«Немецкая классика XIX и XX веков, том 5»

Я, капитан и девушка, хотя мы не понимали латыни, весело подпевали последним строкам каждого куплета; но я был веселее всех, ибо мельком увидел вдалеке свою таможню, и вскоре после этого замок засиял среди деревьев в свете заходящего солнца.

ГЛАВА X

Лодка коснулась берега, и мы все покинули ее как можно быстрее и разбрелись по лугам, как птицы, внезапно выпущенные из клетки. Преподобный господин поспешно попрощался с нами и зашагал в сторону замка. Студенты направились в уединенную лощину, где могли отряхнуть свои плащи, умыться в ручье и побрить друг друга. Новая горничная со своей канарейкой и узелком отправилась в трактир, хозяйку которого я рекомендовал ей как отличного человека, и где она хотела сменить платье, прежде чем представиться в замке. Что касается меня — прекрасный вечер сиял прямо в моем сердце, и как только все остальные исчезли, я не терял ни минуты, а побежал прямо в сад замка.

Моя таможня, мимо которой я должен был пройти, стояла на старом месте, высокие деревья в саду замка все еще шумели над ней, и овсянка, которая всегда пела на закате в каштане перед окном, пела снова, как будто ничего в мире не произошло с тех пор, как я слышал ее в последний раз. Окно таможни было открыто; я подбежал к нему с восторгом и заглянул внутрь. Там никого не было, но часы в углу тикали, письменный стол стоял у окна, а длинная трубка в углу — как и прежде. Я не смог устоять перед искушением залезть в окно и сесть за письменный стол перед большой бухгалтерской книгой. Снова солнечный свет золотисто-зеленым потоком лился сквозь ветви каштана на цифры в открытой книге, снова пчелы жужжали, влетая и вылетая из окна, и снова радостная песня овсянки звучала с дерева снаружи. Вдруг дверь спальни открылась, и высокий старый сборщик податей в моем халате в горошек вошел! Он замер на пороге, увидев меня так неожиданно, быстро снял очки с носа и сердито посмотрел на меня. Немало встревоженный, я вскочил и, не говоря ни слова, выбежал за дверь и через маленький сад, где чуть не споткнулся о проклятые картофельные лозы, которые старый сборщик податей посадил, очевидно, по совету привратника, вместо моих цветов. Я слышал, как он, выйдя из двери, бранился мне вслед, но я уже взобрался на садовую стену и с колотящимся сердцем смотрел через нее в сад замка.

Ах, как птицы порхали, щебетали и пели! Лужайки и дорожки были пустынны, но золоченые верхушки деревьев кивали мне в приветствии на вечернем ветру, и с одной стороны, сквозь массы темно-зеленой листвы, блестел Дунай.

Вдруг я услышал, как из глубины сада поют —

«Когда тоскующее сердце успокаивается Как во сне, лес вздыхает, Отвечая слушающей земле, Рассказывает мысли, которыми был полон, Дни давно минувшие, успокаивающая печаль — Из Прошлого они заимствуют свет, И сердце нежно трепещет».

Голос и песня были странно знакомы, как будто я слышал их где-то во сне. Я размышлял снова и снова и наконец радостно воскликнул: «Это герр Гвидо!», быстро спрыгнув в сад. Это была та самая песня, которую он пел на балконе итальянского трактира в тот летний вечер, когда я видел его в последний раз.

Он продолжал петь, пока я прыгал через клумбы и живые изгороди навстречу певцу. Но когда я выбрался из-за последних кустов роз, я внезапно замер, как заколдованный. Ибо на зеленой поляне у маленького озера с лебедями, ясно освещенная в румяном вечернем свете, на каменной скамье сидела прекрасная дама в красивом платье, с венком из красных и белых роз на темно-каштановых волосах и опущенными глазами, чертя линии на дерне своим хлыстом, точно так же, как она сидела в лодке, когда я был вынужден петь ей песню о прекрасной даме. Напротив нее сидела другая молодая дама с каштановыми кудрями, спускавшимися на пухлую белую шею, которая была повернута ко мне; она пела под гитару, в то время как лебеди скользили широкими кругами по спокойной воде. Вдруг прекрасная дама подняла глаза и вскрикнула, заметив меня. Другая дама обернулась ко мне так быстро, что ее каштановые кудри упали ей на глаза, и, увидев меня, она разразилась неумеренным смехом, вскочила со скамьи и трижды хлопнула в ладоши. После чего толпа маленьких девочек в белых коротких юбках с красными и зелеными поясами выбежала из-за кустов роз, так что я не мог себе представить, где они все прятались. У них в руках были длинные гирлянды из цветов, и они быстро образовали круг вокруг меня, танцуя и распевая —

«С лентами яркими синих фиалок Мы приносим тебе свадебный венок; Мы ведем тебя в веселый танец, И свадебные песни мы поем тебе. Ленты яркие синих фиалок, Свадебный венок мы приносим тебе».

Это было из «Вольного стрелка». Я узнал некоторых маленьких певиц; это были девочки из деревни. Я ущипнул их за щеки и попытался вырваться из круга, но озорные малышки не выпускали меня. Я не знал, что и думать обо всем этом, и стоял там совершенно ошеломленный.

Вдруг из кустарника появился молодой человек в охотничьем костюме. Едва я мог поверить своим глазам — это был веселый герр Лионардо! Маленькие девочки теперь разомкнули круг и стояли как завороженные на одной ноге, с другой вытянутой, держа гирлянды из цветов высоко над головами обеими руками. Герр Лионардо взял за руку прекрасную даму, которая встала и лишь изредка поглядывала на меня, и, подведя ее ко мне, сказал —

«Любовь — в этом философы единодушны — одно из самых мужественных качеств человеческого сердца; она разбивает огненным взглядом барьеры ранга и положения, мир слишком тесен для нее, вечность слишком коротка. Это, так сказать, поэтическая мантия, в которую каждый мечтатель кутается однажды в этом холодном мире для путешествия в Аркадию. И чем дальше два разлученных влюбленных бродят друг от друга, тем прекраснее и богаче складки мантии, тем удивительнее и чудеснее ее протяженность, когда она тянется за ними, так что действительно нельзя далеко уехать, не наступив на пару таких шлейфов. О любезный герр сборщик податей и жених! хотя, закутанный в эту мантию, вы достигли берегов Тибра, маленькие ручки вашей нынешней невесты крепко держали вас за самый конец шлейфа, и, как бы вы ни скрипели и ни злились, вам пришлось вернуться под магическое влияние ее прекрасных глаз. А раз это так, вы, двое милых, глупых людей, закутайтесь оба в эту благословенную мантию, забудьте обо всем остальном мире, любите, как горлицы, и будьте счастливы!»

