«Немецкая классика XIX и XX веков, том 5»

Когда я читал, глаза мои затуманились от восторга, тревоги и невыразимого блаженства. Мне было стыдно перед старухой, которая начала гнусно ухмыляться и подмигивать, и я полетел, как стрела, в самый уединенный уголок сада. Там я бросился на траву под орешником и снова прочитал записку, повторяя слова наизусть, а затем перечитывая их снова и снова, пока солнечный свет танцевал между листьями на буквах, так что они сливались и расплывались перед моими глазами, словно золотые, ярко-зеленые и малиновые цветы. «Значит, она не замужем? — подумал я. — Был ли тот молодой офицер ее братом, может быть, или он умер, или я сумасшедший, или... но неважно!» — воскликнул я наконец, вскакивая на ноги. — «Все ясно, она любит меня! она любит меня!»

Когда я выбрался из кустарника, солнце уже садилось. Небо было красным, птицы весело пели в лесу, долины были полны золотого сияния, но в моем сердце все было в тысячу раз прекраснее и радостнее.

Я крикнул им в замке, чтобы подали мой ужин в сад. Старуха, суровый старик, служанки — я заставил их всех прийти и сесть за стол со мной под деревьями. Я достал свою скрипку и играл, а между делом ел и пил. Тогда они все развеселились; старик разгладил суровые морщины на лице и опустошал бокал за бокалом, старуха болтала без умолку — Бог знает о чем, а служанки начали танцевать вместе на лужайке. Наконец бледный студент подошел с любопытством, бросил презрительный взгляд на компанию и собирался пройти мимо с большим достоинством. Но я в мгновение ока вскочил и, прежде чем он понял, что я задумал, схватил его за длинный сюртук и весело закружился с ним в вальсе. Он действительно начал пытаться танцевать по последней и самой модной моде и так проворно перебирал ногами, что капли пота выступили у него на лбу, его длинный сюртук летал вокруг, как колесо, и он при этом так странно смотрел на меня, и его глаза так вращались, что я начал по-настоящему бояться его и внезапно отпустил.

Старухе было очень любопытно узнать содержание записки и почему я вдруг стал таким веселым. Но дело было слишком запутанным, чтобы я мог объяснить ей. Я просто указал на пару аистов, которые пролетали в воздухе высоко над нашими головами, и сказал, что так же должен и я улететь, далеко-далеко. При этом она широко открыла свои слезящиеся глаза и бросила зловещий взгляд сначала на меня, а потом на старика. После этого я заметил, что всякий раз, когда я отворачивался, они сходились головами и о чем-то оживленно шептались, время от времени косо поглядывая на меня.

Это озадачило меня. Я размышлял о том, какой заговор они могут плести, и стал тише. Солнце давно зашло, поэтому я пожелал им всем спокойной ночи и задумчиво отправился в свою спальню.

Я чувствовал себя таким счастливым и таким беспокойным, что долго ходил по комнате взад и вперед. Снаружи ветер гнал черные тяжелые тучи высоко над замковой башней; ближайшую горную вершину едва можно было различить в густой темноте. Затем мне показалось, что я слышу голоса в саду внизу. Я погасил свечу и сел у окна. Голоса, казалось, приближались, говоря вполголоса, и внезапно длинный луч света вырвался из маленького фонаря, спрятанного под плащом темной фигуры. Я мгновенно узнал сурового старого управляющего и старую экономку. Свет вспыхнул на лице старухи, которая показалась мне еще более отвратительной, чем когда-либо, и на лезвии длинного ножа, который она держала в руке. Я ясно видел, что оба они смотрят вверх, на мое окно. Затем управляющий плотнее запахнул плащ, и все погрузилось во тьму и тишину.

«Что им нужно, — подумал я, — в саду в такой час?» Я содрогнулся; я не мог не вспомнить все истории об убийствах, которые когда-либо слышал, — все сказки о ведьмах и разбойниках, которые убивали людей, чтобы пожирать их сердца. Пока я был полон таких мыслей, я услышал шаги, тихо поднимающиеся по лестнице, затем очень тихо по узкому коридору прямо к моей двери; и в то же время мне показалось, что я слышу шепчущиеся голоса. Я поспешно побежал в другой конец комнаты и за большой стол, который мог поднять и придвинуть к двери, как только что-то зашевелится снаружи. Но в темноте я опрокинул стул, что вызвало страшный грохот. В одно мгновение снаружи воцарилась глубокая тишина. Я слушал за столом, уставившись на дверь, словно мог пронзить ее взглядом, отчего казалось, что глаза вылезают из орбит. Когда я просидел так тихо некоторое время, что можно было бы услышать жужжание мухи, я различил звук ключа, осторожно вставляемого в замочную скважину моей двери снаружи. Я уже собирался применить свой стол, когда ключ медленно повернулся три раза в замке и затем осторожно был вынут, после чего шаги удалились по коридору и вниз по лестнице.

Я перевел дух. «Ого! — подумал я. — Они заперли меня, чтобы все было легко, когда я буду крепко спать». Я попробовал дверь и обнаружил, что она заперта, как и другая дверь, за которой спала бледная служанка. Такого никогда не было с тех пор, как я жил в замке.

Вот я и оказался в заточении на чужбине! Прекрасная Дама, несомненно, даже сейчас стоит у своего окна и смотрит через тихий сад на большую дорогу, чтобы увидеть, не еду ли я от таможни со своей скрипкой. Облака неслись по небу; время шло — а я не мог выбраться. Ах, как болело мое сердце; я не знал, что делать. И если снаружи шелестели листья или крыса грызла обшивку стены, мне чудилось, что я вижу, как старуха скользит через потайную дверь и тихо крадется по комнате с тем длинным ножом в руке.

Когда, предаваясь таким фантазиям, я сидел на краю кровати, я услышал, впервые за долгое время, музыку под своим окном. При первом же звуке гитары луч света пронзил мою душу. Я открыл окно и тихо позвал вниз, что я не сплю. «Пст, пст!» — был ответ снизу. Без лишних слов я сунул записку в карман, взял скрипку, вылез из окна и полез вниз по разрушенной старой стене, цепляясь за лозы, растущие из щелей. Один или два крошащихся камня подались, и я начал соскальзывать все быстрее и быстрее, пока наконец не приземлился на ноги с таким внезапным ударом, что у меня застучали зубы.

Едва я таким образом оказался в саду, как почувствовал, что меня обняли с такой силой, что я вскрикнул. Мой добрый друг, однако, зажал мне рот рукой и, взяв под руку, повел через кустарник на открытую лужайку. Здесь, к своему изумлению, я узнал высокого студента, у которого на шее на широкой шелковой ленте висела гитара. Я как можно быстрее объяснил ему, что хочу сбежать из сада. Он, казалось, прекрасно понимал мои желания и провел меня по разным тайным тропинкам к нижней двери в высокой садовой стене. Но когда мы достигли ее, она была крепко заперта! Студент, однако, казалось, был вполне готов к этому; он достал большой ключ и осторожно отпер ее.

