его, перестал соблюдать ту сердечность и откровенность, которые ранее сопровождали его поведение по отношению ко мне. Более того, он однажды зашел так далеко, что сказал мне, что у меня были свои причины прийти сюда. Я сделал вид, что не понял его, и продолжал стараться сделать разговор как можно более легким и общим. Это был налог, наложенный на мои чувства заботой об общественном благе; как частное лицо я поступил бы иначе.

Так продолжалось до тех пор, примерно за десять или двенадцать дней до нашего прибытия сюда, когда господин Жерар заметил мне в присутствии капитана, что пора подумать, с какой стороны острова Мартиника будет наиболее благоразумно подойти кораблю, с северной или южной, и перешел к изложению причин, которые должны побудить нас предпочесть северную; в частности, что в нынешнем состоянии корабля, если он пойдет с южной стороны, он будет в большой опасности пройти мимо острова под ветер; ибо, поскольку мы можем ожидать ветер с северо-востока, он не сможет лечь достаточно круто к ветру, чтобы достичь Порт-Рояля или Сен-Пьера; кроме того, он будет в опасности штилей, и, находясь в поле зрения Сент-Люсии, будет подвержен воздействию вражеских военных кораблей, не имея оснований ожидать помощи от каких-либо французских военных кораблей; ни один из которых, по его словам, не крейсировал у восточной части острова, между Мартиникой и Сент-Люсией. Затем он показал преимущества следования с другой стороны, перечислив многие обстоятельства, о которых у меня есть записи, но которые было бы слишком утомительно упоминать. Очевидный смысл всего этого представлялся мне в том, что мы должны приказать капитану идти к северу от острова; но поскольку я не считал себя уполномоченным и не был склонен вмешиваться в непосредственное управление кораблем, в чем я не был компетентен, я лишь заметил господину Жерару, что его рассуждения кажутся мне весомыми; что это предмет, которого я не понимаю, но что я считаю его наблюдения заслуживающими внимания. На это капитан заметил, и, я думаю, справедливо, что невозможно определить, с какой стороны острова лучше идти, пока мы не окажемся в точке разделения или вблизи нее, ибо обстоятельства, ныне непредвиденные, могут сделать тот путь безрассудным, который мы сейчас можем счесть благоразумным; например, неожиданное изменение ветра или появление врага. Поэтому он счел решение этого вопроса неуместным до нашего прибытия к восточной части острова. Это показалось мне настолько совершенно разумным, что я больше не думал об этом, и я не подозревал, что господин Жерар будет испытывать по этому поводу какое-либо дальнейшее беспокойство; но тем не менее случилось так, что во второй половине дня 14-го числа в каюте состоялся разговор относительно пари, что мы увидим первым: землю или парус. В ходе этого разговора господин Жерар заметил, что это будет зависеть от того, пойдем ли мы с северной или южной стороны острова, и, незаметно отойдя от темы пари, перешел к подробному перечислению своих причин в пользу одного и возражений против другого. В ходе этого рассуждения он становился все горячее и горячее и, наконец, обращаясь более конкретно к капитану, сказал, что удивлен тем, что эти факты и наблюдения встречают так мало внимания; что он обязан своей совестью и личной безопасностью упомянуть и настоять на них, и что он представит все это дело своему двору и т. д. Капитан повторил то, что он уже говорил ранее относительно неуместности решения о том, с какой стороны острова нам идти, пока мы не увидим землю, не заметим, есть ли какие-либо суда у побережья, и не узнаем, каким будет ветер. Затем он поставил под сомнение некоторые вопросы, касающиеся навигации вокруг острова, на которых настаивал господин Жерар.

Что касается меня, то, поскольку предмет был столь серьезным, я хотел быть проинформированным о некоторых других, которые, как мне казалось, нуждались в объяснении. Капитан сообщил мне, что штурман участвовал во взятии Мартиники в прошлую войну и хорошо знаком с ее бухтами, гаванями и побережьями. Я попросил капитана послать за штурманом, что было немедленно сделано. На это господин Жерар, более оживленный, чем обычно, сказал, что не претендует на исключительные знания по этому вопросу, но что он навел справки и удовлетворен мнением, которое высказал; затем повторил то, что говорил ранее о своей совести, личной безопасности и дворе, и уже открывал дверь, чтобы выйти на палубу, когда я спросил его, не останется ли он, чтобы выслушать, что скажет штурман. Он сказал: нет, он не хочет больше ничего слышать об этом; он выполнил свой долг, изложив нам это, и мы можем поступать как угодно. Я не ответил, а приступил к допросу штурмана и одного из лейтенантов. В целом мне не показалось необходимым, а напротив, нежелательным давать капитану какие-либо категорические указания на этот счет; я также не вступал в дальнейшие переговоры по этому поводу с господином Жераром. Я знал, что от препирательств не будет никакой пользы, и что лучший способ обращения с неразумными предложениями, продиктованными свысока, — это молча идти своим путем, не поддаваясь их влиянию.

Это последнее дело сделало господина Жерара еще более недовольным мной. Тем не менее мы соблюдали и продолжаем соблюдать большую вежливость по отношению друг к другу, но она исходит скорее от головы, чем от сердца. Сойдя на берег, я льстил себя надеждой, что мы оставили все эти споры позади; но этот город вскоре был ими развлечен. Мнения французских офицеров были запрошены господином Жераром относительно способности руля дойти до Европы; вопрос о северной и южной навигации был поставлен и обсуждался. Господин Жерар приписывает себе заслугу спасения корабля тем, что, как он намекает, он заставил нас принять меры к тому, чтобы выбрать северный проход и т. д. Поскольку мы в безопасности в гавани, эти вопросы теперь не имеют значения, и поэтому я постоянно избегаю этой темы. То, как они могут быть представлены в Филадельфии, имеет некоторое значение, и поэтому мне кажется целесообразным побеспокоить себя и Конгресс этим повествованием.