Едва герр Лионардо закончил свою речь, как другая молодая дама, которая пела песню, подошла ко мне, увенчала меня венком из свежего мирта, и, пока она поправляла его, приблизившись лицом к моему, лукаво запела —

«И потому я венчаю тебя, И потому люблю тебя так, Что ты часто волновал меня Музыкой своего смычка».

Когда она отступила на шаг или два, «Помнишь разбойников, которые стряхнули тебя с дерева ночью?» — сказала она, делая реверанс и бросая на меня такой лукавый взгляд, что мое сердце заплясало внутри. Затем, не дожидаясь ответа, она обошла вокруг меня. «Действительно, точно такой же, без всяких итальянских жеманств! Но нет! посмотрите, посмотрите на его толстые карманы!» — воскликнула она внезапно прекрасной даме. «Скрипка, белье, бритва, саквояж — все набито вместе!» Она крутила меня во все стороны, пока говорила, и едва могла сказать что-то еще от смеха. Тем временем прекрасная дама молчала и едва могла поднять глаза от стыда и смущения. Мне показалось, что в глубине души она была раздосадована всеми этими шутками. Наконец ее глаза наполнились слезами, и она спрятала лицо на груди другой дамы, которая сначала посмотрела на нее с удивлением, а затем нежно заключила ее в свои объятия.

Я стоял там как во сне. Чем дольше я смотрел на незнакомую даму, тем яснее узнавал ее; это была, по правде говоря, не кто иная, как — молодой художник, герр Гвидо!

Я не знал, что сказать, и уже собирался спросить ее, когда герр Лионардо подошел к ней и заговорил вполголоса. «Он еще не знает?» — услышал я его вопрос. Она покачала головой. Он на мгновение задумался, а затем сказал вслух: «Нет, нет, ему нужно немедленно все рассказать, иначе будет всякого рода новая болтовня и путаница».

«Герр сборщик податей, — сказал он, поворачиваясь ко мне, — у нас сейчас мало времени, но сделайте одолжение, исчерпайте свой запас удивления и изумления как можно скорее, чтобы вы в дальнейшем, своими вопросами, удивлениями и покачиваниями головой среди здешних людей, не оживили старые истории и не дали повода для новых слухов и подозрений». Сказав это, он отвел меня в сторону в кустарник, в то время как фрейлейн Гвидо делала пассы в воздухе хлыстом прекрасной дамы и трясла всеми своими кудрями, закрывавшими глаза, что не помешало мне увидеть, что она сильно покраснела.

«Ну что ж, — сказал герр Лионардо, — фрейлейн Флора, которая пытается выглядеть так, будто она ничего не знает и не слышала обо всем этом деле, в спешке обменялась сердцами с кем-то. После чего появляется кто-то другой и с трубным гласом и барабанным боем предлагает ей свое сердце и желает получить ее в ответ. Но ее сердце уже отдано кому-то, и чье-то сердце находится в ее владении, и этот кто-то не хочет ни забирать свое сердце назад, ни отдавать ее. Весь мир восклицает — но разве вы никогда не читали никаких романов?» Я покачал головой. «Ну, во всяком случае, вы приняли участие в одном. Вкратце, была такая путаница с сердцами, что кто-то — то есть я — должен был взять дело в свои руки. Я вскочил на лошадь одной теплой летней ночью, посадил фрейлейн Флору в образе художника Гвидо на другую и поскакал на юг, чтобы спрятать ее в одном из моих уединенных замков в Италии, пока вся суматоха вокруг сердец не уляжется. Но по пути нас выследили, и с балкона итальянского трактира, перед которым вы несли, крепко уснув, такую замечательную вахту, Флора внезапно увидела нашего преследователя». «Значит, кривой синьор...» «Был шпионом. Поэтому мы тайно ушли в леса и оставили вас путешествовать почтой в одиночку по нашему заранее намеченному маршруту. Это сбило с толку нашего преследователя, а также моих людей в горном замке; они ежечасно ожидали переодетую Флору и с большим рвением, чем проницательностью, приняли вас за фрейлейн. Даже здесь, в замке, думали, что Флора в горах; они спрашивали о ней, они писали ей — разве вы не получили записку?» В одно мгновение я достал записку из кармана: «Это письмо, значит...?» «Адресовано мне», — сказала фрейлейн Флора, которая до этого момента, казалось, не обращала никакого внимания на наш разговор. Она выхватила у меня записку, прочла ее и спрятала за пазуху. «А теперь, — сказал герр Лионардо, — мы должны спешить в замок, где нас все ждут. В заключение, как само собой разумеется и как подобает каждому благовоспитанному роману — открытие, раскаяние, примирение; но мы все снова счастливы вместе, и свадьба состоится послезавтра!»

Едва он закончил, как в кустарнике внезапно раздался оглушительный шум барабанов и труб, рожков и кларнетов; время от времени гремели выстрелы, раздавались громкие приветственные возгласы, маленькие девочки снова пустились в пляс, а из кустов показались головы, словно они выросли из-под земли. Я бегал и прыгал в этой суматохе, но, когда начало смеркаться, я лишь постепенно стал узнавать лица. Старый садовник бил в барабан, пражские студенты в своих плащах вовсю играли, а среди них Портье неистово дул в свой фагот. Когда я внезапно заметил его, то подбежал и с восторгом обнял, из-за чего он сбился с ритма. «Честное слово, если он отправится на край света, то все равно останется гусем!» — сказал он студентам и в ярости продолжил дуть в свой фагот.

Тем временем прекрасная Дама тайком ускользнула от шума и суеты и, словно испуганная лань, убежала в самую глубь сада.

Я вовремя заметил ее и поспешил следом. Музыканты в своем усердии нас не заметили; спустя некоторое время они решили, что мы ушли в замок, и весь оркестр двинулся в том направлении.

Мы же почти одновременно достигли летнего домика на краю сада, откуда через открытое окно открывался вид на широкую глубокую долину. Солнце уже давно село за горы, в теплых угасающих сумерках мерцала розовая дымка, сквозь которую рокот Дуная становился все отчетливее, по мере того как воздух становился тише. Я долго смотрел на прекрасную графиню, которая стояла передо мной, разгоряченная бегом, так близко, что я почти слышал биение ее сердца. Теперь, когда я остался с ней наедине, я не мог вымолвить ни слова — так велик был мой трепет перед ней. Наконец я набрался храбрости и сжал в своей руке одну из ее маленьких белых ручек — и в тот же миг ее голова оказалась у меня на груди, а мои руки обняли ее.