Когда мы оказались в лесу и я собирался спросить его о лучшей дороге к ближайшему городу, он внезапно упал передо мной на одно колено, поднял руку вверх и начал проклинать и клясться самым ужасным образом. Я не мог себе представить, чего он хочет; я слышал частые повторения «Iddio» и «cuore» и «amore» и «furore!» Но когда он начал ковылять вплотную ко мне на обоих коленях, я пришел в настоящий ужас, я ясно понял, что он лишился рассудка, и побежал в глубь леса, не оглядываясь.

Я слышал, как студент позади меня кричит, как одержимый, а вскоре после этого грубый голос из замка кричит в ответ. Я был уверен, что они будут преследовать меня. Дорога была мне совершенно неизвестна; ночь была темной; я, вероятно, попаду к ним в руки. Поэтому я залез на высокое дерево, чтобы дождаться возможности сбежать.

Отсюда я мог различить, как один голос за другим зовет в замке. В саду появилось несколько факелов, которые отбрасывали странный зловещий свет на старые стены и вниз с горы в черную ночь. Я предал свою душу Всевышнему, ибо смятение и шум становились все громче и ближе. Наконец студент, неся высоко факел, пробежал под моим деревом так быстро, что пола его сюртука развевалась позади него на ветру. После этого шум постепенно удалился на другую сторону горы; голоса звучали все дальше и дальше, и наконец только ветер вздыхал в тихом лесу. Тогда я спустился с дерева и побежал, задыхаясь, вниз в долину и прочь в ночь.

ГЛАВА VII

Я спешил всю оставшуюся ночь и следующий день, ибо долгое время у меня в ушах стоял шум, словно все люди из замка гнались за мной, крича, размахивая факелами и длинными ножами. По пути я узнал, что нахожусь всего в пяти или шести милях от Рима, отчего мог бы подпрыгнуть от радости. Еще ребенком дома я слышал чудесные истории о великолепном Риме, и когда я лежал на спине в траве по воскресеньям после обеда возле мельницы, и все вокруг было так тихо, я привык представлять себе Рим из облаков, плывущих надо мной, с чудесными горами и безднами, вокруг синего моря, с золотыми воротами и высокими сверкающими башнями, где ангелы в сияющих одеждах пели.

Снова наступила ночь, и луна светила ярко, когда я наконец вышел из леса на вершину холма и увидел город, лежащий передо мной вдалеке. Море поблескивало вдали, небо сверкало бесчисленными звездами, а под ними лежал Святой город, длинная полоса тумана, словно спящий лев на тихой земле, охраняемый и оберегаемый горами вокруг, как призрачными гигантами.

Вскоре я достиг обширной, пустынной пустоши, где все было серо и тихо, как в могиле. Кое-где еще стояла разрушенная стена или какой-нибудь странно узловатый ствол дерева; время от времени ночные птицы с шумом пролетали по воздуху, и моя собственная тень длинно и черной полосой скользила в одиночестве рядом со мной. Говорят, что здесь погребен первобытный город, и что госпожа Венера сделала его своим обиталищем, и что иногда старые язычники встают из своих могил, бродят по пустоши и сбивают путников с пути. Однако мне не было дела до таких сказок, я твердо шел вперед, ибо город вставал передо мной все более отчетливо и величественно, а высокие замки, ворота и золотые купола чудесно поблескивали в лунном свете, словно ангелы в золотых одеждах действительно стояли на крышах и пели в тихой ночи.

Наконец я прошел мимо нескольких скромных домов, а затем через великолепные ворота в знаменитый город Рим. Луна светила ярко, как днем, среди дворцов, но улицы были пусты, если не считать какого-то ленивца, лежащего мертвецки пьяным на мраморной ступени в теплом ночном воздухе. Фонтаны плескались на тихих площадях, а деревья в садах, граничащих с улицей, добавляли свой шепот и наполняли воздух освежающим ароматом.

Пока я бродил, не зная — от восторга, лунного света и аромата — куда повернуть, я услышал гитару, на которой играли в глубине сада. «Великие небеса! — подумал я. — Сумасшедший студент со своим длинным сюртуком все это время тайно следовал за мной». Но в следующее мгновение дама в саду начала восхитительно петь. Я стоял как завороженный; это был голос прекрасной Дамы! И та самая итальянская песня, которую она часто пела у своего открытого окна!

Тогда дорогое старое время так живо всплыло в моей памяти, что я мог бы горько заплакать; я увидел тихий сад перед замком на раннем рассвете и подумал, как счастлив я был среди кустарника, прежде чем та глупая муха залетела мне в нос. Я больше не мог сдерживаться, вскарабкался на позолоченные украшения, венчавшие решетчатые ворота, и спрыгнул в сад, откуда доносилось пение. Сделав это, я заметил стройную белую фигуру, стоящую вдалеке за тополем и смотрящую на меня с изумлением; но в одно мгновение она повернулась и побежала через тусклый сад к дому так быстро, что в лунном свете казалось, будто она скользит. «Это была она сама!» — воскликнул я, и мое сердце забилось от восторга; я мгновенно узнал ее по ее хорошеньким маленьким быстрым ножкам. К несчастью, при перелезании через ворота я слегка подвернул лодыжку и должен был хромать минуту или две, прежде чем смог побежать за ней к дому. Тем временем двери и окна были закрыты. Я скромно постучал, прислушался, а затем постучал снова. Мне послышался тихий смех и шепот внутри дома, и однажды я был почти уверен, что пара ярких глаз выглянула между жалюзи в лунном свете. Но в конце концов все стихло.

«Она не знает, что это я», — подумал я; я достал свою скрипку, прохаживался взад и вперед по дорожке перед домом, пел песню прекрасной Дамы и переиграл все свои песни, которые имел обыкновение играть в прекрасные летние ночи в замковом саду или на скамье перед таможней, чтобы звук долетал до окон замка. Но все было бесполезно; никто не шевелился во всем доме. Тогда я печально убрал свою скрипку и сел на порог, ибо был очень утомлен долгим переходом. Ночь была теплой; клумбы перед домом источали восхитительный аромат, а фонтан где-то в глубине сада непрерывно плескался. Я мечтательно думал о лазурных цветах, о тусклых, зеленых, прекрасных, уединенных местах, где журчали ручьи и пели веселые птицы, пока наконец не заснул крепким сном.

Когда я проснулся, свежий утренний воздух играл надо мной; птицы уже проснулись и щебетали на деревьях вокруг, словно насмехаясь надо мной. Я вскочил и огляделся; фонтан в саду все еще работал, но внутри дома ничего не было слышно. Я заглянул через зеленые жалюзи в одну из комнат, где увидел диван и большой круглый стол, покрытый серым полотном. Стулья стояли у стены в идеальном порядке; жалюзи были опущены на всех окнах, словно дом был необитаем, например, с множеством любящих мыслей о моем прекрасном, далеком доме.