В одно мгновение она высвободилась и повернулась к окну, чтобы охладить пылающие щеки в вечернем воздухе. «Ах, — воскликнул я, — мое сердце готово разорваться, но все это кажется мне сном!» «И мне тоже, — сказала прекрасная Дама. — Когда прошлым летом, — продолжала она немного погодя, — я вернулась с графиней из Рима, где мы, к счастью, нашли фрейлейн Флору и привезли ее с собой, но не смогли ничего узнать о вас ни там, ни здесь, я и подумать не могла, что все это произойдет. Только сегодня в полдень Джоки, этот добрый, бойкий малый, прибежал запыхавшись во двор и принес весть, что вы прибыли на почтовом судне». Затем она тихо рассмеялась про себя. «Помните, — сказала она, — тот раз, когда я вышла на балкон? Был точно такой же вечер, и в саду играла музыка». «И он действительно умер?» — поспешно спросил я. «Кого вы имеете в виду?» — ответила Дама, с удивлением глядя на меня. «Мужа вашей светлости, — сказал я, — который был с вами на балконе». Она вспыхнула до корней волос. «Какие странные фантазии у вас в голове! — воскликнула она. — Это был сын графини, который только что вернулся из путешествия, а так как это был мой день рождения, он вывел меня на балкон, чтобы я тоже могла разделить эти приветствия. Неужели вы поэтому убежали?» «Боже мой, да!» — воскликнул я, ударив себя рукой по лбу. Она покачала головой и весело рассмеялась.

Я был так счастлив рядом с ней, пока она так доверительно болтала, что мог бы сидеть и слушать до самого утра. Я нашел в кармане горсть миндаля, который привез с собой из Италии. Она взяла немного, и мы сидели, щелкали его и смотрели на тихую местность. «Видите ту маленькую белую виллу, — сказала она через некоторое время, — мерцающую там в лунном свете? Граф подарил ее нам вместе с садом и виноградником; там мы и будем жить. Он давно понял, что мы неравнодушны друг к другу, и он очень любит вас, ведь если бы вы не были с ними, когда он бежал с фрейлейн Флорой, их обоих поймали бы раньше, чем графиня примирилась с ним, и все было бы испорчено». «Боже мой! Прекраснейшая, милейшая графиня, — воскликнул я, — у меня голова идет кругом от всех этих неожиданных и удивительных известий; вы говорите о господине Лионардо?» «Да, да, — ответила она, — именно так он называл себя в Италии; ему принадлежит все то поместье, и он собирается жениться на дочери нашей графини, прекрасной Флоре. Но почему вы называете меня графиней?» Я уставился на нее. «Я не графиня, — продолжала она. — Наша графиня взяла меня в замок и воспитала под своим присмотром, когда мой дядя, Портье, привез меня сюда бедной маленькой сиротой».

Ах, какой камень свалился с моего сердца при этих словах! «Да благословит Бог Портье, — сказал я в экстазе, — за то, что он наш дядя! Я всегда был очень высокого мнения о нем». «И он был бы очень доволен вами, — ответила она, — если бы вы только вели себя с большим достоинством, как он выражается. Вы должны одеваться элегантнее». «О, — воскликнул я, очарованный, — английский фрак, соломенная шляпа, длинные брюки и шпоры! И как только мы поженимся, мы отправимся в путешествие в Италию — в Рим, где играют прекрасные фонтаны, и возьмем с собой пражских студентов и Портье!» Она тихо улыбнулась и бросила на меня счастливый взгляд, в то время как музыка отдавалась эхом вдалеке, над садом в тихой ночи взлетали ракеты, Дунай продолжал рокотать, и все, все было восхитительно!

АДАЛЬБЕРТ ФОН ШАМИССО

* * * * *

ЗАМОК БОНКУР[37] (1827) Я грезю о днях своего детства И трясу своей серебряной головой. О, как вы преследуете мой разум, видения, Которые, как я думал, забыты и мертвы!

Из лесной тени поднимается Замок, такой высокий и величественный; Хорошо знаю я зубчатые стены, башни, Арочный каменный мост и ворота.

Львы смотрят вниз с герба На меня знакомыми лицами; Я приветствую старых друзей моего отрочества И спешу через пространство двора.

Там лежит Сфинкс у фонтана; Мерцает листва смоковницы; Именно там, за теми окнами, Я увидел свой первый сон.

Я ступаю по нефу часовни И ищу могилы моих предков — Вот они! А там на столбах Висят старые доспехи и мечи.

Я еще не могу прочесть надпись; Завеса окутала мой взор, Хотя сквозь расписные окна Ярко сияет солнечный луч. Так сияет, о зал моих предков, Твой образ, столь яркий в моем сознании, Исчезнувший ныне с земли, плуг Не оставил от тебя и следа.

Будь плодородна, любимая почва, я благословлю тебя, Пока тоска омрачает мой лоб; Трижды благословлю я того, кто Может направить плуг по твоей груди.

Но я встану, встану и буду действовать; Возьму лиру в свои руки; По широкой, широкой земле буду странствовать И петь из края в край.

[Иллюстрация: АДАЛЬБЕРТ ФОН ШАМИССО]

* * * * *

НЕВЕСТА ЛЬВА[38] Украшенная миртом и в подвенечном наряде, Приходит прекрасная дочь смотрителя, цветущая, как май. Она входит в клетку льва; он лежит Спокойно и тихо у ее ног и смотрит ей в глаза.

Ужасный зверь, которого люди боятся, Лежит мирно и кротко у ног девушки, В то время как она, в своей нежной прелести, Гладит его по голове, а слезы пятнают ее лицо.

«В былые дни мы были верными товарищами; Как брат и сестра, мы играли, я и ты. Наша любовь была неизменна в радости и в горе — Но увы, те дни никогда не вернутся!»

«Ты научился гордо вскидывать свою великолепную голову И рычать, вскидывая ее, как грозное предостережение; Я выросла из ребенка в женщину — видишь, Я больше не могу быть беззаботным дитятей».

«О, если бы те дни никогда не кончались, Мой великолепный сильный товарищ, мой благородный старый друг! Но скоро я должна уйти, так решили мои родители, Прочь с чужаком — я больше не свободна».

«Мужчина увидел меня и счел меня прекрасной; Он попросил моей руки — и венок в моих волосах! Дорогой верный старый товарищ, мое девичество мертво; И мой взор затуманен слезами, что я пролила».

«Ты понимаешь, что я имею в виду? Ах, твой взгляд — это знак! Я приняла решение, и тебе не нужно горевать. Но вон идет тот, кто должен увести меня — Так что я дам последний поцелуй моему товарищу сегодня!»

Когда она с неохотой прощалась в последний раз, Огромное тело так дрожало, что даже прутья качались; Но когда, приближаясь, он увидел чужого человека, Внезапная тревога охватила сердце невесты.

Лев стоит на страже у двери клетки — Он бьет хвостом, он рычит от ярости. Угрозами, мольбами она просит его прекратить, Но тщетно — в своей мощи он не дает ей выйти.

Снаружи смятение и крики отчаяния. «Принесите ружье!» — кричит жених, — «наша единственная надежда там! Я вырву ее из его ужасных когтей...» Но лев бросает ему вызов с окровавленной пастью.

Девушка делает последний неистовый рывок к двери — Но зверь, кажется, больше не помнит о своей былой любви; Милое стройное тело падает под его мощью, Все в крови и бездыханное, жалкое зрелище.

Затем, словно он хорошо знал, какое преступление совершил, Он бросается рядом с ней, ни о чем не заботясь; Он лежит, не обращая внимания на то, какие опасности остаются, Пока мстительная пуля не пронзает его мозг.

* * * * *

ЛЮБОВЬ И ЖИЗНЬ ЖЕНЩИНЫ[39] (1830) 1

С тех пор как мои глаза увидели его, Я словно ослепла; Куда бы они ни блуждали, Они видят только его. Вокруг меня сияет его образ, В бодрствующем сне; Поднимаясь из темноты, Он светит ярче.

Все уныло и мрачно, Что лежит вокруг меня; Теперь забавы моей сестры Я больше не ценю; Лучше бы я плакала одна В своей комнате; С тех пор как мои глаза увидели его, Я, кажется, ослепла.

2

Он, лучший из всех, благороднейший, О, как нежен! О, как добр! Сладкие губы, яркие глаза, Стойкое мужество, ясный ум.

Как в вышине, в небесной лазури, Ярко и великолепно сияет та звезда, Так он сияет в моем небе, Ярко и великолепно, высоко и далеко.

Странствуй, странствуй, куда хочешь, Я буду смотреть только на твой луч; Со смирением созерцать его, В печальном, но блаженном сне.

Не слышишь ли ты, как я молю о твоем блаженстве С безмолвным красноречием молитвы? Знай же меня теперь, смиренную деву, Звезда гордого величия!

Пусть твой выбор будет осчастливлен Только самой достойной! И я призову тысячу благословений На ее возвышенный трон.

Тогда я буду плакать слезами радости; Счастлива, счастлива тогда моя доля! Если мое сердце разорвется, Разбейся, о сердце — это неважно!

3

Правда ли это? О, я не могу в это поверить; Сон пленяет мои чувства; О, неужели он сделал меня такой счастливой И возвысил меня так над всеми?

Мне кажется, будто он сказал: «Я твой, всегда верный и преданный!» Мне кажется — о, я все еще сплю — Это не может, не может быть правдой!

О, я хотела бы, покачиваясь на его груди, Лежать в сне вечности; Эта смерть была бы поистине самой блаженной, Умереть в восторге слез.

4

Помогите мне, сестры, Любезно украсить меня, Меня, о счастливицу, помогите мне этим утром! Пусть легкий палец Сплетет сладкого мирта Цветущую гирлянду, чтобы украсить мой лоб!

Как на груди Моего любимого, Окутанная блаженством довольства, я лежала, Он, с нежной тоской, Волнующей его сердце, Всегда нетерпеливо вздыхал о сегодняшнем дне.

Помогите мне, сестры, Помогите мне изгнать Глупые тревоги, робкие и застенчивые, Чтобы я со сверкающим Глазом могла принять его, Его, яркий источник восторга и радости.

Вижу ли я тебя, Тебя, мой любимый, Проливаешь ли ты, о солнце, свой луч на меня? Позволь мне благоговейно, Позволь мне со смирением Преклонить колено перед моим господином и повелителем!

Разбросайте, прекрасные сестры, Цветы перед ним, Бросайте бутоны роз вокруг у его ног! Радостно покидая Теперь ваш яркий круг, Я с грустью приветствую вас, милые сестры.

5

Дорогой друг, ты смотришь На меня с удивлением, Ты удивляешься, почему Слезы наполняют мои глаза? Пусть росистые жемчужины Появятся как редкие драгоценности, Дрожащие, яркие от радости, В своей хрустальной сфере.

С каким тревожным восторгом Раздувается моя грудь! О, если бы у меня был язык, Чтобы рассказать, что я чувствую! Подойди и спрячь свое лицо, любовь моя, Здесь, на моей груди, Я прошепчу тебе на ухо, Почему я так благословенна.

Теперь ты знаешь слезы, Которые признались в моей радости, Ты не увидишь их, Ты, мой самый дорогой, лучший; Задержись на моей груди, Почувствуй ее пульсирующий прилив; Позволь мне прижать тебя крепко, Крепко, к своей стороне!

Здесь может стоять колыбель, Рядом с моим ложем, Где она может в тишине Скрыть мое сладкое видение; Скоро наступит утро, Когда мой сон проснется, И твой улыбающийся образ Оживет.

6

На моем сердце и на моей груди, Ты радость всех радостей, мой самый сладкий, лучший! Блаженство, ты есть любовь; о любовь, ты есть блаженство — Я сказала это и скрепляю здесь поцелуем. Я думала, что мое счастье не может быть больше, Но теперь я счастлива, о, действительно счастлива! Только та, кто прижала к своей груди Младенца, пьющего жизнь у ее груди; Только мать может знать радости Любви и настоящего счастья здесь, внизу. Как я жалею мужчину, чья грудь не открывает Таких радостей, какие чувствует мать! Ты смотришь на меня с улыбкой на челе, Ты, дорогой, дорогой маленький ангел, ты! На моем сердце и на моей груди, Ты радость всех радостей, мой самый сладкий, лучший!

7

Ах, ты нанес свою первую рану сейчас! Но о! как глубоко! Жестокосердный, жестокий человек, теперь ты спишь Долгим, долгим сном смерти.

Я смотрю на пустоту в безмолвной скорби, Мир уныл; Я жила и любила, но теперь зеленый лист Жизни увял.

Я удалюсь в глубину своей души, Завеса упадет; Я буду жить с тобой и моим прошлым счастьем, О ты, мое все!

[Иллюстрация: Разрешение Франца Ханфштенгля, Нью-Йорк МОРИЦ ФОН ШВИНД СВАДЕБНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ]

* * * * *

ЖЕНЩИНЫ ВЕЙНСБЕРГА[40] (1831) Добрый король Конрад со всей своей армией лежал Перед городом Вейнсберг много долгих дней; Гвельф наконец был побежден, но город все еще держался; Смелые и бесстрашные горожане сражались с мужеством.