Тем временем художник установил у окна один из подрамников, на который был натянут большой лист бумаги. На бумаге углем была искусно нарисована старая лачуга, а внутри нее сидела Пресвятая Дева с прекрасным, счастливым лицом, на котором, однако, была тень меланхолии. У ее ног в маленьком гнезде из соломы лежал Младенец Иисус — очень милый, с большими серьезными глазами. Снаружи, на пороге открытой двери, стояли на коленях два пастушка с посохом и сумой. «Видите ли, — сказал художник, — я собираюсь пририсовать вашу голову одному из этих пастухов, и тогда люди узнают ваше лицо и, даст Бог, будут радоваться ему долго после того, как мы оба окажемся под землей и сами будем счастливо стоять на коленях перед Пресвятой Матерью и ее Сыном, как те пастушки». Затем он схватил старый стул, спинка которого осталась у него в руках, когда он поднял его. Впрочем, он вскоре приладил ее на место, пододвинул стул к подрамнику, и мне пришлось сесть на него и повернуть лицо вбок к нему. Я сидел так несколько минут совершенно неподвижно, не шевелясь. Через некоторое время, однако — я уверен, не знаю почему, — я почувствовал, что больше не могу этого выносить; каждая часть меня начала дергаться, а кроме того, прямо передо мной висел кусок разбитого зеркала, в который я не мог не заглядывать постоянно, строя всевозможные гримасы от чистой усталости. Художник, заметив это, рассмеялся и махнул рукой, давая понять, что я могу покинуть свой стул. Мое лицо на бумаге было уже закончено и было настолько похоже на меня, что я был чрезвычайно доволен им.

Молодой человек продолжал рисовать в прохладное утро, напевая за работой и иногда глядя из открытого окна на великолепный пейзаж. Я тем временем намазал себе еще один кусок хлеба с маслом и ходил по комнате, рассматривая картины, прислоненные к стене. Две из них понравились мне особенно. «Вы тоже их нарисовали?» — спросил я художника. «Не совсем, — ответил он. — Они принадлежат кисти знаменитых мастеров Леонардо да Винчи и Гвидо Рени; но вы ничего о них не знаете». Меня задело окончание его замечания. «О, — ответил я очень спокойно, — я знаю этих двух мастеров так же хорошо, как самого себя». Он вытаращил глаза на это. «Как так?» — спросил он поспешно. «Ну, — сказал я, — я путешествовал с ними день и ночь, верхом, пешком и в карете, которая неслась с такой скоростью, что ветер свистел у меня в ушах, и я потерял их обоих в гостинице, а затем путешествовал почтой один в их карете, которая подпрыгивала на двух колесах по скалам, и...» «Ого! ого!» — прервал меня художник, глядя на меня так, словно считал сумасшедшим. Затем он внезапно разразился смехом. «Ах, — воскликнул он, — теперь я начинаю понимать. Вы путешествовали с двумя художниками по имени Гвидо и Лионардо?» Когда я согласился, он вскочил и оглядел меня с головы до ног. «Я поистине верю, — сказал он, — что на самом деле... Вы умеете играть на скрипке?» Я ударил по карману своего сюртука так, что моя скрипка издала звук, и художник продолжил: «Здесь недавно была графиня из Германии, которая наводила справки в каждом уголке Рима об этих двух художниках и молодом музыканте со скрипкой». «Молодая графиня из Германии!» — воскликнул я в экстазе. — «Портье был с ней?» «Ах, этого я не знаю, — ответил художник. — Я видел ее только раз или два в доме одного из ее друзей, который не живет в городе. Вы знаете это лицо?» — продолжал он, внезапно снимая покрывало с большой картины, стоявшей в углу. В одно мгновение я почувствовал то же, что мы чувствуем, когда в темной комнате открываются ставни и восходящее солнце вспыхивает у нас в глазах. Это была... прекрасная Дама! Она стояла в саду, в черном бархатном платье, одной рукой приподнимая вуаль с лица и глядя вдаль на далекий и прекрасный пейзаж. Чем дольше я смотрел, тем отчетливее казалось, что это замковый сад, и цветы и ветви колыхались на ветру, в то время как в глубине зелени я мог видеть свою маленькую таможню, и большую дорогу, и Дунай, а вдалеке — синие горы.

«Это она! это она!» — воскликнул я наконец и, схватив шляпу, выбежал за дверь и вниз по длинной лестнице, в то время как удивленный художник кричал мне вслед, чтобы я вернулся к вечеру, и мы, возможно, узнаем что-то еще.

ГЛАВА VIII

Я в большой спешке побежал через город, чтобы немедленно явиться в дом, в саду которого вчера вечером пела прекрасная Дама. Улицы были полны людей; господа и дамы наслаждались солнцем и обменивались приветствиями, элегантные кареты проезжали мимо, и колокола во всех башнях созывали к мессе, создавая чудесную мелодию в воздухе над головами роящейся толпы. Я был опьянен восторгом и шумом и бежал в своей радости, пока наконец не перестал понимать, где нахожусь. Это было похоже на волшебство; тихая площадь с фонтаном, сад и дом казались плодом сна, который исчез в ясном дневном свете.

Я не мог ни о чем расспросить, ибо не знал названия площади. Наконец стало очень знойно; солнечные лучи вонзались в мостовую, как горящие стрелы, люди прятались в свои дома, жалюзи везде были закрыты, и улица снова стала тихой и мертвой. Я в отчаянии бросился перед большим красивым домом с балконом, покоящимся на колоннах и дающим глубокую тень, и оглядел сначала тихий город, который выглядел совершенно жутко в своем внезапном полуденном одиночестве, а затем глубокое синее, совершенно безоблачное небо, пока, утомленный, не заснул. Мне приснилось, что я лежу на уединенном зеленом лугу возле моей родной деревни; теплый летний дождь падал и сверкал на солнце, которое как раз садилось за горы, и всякий раз, когда капли дождя падали на траву, они превращались в красивые яркие цветы, так что я вскоре был покрыт ими.

Каково же было мое изумление, когда я проснулся и обнаружил множество красивых свежих цветов, лежащих на мне и рядом со мной! Я вскочил, но не увидел ничего необычного, кроме того, что в доме надо мной было окно, наполненное ароматными кустарниками и цветами, за которыми попугай беспрестанно разговаривал и кричал. Я подобрал разбросанные цветы, связал их вместе и воткнул букет в петлицу. Затем я начал беседовать с попугаем; меня забавляло видеть, как он поднимается и опускается в своей позолоченной клетке со всевозможными странными поворотами головы, постоянно неловко переступая через собственные пальцы. Но прежде чем я успел опомниться, он начал ругать меня «furfante»! Даже если это была всего лишь бессмысленная птица, это раздражало меня. Я отругал его в ответ; мы оба рассердились; чем больше я ругался по-немецки, тем больше он оскорблял меня по-итальянски.

Внезапно я услышал, как кто-то смеется позади меня. Я быстро обернулся и увидел художника, с которым познакомился утром. «Что за ерундой ты сейчас занимаешься!» — сказал он. — «Я жду тебя уже полчаса. Воздух стал прохладнее: мы пойдем в сад в пригороде, где ты найдешь нескольких соотечественников и, возможно, узнаешь что-то еще о немецкой графине».

Я был очарован этим предложением, и мы немедленно отправились в путь, а попугай кричал мне вслед оскорбления, когда я покидал его.