Но потом пришел голод, голод! Это был тяжкий гость; Они пошли просить о милости, но гнев встретил их просьбу. «Из-за вас многие достойные рыцари грызли пыль, И если вы откроете свои ворота, меч воздаст вам!»

Тогда пришли женщины, моля: «Пусть будет так, как ты сказал, Но дай нам, женщинам, пощаду, ибо мы не пролили крови!» При виде этих несчастных гнев героя угас, И мягкое сострадание вошло и возобладало в его сердце.

«Женщины будут помилованы, и каждая из них унесет с собой Столько, сколько сможет унести своего самого ценного имущества; Женщины со своей ношей беспрепятственно уйдут, Таков наш королевский суд — мы клянемся, что так и будет!»

На рассвете следующего утра, еще до того, как восток посветлел, Солдаты увидели приближающееся странное и чудесное зрелище; Ворота медленно распахнулись, и из побежденного города Вышла длинная процессия обремененных женщин;

Ибо каждая несла на своих плечах своего мужа — Это было самое ценное из всего ее домашнего скарба. «Мы остановим этих коварных женщин!» — закричали все в один голос; Канцлер закричал: «Это было не то, что мы имели в виду!»

Но когда они рассказали королю Конраду, добрый король громко рассмеялся; «Если это было не то, что мы имели в виду, они сделали это так», — поклялся он, «Обещание есть обещание, наше верное слово было залогом; Оно остается в силе, и никакой лорд-канцлер не может придираться или увиливать».

Так королевский герб остался свободным от пятен и позора! История дошла до нас из дней, ныне наполовину забытых; Это случилось в тысяча сто сороковом году, как я слышал, Цвет немецких князей считал позором нарушить свое слово.

* * * * *

РАСПЯТИЕ[41] (1830) В безнадежном созерцании своей работы Мастер стоял, с нахмуренным лбом, Где, казалось, таились стыд и самопрезрение.

Со всем своим искусством и знанием он теперь Изобразил там образ страдающего Спасителя — Однако не мог наделить мрамор жизнью.

Он не мог заставить его жить, несмотря на все свои старания — То, что не есть плоть, не знает, как страдать от боли; Холодный камень не может нести ничего, кроме холодного подобия камня.

Хотя он и обрел красоту и должные пропорции, Следы резца никогда не исчезнут, И природа не проснется, как бы ни молил он:

«Ах, не отворачивайся от меня, Природа! Ты, самая дорогая, Я жажду вознести тебя на невообразимую высоту — Но ты нема... здесь жалкий неумеха!»

Тогда вошел верный неофит, Который с благоговением смотрел на искусство мастера И стоял рядом с ним, раскрасневшись от нового восторга.

Той же музе было отдано его юное сердце, Тот же поиск красоты наполнял его дни — И все же его душа должна была страдать от бесконечных неудач.

Мастер сказал ему: «В твоей похвале — презрение! Если этот тупой, мертвый камень может наполнить твой разум, Значит, ты обратил свое лицо к смерти, а не к жизни!»

Тогда смело заговорил юноша: «Я буду восхищаться! Пусть твой Христос готовится к покою смерти, Столь странно безмолвный и столь странно тихий,

Все же я смотрю на великое, великое творение, И жажду сравняться с чудом, которое вижу; Я вижу то, что есть, а ты — то, что должно быть там».

Мастер молча смотрел на него, На его юношескую силу, на его конечности, такие прямые и тонкие, И посчитал, что нет модели лучше, чем он.

«Ты находишь меня добычей злобного отчаяния — Как получить из безжизненного мрамора жизнь и боль? Здесь природа подводит, чьи секреты иначе мои.

Искать помощи наемника было бы тщетно; И если бы я искал твоей, хотя ты и разделяешь мои цели, Ничего, кроме холодного отказа, я бы не получил».

«Нет, — сказал юноша, — во имя искусства и Бога, Я бы трудился неустанно, бесстрашно, Все, что требует от меня твоя трансцендентная нужда».

Он сказал и сразу же обнажил свою красоту, Показав прекрасный цветок своей юношеской грации В священной тени охраняемой мастерской.

Очарованный, мастер смотрел и не мог прогнать Мысль, которая незваной возникла в его уме — Если бы боль могла прочертить свои линии на этой форме!

«Если я хочу найти ту помощь, которую ты предлагаешь, Тебя тоже должен поднять крест над землей...» Охотно юноша подчинился своим грациозным телом.

Сначала скульптор крепко связал свою добычу веревками, Затем принес молоток и пронзающие гвозди — Мученическая смерть должна завершить предначертанный круг!

Первый острый гвоздь прошел насквозь, и жалобные стоны Вырвались у юноши, но сострадание не проснулось; Алчный глаз приветствует вид страдания.

С беспокойной поспешностью, удвоенной, удар за ударом, Он достиг кровоточащей модели, которую искал. Спокойно он принялся за работу; он не произнес ни слова.

Отвратительная радость отразилась на его чертах — Ибо природа теперь научила каждому оттенку мучительного горя На умирающей прекрасной форме.

Непрестанно работали его руки, сверху, снизу; Его сердце было мертво ко всему человеческому чувству — Но в мраморе... жизнь начала проявляться!

Склонил ли страдалец голову в молитве, Или в отчаянной муке скрежетал зубами, Все еще летали пальцы скульптора.

Бледная, истощенная жертва, близкая к смерти, Когда ночь заканчивает третий долгий день агонии, Бормочет своим последним слабым дыханием,

«Боже мой, Боже мой, почему Ты оставил меня?» Глаза, наполовину поднятые, опускаются, корчи прекращаются, Ужасное преступление достигло своего предела — и смотрите,

Там, во всей своей славе, стоит шедевр!

II

«Боже мой, Боже мой, почему Ты оставил меня?» В полночь в соборе раздался этот вопль; Кто мог его издать? Это была тайна.

У главного алтаря, где крошечная лампада Излучала бледное сияние, была найдена фигура, Которая двигалась, откуда исходили слабые прерывистые акценты.

А затем она бросилась на землю, Лбом о камни, и неистово плакала; Сводчатая крыша отозвалась эхом на этот звук.

Долгое бдение держала та смутная фигура, Которая казалась такой странно утешенной слезами; Никто не осмелился преградить ее шатающиеся шаги.

Наконец таинственные часы ночи прошли, И день вернулся; но теперь все было тихо, И с рассветом призрачная фигура исчезла.