После того как мы долго шли за пределами города, поднимаясь по узкой каменистой тропинке на возвышенность, усеянную виллами и виноградниками, мы достигли небольшого сада очень высоко, где несколько молодых людей и девушек сидели на открытом воздухе вокруг круглого стола. Как только мы появились, они все знаками попросили нас соблюдать тишину и указали на другой конец сада, где в большой, увитой виноградом беседке две красивые дамы сидели друг против друга за столом. Одна пела, а другая аккомпанировала ей на гитаре. Между ними стоял приятный на вид джентльмен, который время от времени отбивал такт маленькой палочкой. Заходящее солнце светило сквозь виноградные листья, на фрукты и фляги с вином, которыми был уставлен стол, и на полные белые плечи дамы с гитарой. Другая так гримасничала, что выглядела судорожно, но пела по-итальянски настолько чрезвычайно артистично, что жилы на ее шее выступали, как шнуры.

Как раз когда она исполняла длинную каденцию с глазами, обращенными к небу, в то время как джентльмен рядом с ней держал свою палочку, зависшую в воздухе, ожидая момента, когда она снова попадет в такт, садовая калитка распахнулась, и девушка, выглядевшая очень разгоряченной, и молодой человек с бледным, нежным лицом вошли, яростно ссорясь. Дирижер, испуганный, стоял с поднятой палочкой, как окаменевший заклинатель, хотя певица уже некоторое время назад оборвала свою длинную трель и сердито встала из-за стола. Все остальные в ярости обернулись на вновь прибывших. «Дикарь, — крикнул кто-то за круглым столом, — ты прервал самое совершенное живое полотно, описание которого дает покойный Гофман на странице 347 «Дамского ежегодника» за 1816 год, с лучшей из картин Хуммеля, выставленной осенью 1814 года на Берлинской художественной выставке!» Но это не помогло. «Какое мне дело, — парировал молодой человек, — до вашего полотна полотен! Мою картину любой может взять; свою возлюбленную я предпочитаю оставить себе. О, ты, неверная, лживая девчонка! — продолжал он, обращаясь к своей бедной спутнице, — ты, прекрасный критик, для которой художник — не более чем торговец, а поэт — только добытчик денег; тебя не заботит ничего, кроме флирта! Пусть ты достанешься не честному художнику, а старому герцогу с алмазной шахтой, облепленному золотой и серебряной фольгой! Выкладывай проклятую записку, которую ты пыталась скрыть от меня! Что ты там нацарапала? От кого она пришла или кому идет?»

Но девушка стойко сопротивлялась ему, и чем больше другие присутствующие молодые люди пытались успокоить и умиротворить разгневанного любовника, тем больше он ругался и угрожал; особенно потому, что сама девушка не сдерживала свой язычок, пока наконец не вырвалась, громко рыдая, из запутанного клубка и неожиданно не бросилась мне в объятия за защитой. Я немедленно принял правильную позу; но поскольку остальные не обращали на нас никакого внимания, она внезапно успокоила лицо и поспешно прошептала мне на ухо: «Ты, гнусный Получатель! все из-за тебя. На, сунь несчастную записку в карман; из нее ты узнаешь, где мы живем. Когда подойдешь к воротам, в назначенное время, сверни на уединенную улицу с правой стороны».

Я был слишком изумлен, чтобы вымолвить хоть слово, ибо, теперь, когда я присмотрелся, я сразу узнал ее; это была та самая дерзкая горничная из Замка, которая принесла мне флягу вина в тот прекрасный воскресный день. Она никогда не выглядела такой хорошенькой, как сейчас, когда, разгоряченная ссорой, она прислонилась к моему плечу, а ее черные локоны свисали на мою руку. «Но, дорогая мадемуазель, — сказал я с изумлением, — как вы здесь...» «Ради всего святого, тсс! — будьте тише!» — ответила она, и в одно мгновение, прежде чем я успел толком прийти в себя, она покинула меня и убежала через сад.

Тем временем остальные почти полностью забыли первоначальную причину суматохи и теперь с приятным интересом доказывали молодому человеку, что он пьян — большой позор для почетного художника. Толстый, улыбающийся джентльмен из беседки, который был — как я позже узнал — великим ценителем и покровителем Искусства и который всегда был готов оказать свою помощь ради любви к Науке, отбросил свою палочку и показал свое широкое лицо, буквально сияющее добродушием, посреди густейшего смятения, усердно стремясь восстановить мир и порядок, но между делом сожалея о потере длинной каденции и прекрасного живого полотна, которое он с таким трудом устроил.

В моем сердце все было так же безмятежно светло, как в то блаженное воскресенье, когда я играл на своей скрипке далеко за полночь у открытого окна, где стояла фляга вина. Поскольку шум не подавал признаков утихания, я поспешно вытащил свою скрипку и без лишних слов заиграл итальянский танец, популярный среди горцев, который я выучил в старом замке в лесу.

Все повернули головы, чтобы послушать. «Браво! Брависсимо! Восхитительная идея!» — кричал веселый ценитель Искусства, бегая от одного к другому, чтобы устроить деревенский дивертисмент, как он его называл. Он сам сделал начало, выведя даму, которая играла на гитаре в беседке. После этого он начал танцевать с необычайным артистическим мастерством и описывать всевозможные буквы на траве кончиками своих пальцев ног, буквально трели ногами, и время от времени довольно высоко подпрыгивая в воздух. Но вскоре с него было достаточно, ибо он был довольно тучным. Его прыжки становились все реже и неуклюжее, пока наконец он не вышел из круга, тяжело дыша и вытирая влагу со лба белоснежным носовым платком. Тем временем молодой человек, который обрел самообладание, принес из гостиницы кастаньеты, и прежде чем я успел опомниться, все весело танцевали под деревьями. Солнце зашло, но малиновое небо на западе отбрасывало яркие отблески среди теней, и на старые стены, и на полузасыпанные колонны, покрытые плющом в глубине сада, в то время как внизу под виноградниками мы могли видеть Вечный город, купающийся в вечернем сиянии. Танец в тихом, ясном воздухе был очарователен, и мое сердце внутри меня смеялось, видя, как стройные девушки и горничная скользили среди деревьев с поднятыми руками, словно языческие лесные нимфы, и держали такт музыке своими кастаньетами. Наконец я больше не мог сдерживаться; я присоединился к их рядам и весело танцевал, все время продолжая играть на скрипке.

Я проскакал так несколько минут, не замечая, что остальные начали уставать и выходить из танца, когда почувствовал, что кто-то дернул меня за полу фрака. Это была горничная. «Не будь дураком, — прошептала она, — ты прыгаешь, как ребенок! Прочти записку и приходи скорее; прекрасная графиня ждет тебя». Она выскользнула из сада в сумерках и исчезла среди виноградников.

Сердце мое бешено колотилось; мне не терпелось последовать за ней. К счастью, официант как раз зажигал фонарь над садовой калиткой. Я достал свою записку, в которой был довольно грубо набросан карандашом план ворот и ведущих к ним улиц, в точности как мне объяснила горничная, а также слова: «Одиннадцать часов, у маленькой дверцы».

Два долгих часа ожидания! И все же я должен был немедленно отправиться в путь, ибо не мог усидеть на месте, если бы не подбежал художник, который привел меня сюда. «Ты говорил с девушкой?» — спросил он. «Я не могу сейчас ее видеть. Это была горничная немецкой графини». «Тише, тише! — ответил я. — Графиня все еще в Риме». «Тем лучше, — сказал художник, — пойдем же, выпьем за ее здоровье». И, несмотря на все мои возражения, он заставил меня вернуться с ним в сад.