Верные пришли поклониться своему Богу, Каноники благоговейно подошли к алтарю. Там было помещено над ним, никто не знал как,

Распятие, подобного которому никто никогда не видел; Так, только так Бог отложил Свою силу, Так Он смотрел на окровавленное древо.

К Тому, чье страдание принесло спасение, Приходили грешники за прощением, кающаяся группа — И «Христе, помилуй!» был всеобщий крик.

Это не похоже на работу человеческих рук — Кто мог поместить божественный образ там? Кто в глухую ночь спланировал такое подношение?

Это работа мастера, который с тревожной заботой Ждал, удалившись от публичного взора, Чтобы показать максимум, на что способно его искусство.

Что мы принесем ему за его ушедший покой И переутомленный мозг? Золото — лишь жалкая награда — Его голова будет увенчана лавровым венком! —

Так вскоре была назначена великая процессия Священников и мирян; маршируя в авангарде, Шел тот, кто нес согласованное вознаграждение.

Они пришли туда, где жил почитаемый человек — И нашли открытую дверь, пустой дом; Они звали его по имени, и лишь эхо бежало в ответ.

Барабаны и тарелки будят всех соседей, И трубы пронзительно возвещают свою радость; но никто не появляется, Чтобы увидеть, как благодарные люди исполняют свои обеты.

Его там нет, слышит скорбное собрание; Сосед, проснувшись рано, как призрак, Видел, как он крался прочь, добыча безымянных страхов.

Из комнаты в комнату они ходили — их старания были напрасны; Во всех пустынных покоях не было никого, Кто ответил бы им или пришел бы принять гостей.

Они громко звали, впустили веселое солнце Через открытые окна — в своем тревожном обходе Они наконец вошли в мастерскую...

Ах, не говорите об ужасе, который они там нашли!

III

Они привели пленника домой и в ярости сказали, Что он запятнан гнуснейшим богохульством, Насмехается над их лжепророком своими дерзкими оскорблениями.

Это паломник, которого мы привыкли видеть, Скитающимся для покаяния в тени наших пальм, Пока у Святого Гроба он не мог обрести свободу.

Проявит ли он, когда придет палач, бесстрашно Христианское мужество перед лицом несправедливости? Бог да укрепит того, к кому он взывает о помощи!

Ах да — хотя жизнь сладка, его воля сильна, Его решение принято; он отдает себя в их руки, Довольный пролить свою кровь в долгих мучениях.

Нет, не смотри туда, где дикие банды И безжалостные готовят ужасное дело — Возможно, подобная страшная судьба ждет нас!

Он идет, жертва, которую ведут... но прольет ли он кровь? Я вижу чудесное сияние на его лице, Как будто было предрешено неожиданное спасение!

Мог ли он купить его...? Нет! они быстро шагают К окровавленному месту — так тому и быть. Пальмовая ветвь мученика украсит его уверенный лоб.

«Не плачьте! Никакие слезы жалости не текли из моих глаз, Когда я привязывал нежного юношу к кресту — Мое каменное сердце игнорировало его страдания».

Так, преследуемый раскаянием, грешник нашел Путь искупления, твердо ступая, С клеймом Каина на себе, весь этот ужасный круг.

«Ты, Кто умер за меня, всепрощающий Бог, Даруешь ли Ты моим мучениям теперь конец? Я не просил избавления от Твоего жезла,

И не надеялся, что Ты окажешь мне Свою милость. Это жизнь, а не смерть, так тяжело нести... В Твои руки я предаю свой дух!»

Так, когда грубые захватчики схватили его там И привязали к кресту, он спокойно улыбнулся; Это у тех, кто наблюдал, брови были изрезаны заботой.

И когда его конечности были разорваны дикой мукой, И он был поднят среди толпы на высоту, Белый мир снизошел на его оскверненную душу.

В страстной молитве верные наблюдали, как он умирает, Стоя под крестом; его губы были неподвижны — Его страдание было одним долгим искупительным криком.

День прошел, и ночь; с неустрашимой волей Он все еще находил силы встретить свое ужасное мучение. Солнце третьего дня село за холм;

И когда славу его уходящих лучей Он пытался еще раз увидеть остекленевшим глазом, Своим последним дыханием он воскликнул в радостной хвале

«Боже мой, Боже мой, Ты не оставил меня!»

* * * * *

СТАРЫЙ ПЕВЕЦ[42] (1833) Однажды странный старик ходил, распевая, Слова презренного увещевания, Принося их на улицы и рынки: «В пустыне я — глас! Медленно, медленно ищите свою миссию; Ничего в спешке или опрометчивом стремлении — От работы никогда не прекращая, Медленно и верно приближается час!»

Великие ветви времени перестают дрожать; Слепы вы, лишенные разума, Если хотите собирать его плоды, Когда его цветы только что распустились. Дайте ему созреть до своего сезона, Ветер в его ветвях бушует — Сами по себе плоды соберутся, Ради чьих спелых соков вы жаждете».

Дикие, взволнованные толпы презирают В своем обличье седого певца, Так вознаграждают его за его предупреждение, Передразнивают его песни в насмешку: «Позволим ли мы этому парню задержаться, Чтобы позорить нас? Забросайте его камнями, бейте его, Относитесь к нему с тем презрением, которого он заслуживает — Пусть мир увидит его глупость!»

Так странный старик ходил, распевая, В залы королевского великолепия Принося презренное увещевание: «В пустыне я — глас! Не сомневайтесь, не мечтайте о сдаче: Вперед, вперед, никогда не прекращая, Сила вопреки всему возрастает — Медленно и верно приближается час!»

С потоком, перед ветрами, Хочешь ли ты показать свою силу, тогда научи ее И побеждать, как ей угодно — Оба слабее могилы. Выбери свой порт и правь, чтобы достичь его! Угрожающие скалы? Мастер руля; Поворот назад — верная катастрофа, И ее конец под волной».

Один был замечен бледнеющим от ужаса, Сначала краснея, затем внезапно бледнея: «Кто впустил — чья это ошибка, Позволить этому безумцу пройти? Все показывает, что его разум подводит — Должен ли он одурманить чувства наших людей? Заприте его с надежной защитой, Пусть молчание удержит его глупую песню!»

Но странный старик ходил, распевая, Там, где в башне они его заперли — Спокойно и ясно его ответ звучал: «В пустыне я — глас! Хотя ненависть людей окружает его, Пророк должен продолжать стараться, От своей миссии никогда не прекращая — Медленно и верно приближается час!»