Сад казался совсем пустым. Веселая компания разошлась, направляясь в сторону Рима, каждый парень под руку со своей девушкой. Мы слышали, как они разговаривали и смеялись среди виноградников в тихом вечернем воздухе, пока наконец их голоса не замерли в долине внизу, затерявшись в шелесте деревьев и ропоте ручья. Я остался со своим художником и герром Экбрехтом — так звали другого молодого художника, который ссорился с горничной. Луна ярко светила сквозь высокие темные вечнозеленые деревья; свеча на столе перед нами мерцала на ветру и отсвечивала в вине, обильно пролитом вокруг. Мне пришлось сесть со своими спутниками, и мой художник разговорился со мной о моей родной деревне, моих путешествиях и планах на будущее. Герр Экбрехт усадил к себе на колени хорошенькую девушку, которая принесла нам вино, и учил ее подыгрывать на гитаре к песне. Ее тонкие пальцы вскоре подобрали нужные аккорды, и они вместе запели итальянскую песню; сначала куплет спел он, затем девушка; в чистом, светлом вечернем воздухе это звучало восхитительно. Когда девушку позвали, герр Экбрехт, не обращая на нас больше внимания, откинулся на скамье, вытянув ноги на низкую подставку, и играл и пел множество изысканных песен. Звезды мерцали; пейзаж в лунном свете стал серебряным; я думал о прекрасной даме и о своем далеком доме и совсем забыл о художнике рядом. Герру Экбрехту время от времени приходилось настраивать инструмент; при этом он приходил в совершенную ярость и наконец так сильно закрутил струну, что она лопнула, после чего он отбросил гитару и вскочил на ноги, впервые заметив, что мой художник положил голову на руку на столе и крепко спит. Он поспешно закутался в белый плащ, висевший на ветке неподалеку, затем внезапно замер, пристально взглянул на моего художника, потом несколько раз на меня, затем сел на стол прямо передо мной, откашлялся, поправил галстук и тотчас начал вещать. «Любезный слушатель и соотечественник, — сказал он, — поскольку бутылки почти пусты, а мораль, бесспорно, является первым долгом гражданина, когда добродетели приходят в упадок, я чувствую себя побуждаемым, из сочувствия к соотечественнику, представить на ваше рассмотрение несколько моральных аксиом. Можно было бы предположить, — продолжал он, — что вы сущий юнец, тогда как ваш сюртук явно повидал лучшие времена; можно было бы предположить, что вы скакали, как сатир; более того, некоторые могли бы утверждать, что вы бродяга, ибо вы здесь, в сельской местности, и играете на скрипке; но я не поддаюсь столь поверхностным соображениям; я сужу по вашему тонко очерченному носу; я принимаю вас за странствующего гения». Его двусмысленные фразы раздражали меня; я уже собирался резко ответить. Но он не дал мне возможности высказаться. «Заметьте, — сказал он, — как вы раздуваетесь от капли похвалы. Углубитесь в себя и поразмыслите о своем опасном призвании. Мы, гении — ибо я тоже один из них, — заботимся о мире так же мало, как он о нас; без лишних слов, в семимильных сапогах, с которыми мы приходим в этот мир, мы шагаем прямо в вечность. Весьма плачевная, неудобная поза — одна нога в будущем, где ничего не видно, кроме розовой зари и лиц будущих детей, другая нога все еще посреди Рима, на Пьяцца дель Пополо, где весь нынешний век хотел бы воспользоваться случаем, чтобы продвинуться вперед, и цепляется за сапог так крепко, что готова оторвать ногу! И вся эта беспокойность, пьянство и голод исключительно по бессмертной вечности! А посмотрите на моего товарища там на скамье, еще одного гения; его время тянется здесь и сейчас, что, ради всего святого, он будет делать в вечности? Да, мой высокочтимый товарищ, ты, я и солнце встали сегодня рано утром, размышляли и писали весь день, и все это было прекрасно — а теперь сонная ночь проводит своим пушистым рукавом по миру и стирает все краски». Он продолжал говорить еще долго, с волосами, растрепанными от танцев и выпивки, и лицом, выглядевшим мертвенно-бледным в лунном свете.

Но меня охватил ужас перед ним и его дикими речами, и когда он повернулся и обратился к спящему художнику, я воспользовался случаем, незаметно проскользнул мимо стола и вышел из сада. Оттуда, в одиночестве и с радостью в сердце, я спустился через виноградные шпалеры в широкую, залитую лунным светом долину.

Городские часы били десять. Позади меня, в тихой ночи, я все еще слышал случайные звуки гитары, а временами были слышны голоса двух художников, наконец-то возвращавшихся домой. Я бежал как можно быстрее, чтобы они не догнали меня.

У городских ворот я свернул на улицу направо и поспешил дальше с колотящимся сердцем среди безмолвных домов и садов. К моему изумлению, я внезапно оказался на той самой площади с фонтаном, которую тщетно искал при дневном свете. Там снова стоял одинокий летний домик в великолепном лунном свете, и снова прекрасная дама пела ту же итальянскую песню, что и накануне вечером. В экстазе я попробовал сначала низкую дверь, потом дверь дома и, наконец, большие садовые ворота, но все было заперто. Только тогда мне пришло в голову, что одиннадцать еще не пробило. Меня раздражал медленный ход времени, но хорошие манеры не позволяли мне перелезать через садовые ворота, как я сделал вчера. Поэтому я некоторое время походил взад-вперед по пустынной площади, а затем снова сел на край фонтана и предался размышлениям и спокойному ожиданию.

Звезды мерцали в небе; площадь была тиха и пустынна; я с наслаждением слушал песню прекрасной дамы, которая сливалась с журчанием фонтана. Вдруг я заметил белую фигуру, приближающуюся с противоположной стороны площади и направляющуюся прямо к маленькой садовой дверце. Я жадно вглядывался сквозь ослепительный лунный свет — это был странный художник в своем белом плаще. Он быстро вытащил ключ, отпер дверь и, прежде чем я успел опомниться, оказался в саду.

С самого начала я питал особую неприязнь к этому художнику из-за его бессмысленных разговоров. Но теперь я пришел в ярость. «Этот низкий субъект, конечно, снова пьян, — подумал я, — он достал ключ у горничной и намерен застать врасплох, а может, и напасть на прекрасную даму». И я поспешно бросился через низкую дверь, которая все еще была открыта, в сад.

Когда я вошел, все было тихо и пустынно. Створки дверей летнего домика были открыты, и луч света от лампы, исходивший изнутри, играл на траве и цветах поблизости. Даже издалека я мог видеть внутреннее убранство. В великолепной комнате, обитой зеленым и частично освещенной лампой с белым абажуром, прекрасная дама с гитарой полулежала на шелковой кушетке, даже не подозревая в своей невинности об опасности снаружи.

У меня, однако, было мало времени на разглядывание, ибо я заметил белую фигуру среди кустарника, крадущуюся к летнему домику с противоположной стороны, в то время как песня, доносившаяся из дома, была такой меланхоличной, что проникала в самую душу. Поэтому я не стал долго раздумывать, а отломил толстую ветку от дерева и бросился на фигуру в белом плаще, крича «Убийство!», так что сад отозвался эхом.

Художник, увидев, что я появился так неожиданно, пустился наутек, страшно крича. Я закричал еще громче. Он побежал к дому, а я за ним, и я был уже совсем близок к тому, чтобы схватить его, когда запутался в каких-то проклятых вьющихся лозах и растянулся во весь рост на земле прямо перед парадной дверью.

«Так это ты, дурак!» — услышал я голос над собой. «Ты напугал меня до смерти». Я поднялся, и, протерев глаза от пыли, увидел перед собой горничную, с плеч которой как раз соскальзывал белый плащ. «Но, — сказал я в замешательстве, — разве здесь не было художника?» «Был, — ответила она дерзко, — по крайней мере, его плащ, который он накинул на меня, когда я встретила его у ворот, потому что мне было холодно». Прекрасная дама, услышав шум, вскочила с кушетки и вышла к нам. Сердце мое билось так, словно готово было разорваться; но каково же было мое смятение, когда я взглянул на нее и вместо прекрасной дамы увидел совершенно незнакомую женщину!

Это была довольно высокая, статная дама с гордым носом с горбинкой и высоко изогнутыми черными бровями, очень красивая и внушительная. Она посмотрела на меня так величественно своими большими сверкающими глазами, что я был подавлен благоговением. Я был настолько смущен, что мог только кланяться снова и снова, и наконец попытался поцеловать ей руку. Но она вырвала ее у меня и сказала что-то по-итальянски своей горничной, чего я не понял.

Тем временем шум, который я поднял, разбудил всю округу. Собаки лаяли, дети кричали, слышны были мужские голоса, приближающиеся к саду. Дама бросила на меня еще один взгляд, словно хотела пронзить меня огненными пулями, затем поспешно повернулась и вошла в комнату с гордым, натянутым смехом, захлопнув дверь прямо у меня перед носом. Горничная схватила меня за рукав и потащила к садовым воротам.

«Твоя глупость не поддается описанию!» — сказала она самым язвительным тоном, пока мы шли. Я тоже был в ярости. «Что, черт возьми, ты имела в виду, — сказал я, — когда велела мне прийти сюда?» «В том-то и дело! — воскликнула девушка. — Моя графиня так благоволила к тебе — сначала бросала цветы из окна, пела песни — и вот тебе награда! Но с тобой решительно ничего нельзя поделать; ты просто выбрасываешь свою удачу на ветер». «Но, — возразил я, — я имел в виду графиню из Германии, прекрасную даму...» «О, — перебила она меня, — она давно вернулась в Германию вместе с твоей безумной страстью к ней. И тебе лучше бежать за ней! Несомненно, она тоскует по тебе, и вы можете вместе играть на скрипке и смотреть на луну, только ради всего святого, пусть я больше тебя не увижу!»

К этому времени вокруг нас царил полный хаос. Люди из соседнего сада перелезали через забор, вооруженные дубинками, другие искали среди дорожек и аллей; испуганные лица в ночных колпаках появлялись то тут, то там в лунном свете; казалось, будто дьявол выпустил на нас толпу злых духов. Горничная ничуть не испугалась. «Вон, вон бежит вор!» — крикнула она людям, указывая через сад. Затем она вытолкнула меня за ворота и захлопнула их за мной.

Я снова стоял под звездами на пустынной площади, такой же одинокий, как и тогда, когда увидел ее впервые накануне. Фонтан, который только что, казалось, так весело сверкал в лунном свете, словно в нем резвились херувимы, продолжал журчать, но вся радость и счастье были погребены под его водами. Я решил навсегда повернуться спиной к вероломной Италии с ее безумными художниками, апельсинами и горничными, и в тот же час отправился в путь через ворота.

ГЛАВА IX

На страже верные горы стоят: «Кто бродит там по пустоши в утренний час Из иных краев, в ясный день?» И когда я смотрю вдаль на землю, Сердце мое смеется от радости. Радостные «виваты» я восклицаю; Паролем и боевым кличем будет: Австрия, за тебя!

Пейзаж вблизи и вдали я знаю; Птицы, ручьи и прекрасные леса Шлют мне свои приветы в воздухе; Дунай сверкает внизу; Шпиль собора Святого Стефана в синеве Кажется, тоже машет мне приветствием. Теплым до глубины души будет мое сердце, Австрия, за тебя!

Я стоял на вершине горы, откуда открывается первый вид на Австрию, и радостно махал шляпой в воздухе, распевая последний куплет, когда внезапно из леса позади меня донеслась прекрасная инструментальная музыка. Я быстро обернулся и увидел трех молодых парней в длинных синих плащах: один играл на гобое, другой на кларнете, а третий, в старой треугольной шляпе, на валторне. Они подыграли моей песне, отчего лес снова зазвенел. Я, недолго думая, достал свою скрипку и заиграл и запел от всей души. Затем один многозначительно взглянул на других; тот, что играл на валторне, перестал раздувать щеки и убрал инструмент от рта; наконец они все перестали играть и уставились на меня. Я тоже закончил свое выступление и в свою очередь уставился на них. «Мы полагали, — сказал наконец валторнист, — по длине сюртука господина, что он путешествующий англичанин, идущий пешком, чтобы полюбоваться красотами природы, и думали, что, может быть, заработаем немного на свои собственные путешествия. Но господин, кажется, сам музыкант». «Собственно говоря, сборщик податей, — вставил я, — и в настоящее время я прибыл прямо из Рима; но, поскольку прошло немало времени с тех пор, как я что-либо получал, я оплачивал свой путь скрипкой». «Нынче это не много стоит», — сказал валторнист, направляясь обратно в лес и начиная обмахиваться своей треуголкой у костра, который они там развели. «Духовые инструменты прибыльнее, — продолжал он. — Когда знатное семейство спокойно сидит за обедом, а мы неожиданно входим в их сводчатый вестибюль и все трое начинаем дуть изо всех сил, слуга обязательно прибежит к нам с деньгами или едой, лишь бы избавиться от шума. Но не хотите ли разделить нашу трапезу?»

Костер в лесу весело горел, утро было свежим; мы все сели на траву, и двое музыкантов сняли с огня котелок, в котором был кофе с молоком. Затем они достали хлеб из карманов своих плащей, и каждый макал его в котелок и пил по очереди с таким удовольствием, что было приятно на них смотреть. Но валторнист сказал: «Никогда не мог терпеть эту черную бурду», и, протянув мне огромный кусок хлеба с маслом, достал бутылку вина, из которой предложил мне глоток. Я сделал хороший глоток, но вынужден был поспешно поставить бутылку, скривившись, ибо оно было на вкус как «старый крыжовник». «Вино этой страны, — сказал валторнист, — но Италия, вероятно, испортила ваш немецкий вкус».

Затем он порылся в своей сумке и наконец извлек из всякого хлама старую, потрепанную карту страны, в углу которой все еще можно было разглядеть императора в королевских одеждах, со скипетром в правой руке и державой в левой. Эту карту он осторожно расстелил на земле; остальные подошли ближе, и они все вместе стали совещаться о своем маршруте.