* * * * *

СТАРАЯ ПРАЧКА[43] (1833) Среди тех веревок, что нагрузили ее руки, Появляется прачка с белыми волосами, Бодрая, как многие молодые девы, Несмотря на свои семьдесят пять лет. Храбро она заработала эти седые волосы, все еще Едя хлеб, который добыл ей тяжелый труд, И работая верно, чтобы выполнить Обязанности, к которым Бог ее предназначил.

Когда-то она была молода и полна радости; Она любила и надеялась, была ухаживаема и завоевана; Затем пришли заботы матери, печаль, Которой не может избежать ни одно любящее сердце на земле. Троих детей она родила своему супругу; она молилась У его постели больного; он был забран; Она видела, как его положили на кладбище, Но сохранила свою веру и надежду непоколебимыми.

Задачу кормления своих маленьких детей Она встречала непоколебимо с того часа; Она учила их бережливости и честному воспитанию, Ее добродетели были их мирским приданым. Чтобы искать работу, один за другим, С ее благословением они отправились, И она осталась в мире одна, Одна и старая, но все еще с высоким духом.

С бережливой предусмотрительностью, самоотречением, Она собирала монеты и покупала лен, И много ночей работая своим веретеном, Хороший запас тонко спряденной нити она создала. Нить была создана на ткацком станке; Она принесла ее домой и спокойно села Работать, не имея ни одной мысли о мраке, Свои приличные погребальные одежды она закончила.

Она смотрит на них с нежным восторгом, Они — ее богатство, ее редкое сокровище, Гордость и утешение ее старости, Сбереженные со всей заботой скряги. Она надевает саван каждое воскресенье, Чтобы услышать Слово, которое никогда не подводит; Очень довольная, она откладывает его потом, Пока не уснет в нем навсегда.

Хотела бы я, чтобы мой дух засвидетельствовал мне, Что, подобно этой женщине, я выполнил Работу, которую мой Учитель поставил передо мной, Должным образом с утра до заката солнца. Хотела бы я, чтобы чаша жизни была мною Выпита в такой мудрой и счастливой мере, И чтобы я тоже мог наконец Смотреть на свой саван с таким кротким удовольствием.

УДИВИТЕЛЬНАЯ ИСТОРИЯ ПЕТРА ШЛЕМИЛЯ (1814)

АДАЛЬБЕРТА ФОН ШАМИССО ПЕРЕВЕЛ ФРЕДЕРИК Х. ХЕДЖ

ГЛАВА I После удачного, но для меня очень утомительного путешествия мы наконец достигли порта. В тот же миг, как я ступил на землю в лодке, я нагрузил себя своими немногими вещами и, пройдя сквозь роящуюся толпу, вошел в первый и самый скромный дом, перед которым увидел висящую вывеску. Я попросил комнату; слуга окинул меня взглядом и проводил на чердак. Я велел принести свежей воды и заставил его точно описать мне, где я должен найти господина Томаса Джона. Он ответил на мой запрос: «Перед северными воротами; первый загородный дом с правой стороны; большой новый дом из красного и белого мрамора, со многими колоннами».

«Хорошо!» День был еще ранний. Я сразу же открыл свой узел; достал оттуда свой новый черный суконный сюртук; чисто оделся в свой лучший наряд; положил рекомендательное письмо в карман и немедленно отправился в путь к человеку, который должен был способствовать моим скромным ожиданиям.

Когда я поднялся по длинной Северной улице и достиг ворот, я вскоре увидел колонны, мерцающие сквозь листву. «Значит, здесь», — подумал я. Я вытер пыль с туфель носовым платком, поправил шейный платок и во имя Божье позвонил в колокольчик. Дверь распахнулась. В холле мне пришлось пройти проверку; однако портье позволил доложить обо мне, и я имел честь быть приглашенным в парк, где господин Джон прогуливался с избранной компанией. Я сразу узнал этого человека по блеску его тучного самодовольства. Он принял меня очень хорошо — как богатый человек принимает бедного дьявола — даже повернулся ко мне, не отворачиваясь от остальной компании, и взял предложенное письмо из моих рук. «Так, так, от моего брата! Я давно ничего не слышал от него. Но он здоров? Там», — продолжал он, обращаясь к компании, не дожидаясь ответа, и указывая письмом на холм, — «там я собираюсь возвести новое здание». Он сломал печать, не прерывая разговора, который касался богатства.

«Тот, кто не является хозяином хотя бы миллиона, — заметил он, — тот — простите за выражение — несчастный!»

«О! как это верно!» — воскликнул я с приливом переполнявших меня чувств.

Это ему понравилось. Он улыбнулся мне и сказал: «Оставайтесь здесь, мой добрый друг; через некоторое время у меня, возможно, будет время рассказать вам, что я думаю об этом». Он указал на письмо, которое затем сунул в карман, и снова повернулся к компании. Он предложил руку молодой леди; другие джентльмены обратились к другим красавицам; каждый нашел то, что ему подходило; и все направились к холму, цветущему розами.

Я проскользнул в хвост, никого не беспокоя, ибо никто больше не беспокоился обо мне. Компания была чрезвычайно оживленной; были кокетство и игривость; пустяки иногда обсуждались важным тоном, но чаще важные дела — с легкомыслием; и особенно приятно летал остроумие над отсутствующими друзьями и их обстоятельствами. Я был слишком чужим, чтобы понять многое из всего этого; слишком встревоженным и замкнутым, чтобы интересоваться такими загадками.

Мы достигли розария. Прекрасная Фанни, красавица дня, как казалось, хотела из упрямства сама сорвать цветущую ветку. Она поранилась о шип, и словно из темных роз потекла пурпурная кровь на ее нежную руку. Это обстоятельство привело всю компанию в смятение. Искали английский пластырь. Тихий, худой, долговязый, пожилой человек, который стоял рядом и которого я до сих пор не замечал, мгновенно сунул руку в плотно прилегающий нагрудный карман своего старого французского серого тафтяного сюртука; достал оттуда маленькую записную книжку; открыл ее; и с глубоким поклоном преподнес леди требуемый предмет. Она взяла его, не заметив дарителя и без благодарности; рана была перевязана; и мы двинулись дальше через холм, с которого компания могла наслаждаться широким видом на зеленый лабиринт парка до бескрайнего океана.

Вид был в действительности обширным и великолепным. Светлая точка появилась на горизонте между темным потоком и синевой небес. «Телескоп сюда!» — крикнул Джон; и уже до того, как слуги, появившиеся на зов, пришли в движение, серый человек, скромно кланяясь, сунул руку в карман сюртука, вытащил оттуда прекрасный Доллонд и передал его Джону. Поднеся его немедленно к глазу, последний сообщил компании, что это корабль, который вышел вчера и был задержан в виду порта противными ветрами. Телескоп переходил из рук в руки, но не вернулся к своему владельцу. Я же с изумлением смотрел на человека и не мог понять, как большая машина вышла из узкого кармана; но это, казалось, никого больше не поразило, и никто не беспокоился о сером человеке больше, чем обо мне.