«Каникулы почти закончились, — сказал один, — давайте свернем налево, как только покинем Линц, чтобы успеть в Прагу вовремя». «Честное слово! — воскликнул валторнист. — Кому вы собираетесь играть на этой дороге? Там никого, кроме лесорубов и угольщиков; никакой культуры или вкуса к искусству — ни одного места, где можно переночевать бесплатно!» «О, чепуха! — возразил другой. — Мне больше нравятся крестьяне; они знают, где жмет обувь, и не так придирчивы, если иногда возьмешь фальшивую ноту». «То есть у тебя нет чувства чести, — сказал валторнист. — Odi profanum vulgus et arceo, как говорится на латыни». «Ну, на дороге должны быть церкви, — вмешался третий, — мы можем остановиться у пасторов». «Нет, благодарю, — сказал валторнист, — они дают мало денег, зато читают длинные проповеди о глупости скитаний по миру, когда мы могли бы приобретать знания, и они становятся особенно красноречивы, когда чуют во мне будущего члена своего братства. Нет, нет, clericus clericum non decimat. Но к чему такая спешка? Господа профессора все еще в Карлсбаде и наверняка не будут придирчивы к точному дню». «Нет, distinguendum est inter et inter, — ответил другой, — quod licet Jovi, non licet bovi!»

Теперь я увидел, что это студенты из Праги, и проникся к ним большим уважением, особенно потому, что они говорили по-латыни как на родном языке. «Господин студент?» — спросил меня валторнист. Я скромно ответил, что всегда очень любил учиться, но у меня не было денег. «Это не имеет значения, — сказал валторнист, — у нас нет ни денег, ни богатых покровителей, но мы справляемся смекалкой. Aurora musis amica, что означает, в переводе: «Не трать слишком много времени на завтрак». Но когда полуденные колокола эхом разносятся от башни к башне и от горы к горе, а студенты высыпают из старой темной лекционной залы и с шумом разбредаются по улицам, мы направляемся в монастырь капуцинов, к отцу, который заведует трапезной, где обязательно найдется накрытый для нас стол, или, если не накрытый, то по крайней мере по порции на каждого, и мы принимаемся за еду, совершенствуясь в то же время в латыни. Так что видите, мы учимся прямо на ходу изо дня в день. А когда наконец наступают каникулы и все остальные разъезжаются по домам, в каретах или верхом, мы выходим на улицы и через городские ворота с инструментами под плащами, и весь мир перед нами».

Не могу сказать, как это вышло, но пока он говорил, мысль о том, что такие ученые люди так одиноки и покинуты в этом мире, тронула меня до глубины души. А потом я подумал о себе, о том, что я не намного лучше устроен, и слезы навернулись мне на глаза. Валторнист искоса взглянул на меня. «Я бы не дал и гроша, — продолжал он, — за путешествие с лошадьми, кофе, свежезастеленными постелями, ночными колпаками и рожками для обуви, заказанными заранее. В том-то и прелесть, что когда мы отправляемся рано утром, а перелетные птицы совершают свой полет высоко в небе над нами, мы не знаем, какой дымоход дымит для нас сегодня, и никогда не можем предвидеть, какая особая удача может выпасть нам до вечера». «Да, — сказал другой, — и куда бы мы ни пришли и ни достали свои инструменты, люди веселятся; а когда мы играем в полдень в вестибюле какого-нибудь большого загородного дома, горничные танцуют перед дверью, а их хозяева и хозяйки приоткрывают дверь гостиной, чтобы лучше слышать музыку, и звон тарелок и запах жаркого доносятся через щель, а барышни за столом чуть не сворачивают шеи, чтобы увидеть музыкантов снаружи». «Это правда! — воскликнул валторнист со сверкающими глазами. — Пусть кто хочет корпит над своими компендиумами, мы предпочитаем учиться по огромной книге с картинками, которую раскрывает перед нами милосердный Бог! Да, господин может мне поверить, мы делаем из себя правильных парней, которые знают, как проповедовать крестьянам с кафедры и бить по подушке так, что деревенщины внизу готовы лопнуть от унижения и назидания».

Слушая их разговоры, я стал настолько доволен и заинтересован, что мне самому захотелось стать студентом. Я мог бы слушать вечно, ибо люблю беседы ученых людей, от которых можно многому научиться. Но у нас не получилось настоящего, разумного разговора, ибо один из студентов был обеспокоен тем, что каникулы так скоро заканчиваются. Он собрал свой кларнет, установил ноты на коленях и начал разучивать трудный пассаж из мессы, которую должны были играть по возвращении в Прагу. Так он сидел, перебирал пальцами и играл, иногда так фальшиво, что это буквально резало уши, и нельзя было услышать собственного голоса.

Вдруг валторнист воскликнул своим басом: «Придумал!» — и его кулак опустился на карту перед ним. Другой на мгновение перестал практиковаться и с удивлением посмотрел на него. «Слушайте, — сказал валторнист, — недалеко от Вены есть замок, а в том замке есть привратник, и этот привратник — мой кузен! Дорогие сокурсники, это должна быть наша цель; мы должны засвидетельствовать свое почтение моему кузену, и он устроит наше дальнейшее путешествие». Когда я услышал это, я вскочил на ноги. «Разве он не играет на фаготе?» — крикнул я. «Разве он не высокий и прямой, с большим, выдающимся носом?» Валторнист кивнул, после чего я обнял его так восторженно, что его треугольная шляпа упала, и мы все немедленно решили сесть на почтовое судно по Дунаю до замка прекрасной графини.

Когда мы прибыли на пристань, все было готово к отплытию. Толстый хозяин, перед чьим трактиром судно простояло всю ночь, стоял широкий и веселый в дверях, которые он почти полностью заполнял, выкрикивая всякие шутки и прощальные речи, в то время как из каждого окна высовывалась девичья голова, кивая матросам, которые как раз заносили на борт последние тюки. Пожилой господин в сером пальто и черном шейном платке, который тоже ехал на лодке, стоял на берегу, очень серьезно разговаривая с худым молодым человеком в кожаных бриджах и щегольской алой куртке, сидевшим на великолепном каштановом коне. К моему большому удивлению, они, казалось, время от времени поглядывали в мою сторону и говорили обо мне. Наконец старый господин рассмеялся, а худой молодой человек щелкнул своим хлыстом и поскакал прочь через свежий утренний пейзаж, над которым парили жаворонки.

Тем временем студенты и я объединили наши ресурсы. Капитан рассмеялся и покачал головой, когда валторнист отсчитал ему деньги за проезд медяками, которые мы усердно искали по всем углам наших карманов. Я громко закричал, когда снова увидел перед собой Дунай; мы поспешно поднялись на борт, капитан дал сигнал, и мы заскользили в ярком утреннем солнечном свете мимо лугов и гор.

Птицы в лесах пели, и утренние колокола эхом отдавались вдалеке от деревень по обе стороны от нас, в то время как над головой время от времени слышались ясные трели жаворонков. На лодке канарейка в своей клетке трещала и щебетала в ответ так, что слушать ее было одно удовольствие.

Она принадлежала хорошенькой девушке, которая была на лодке вместе с нами. Она держала клетку рядом с собой, а под другой рукой у нее был небольшой узелок с бельем; она сидела одна, совсем тихо, с большим довольством глядя то на свои новые дорожные туфли, которые выглядывали из-под юбок, то вниз на воду, в то время как утреннее солнце светило на ее белый лоб, над которым волосы были аккуратно разделены пробором. Я заметил, что студенты хотели бы вступить с ней в вежливую беседу, ибо они постоянно проходили мимо нее, и валторнист, всякий раз, когда это делал, откашливался и поправлял сначала галстук, а затем свою треугольную шляпу. Но мужество покидало их, к тому же девушка опускала глаза, как только они приближались к ней.

Они, кроме того, казалось, испытывали особый трепет перед пожилым господином в сером пальто, который теперь сидел на другой стороне лодки и которого они принимали за священника. Он держал открытый бревиарий, в который читал, часто поднимая глаза, чтобы полюбоваться прекрасным пейзажем, в то время как золотые обрезы книги и яркие картинки святых, вложенные между ее страницами, ярко сияли в солнечном свете. Он также прекрасно осознавал, что происходит вокруг, и вскоре узнал птиц по их перьям, ибо вскоре обратился к одному из студентов на латыни, после чего все трое подошли к нему, сняли шляпы и ответили также на латыни.

Тем временем я уселся на носу лодки, где, в высшей степени довольный, болтал ногами над водой, глядя, пока лодка скользила вперед, а волны подо мной прыгали и пенились, постоянно в синюю даль, наблюдая, как башни и замки один за другим возникают из туманных глубин зелени, растут и растут на глазах, а затем отступают и исчезают позади нас. «Если бы у меня были крылья в этот момент!» — подумал я; и наконец в своем нетерпении я достал свою дорогую скрипку и сыграл все свои старейшие пьесы, которые выучил дома и в замке прекрасной дамы.

Вдруг кто-то сзади похлопал меня по плечу. Это был преподобный господин, который отложил свою книгу и некоторое время слушал меня. «Ага, — сказал он, смеясь, — ага, мой юный ludi magister забывает есть и пить!» После чего он велел мне убрать скрипку и перекусить с ним, а затем повел меня в приятную маленькую беседку, которую лодочники соорудили в центре лодки из молодых берез и елей. Он поставил под нее стол, и я, и студенты, и даже молодая девушка были приглашены сесть вокруг него на бочонки и тюки.

Преподобный господин теперь достал холодное мясо и хлеб с маслом, которые были тщательно завернуты в бумагу, и вынул из футляра несколько бутылок вина и серебряный кубок, позолоченный внутри, который он наполнил, сначала попробовал сам, затем понюхал, попробовал снова и, наконец, предложил каждому из нас по очереди. Студенты сидели прямо на своих бочонках и лишь слегка пригубили, так велик был их трепет. Девушка тоже лишь окунула свой маленький клювик в кубок, застенчиво поглядывая сначала на меня, а потом на студентов; но чем чаще она смотрела на нас, тем смелее становилась.

Наконец она сообщила преподобному господину, что впервые покидает дом, чтобы поступить на службу в некий замок, и когда она заговорила, я покраснел до корней волос, ибо замок, который она упомянула, был замком прекрасной дамы. «Значит, она моя будущая горничная!» — подумал я, глядя на нее и чувствуя, что у меня почти кружится голова. «Скоро в замке будет большая свадьба», — сказал его преподобие. «Да, — ответила девушка, которая хотела бы узнать больше об этом деле, — говорят, это старая тайная привязанность, но графиню никак не могли уговорить дать свое согласие». Его преподобие ответил лишь «хм! хм!», наполняя свой кубок и попивая из него с задумчивым видом. Я подался вперед, опираясь обоими локтями на стол, чтобы не пропустить ни слова из разговора. Его преподобие заметил это. «Позвольте сказать вам, — начал он снова, — что обе графини послали меня выяснить, не находится ли жених здесь, в округе. Дама писала из Рима, что он уехал оттуда некоторое время назад». Когда он заговорил о даме в Риме, я снова покраснел. «Ваше преподобие знакомы с женихом?» — спросил я в замешательстве. «Нет, — ответил старый господин, — но говорят, что он веселая птичка». «О да, — сказал я поспешно, — птичка, которая улетает, как только может, из каждой клетки и поет весело, когда обретает свободу». «И бродит по чужим странам, — продолжал старый господин невозмутимо, — ходит повсюду ночью и спит на порогах домов днем». Это крайне раздосадовало меня. «Преподобный сэр, — воскликнул я с некоторым жаром, — вас ложно информировали. Жених — стройный, моральный, многообещающий юноша, который жил в роскоши в старом замке в Италии и общался исключительно с графинями, знаменитыми художниками и горничными, который прекрасно знает, как распоряжаться своими деньгами, если бы они у него были, который...» «Полно, полно, я и не подозревал, что вы так хорошо его знаете», — прервал меня здесь священник, смеясь так сердечно, что он стал совсем багровым, а слезы покатились по его щекам. «Но я слышала, — вмешалась девушка, — что жених — статный, очень богатый господин». «Боже мой, да, да, конечно! Путаница становится все хуже!» — воскликнул его преподобие, смеясь так, что это вызвало у него приступ кашля. Когда он немного пришел в себя, он поднял свой кубок и воскликнул: «За новобрачных!» Я не знал, что и думать о преподобном господине и его разговорах, и мне было стыдно из-за моих приключений в Риме рассказывать ему здесь, перед всеми этими людьми, что я сам и есть тот самый пропавший трижды счастливый жених.

Кубок продолжал переходить из рук в руки; у преподобного господина находилось доброе слово для каждого, так что все полюбили его, и наконец вся компания весело заболтала. Студенты становились все более разговорчивыми, рассказывая о своих приключениях в горах, и наконец достали свои инструменты и весело заиграли. Прохладный ветерок с воды вздыхал в листве беседки, послеполуденное солнце золотило леса и долины, которые пролетали мимо нас, в то время как берега отзывались эхом звуков валторны. И когда преподобный господин, воодушевленный музыкой, становился все более добродушным и рассказывал нам истории своей юности, как в каникулы он тоже бродил по холмам и долам, и часто был голоден и жаждал, но всегда счастлив, и как, по сути, вся жизнь студента, с первого дня в узкой, сухой лекционной зале до последнего, — это одни длинные каникулы, тогда студенты выпили все вокруг еще раз и затянули песню, которая отозвалась эхом среди далеких гор

«Птицы на юг совершают Свой ежегодный воздушный полет, И бродячие парни машут Своими кепками в утреннем свете; Мы, студенты, так идем, И когда ворота близки, Наши трубы будут звучать В знак прощания. Долгое прощание мы говорим тебе, О Прага, ибо мы должны покинуть тебя, Et habeat bonam pacem, Qui sedet post fornacem!»

«Когда мы идем через города Ночью, окна сияют, За их занавесками показывая Множество прекрасных девиц. Мы играем у многих ворот, И когда наши горла пересохли, Мы зовем хозяина, и тотчас Он угощает нас щедро; И над пенящимся кубком Мы отдыхаем немного от странствий. Venit ex sua domo— Beatus ille homo!»

«Когда мы бродим по лесу Холодный Борей свистит пронзительно, Вот тогда наша нужда самая острая; Промокшие на равнине и холме, Наши плащи рвет ветер, Наши туфли изношены и стары, Все еще играя, мы идем вперед, Несмотря на дождь и холод. Beatus ille homo Qui sedet in sua domo Et sedet post fornacem, Et habeat bonam pacem!»