Раздавали прохладительные напитки; отборнейшие фрукты каждой зоны, в самых дорогих сосудах. Господин Джон исполнял обязанности хозяина с легкой грацией и во второй раз обратился ко мне со словом. «Угощайтесь; вы не пробовали подобного в море». Я поклонился, но он не увидел этого; он уже разговаривал с кем-то другим.

Компания охотно прилегла бы на дерн на склоне холма, напротив раскинувшегося ландшафта, если бы не боялась сырости земли. «Было бы божественно, — заметил один из присутствующих, — если бы у нас был турецкий ковер, чтобы расстелить его здесь». Желание едва было высказано, как человек в сером сюртуке уже держал руку в кармане и был занят тем, что вытаскивал оттуда, со скромным и даже смиренным видом, богатый турецкий ковер, переплетенный золотом. Слуги приняли его как должное и расстелили в нужном месте. Компания без церемоний заняла на нем места; я же снова с изумлением смотрел на человека, на карман, на ковер, который был более двадцати шагов в длину и десяти в ширину, и тер глаза, не зная, что об этом думать, особенно потому, что никто не видел в этом ничего необычного.

Я охотно получил бы какое-нибудь объяснение относительно этого человека и спросил бы, кто он такой, но не знал, к кому обратиться, ибо боялся слуг джентльменов почти больше, чем самих джентльменов. Наконец я набрался храбрости и подошел к молодому человеку, который показался мне менее значительным, чем остальные, и который часто стоял один. Я тихо попросил его сказать мне, кто этот приятный человек в сером сюртуке.

«Тот, кто похож на конец нитки, выскользнувший из иголки портного?»

«Да, тот, кто стоит один».

«Я не знаю его», — ответил он и, по-видимому, чтобы избежать долгого разговора со мной, отвернулся и заговорил о безразличных вещах с другим.

Солнце начало светить сильнее и беспокоить дам. Прекрасная Фанни небрежно обратилась к серому человеку, с которым, насколько мне известно, еще никто не разговаривал, с пустяковым вопросом: «Нет ли у него случайно с собой также палатки?» Он ответил ей глубочайшим поклоном, как будто ему оказали незаслуженную честь, и уже держал руку в кармане, из которого я увидел, как выходят холст, шесты, канаты, железные изделия — короче говоря, все, что принадлежит самой великолепной палатке для увеселений. Молодые джентльмены помогли ее развернуть, и она покрыла всю площадь ковра, и никто не нашел в этом ничего примечательного.

Я уже стал беспокойным, даже ужаснулся в душе, но насколько полностью, когда при следующем же высказанном желании я увидел, как он вытащил из кармана трех дорожных лошадей — я говорю тебе, трех прекрасных больших черных лошадей, с седлом и сбруей. Подумай! ради Бога! — три оседланные лошади, все из того же кармана, из которого уже вышли записная книжка, телескоп, вышитый ковер, двадцать шагов в длину и десять в ширину, палатка для увеселений таких же размеров и все необходимые шесты и железо! Если бы я не клялся тебе, что видел это сам своими собственными глазами, ты бы ни за что не поверил.

Смущенным и подобострастным, каким казался сам человек, и мало внимания, которое ему уделяли, однако для меня его жуткий вид, от которого я не мог отвести глаз, стал настолько пугающим, что я больше не мог этого выносить.

Я решил ускользнуть из компании, что из-за незначительной роли, которую я в ней играл, казалось мне легким делом. Я решил вернуться в город, чтобы завтра снова попытать счастья с господином Джоном и, если наберусь необходимой храбрости, расспросить его о странном сером человеке. Если бы мне только посчастливилось так хорошо сбежать!

Мне действительно удалось проскользнуть через розарий, и, спускаясь с холма, я оказался на лужайке, когда, опасаясь, что меня могут встретить, если я пересеку траву в стороне от тропинки, я бросил вокруг вопрошающий взгляд. Каков же был мой ужас, когда я увидел позади себя человека в сером сюртуке, направлявшегося ко мне! В следующее мгновение он снял передо мной шляпу и поклонился так низко, как никто еще никогда мне не кланялся. Не было сомнений, что он хочет обратиться ко мне, и, не будучи грубым, я не мог этому воспрепятствовать. Я тоже снял шляпу, тоже поклонился и стоял на солнце с непокрытой головой, словно вросший в землю. Я смотрел на него, полный ужаса, и был подобен птице, которую околдовал змей. Он сам казался весьма смущенным. Он не поднимал глаз, снова неоднократно кланялся, приближался и заговорил со мной мягким, дрожащим голосом, почти умоляющим тоном.

«Могу ли я надеяться, сударь, что вы простите мою дерзость, с которой я осмелился столь необычным образом подойти к вам, но я хотел бы попросить об одолжении. Позвольте мне, с величайшей снисходительностью...»

«Но во имя Божье!» — воскликнул я в своем смятении. — «Что я могу сделать для человека, который...» — мы оба вздрогнули и, как мне показалось, покраснели.

После минутного молчания он снова продолжил: «За то короткое время, что я имел счастье находиться рядом с вами, я, сударь, много раз — позвольте мне сказать вам это — искренне созерцал с невыразимым восхищением прекрасную, прекрасную тень, которую вы, словно с неким благородным пренебрежением и сами того не замечая, отбрасываете на солнце. Эту благородную тень у ваших ног. Простите мне это смелое предположение, но, возможно, вы не были бы против уступить мне эту тень».

Он замолчал, и в моей голове, казалось, завертелось мельничное колесо. Что мне было думать об этом странном предложении продать собственную тень? Он, должно быть, сумасшедший, подумал я, и измененным тоном, который стал больше походить на его собственное смирение, ответил так:

«Ха! ха! добрый друг, разве у тебя самого недостаточно собственной тени? Я считаю это делом весьма странного рода...»

Он поспешно прервал меня: «У меня в кармане много вещей, которые, сударь, могут показаться вам не бесполезными, и за эту бесценную тень я считаю даже самую высокую цену слишком малой».

Меня снова пробрал холод, когда мне напомнили о кармане. Я не знал, как мог назвать его добрым другом. Я возобновил разговор и попытался, если возможно, все исправить чрезмерной вежливостью.

«Но, сударь, простите вашего покорнейшего слугу; я не понимаю, что вы имеете в виду. Как, в самом деле, могла бы моя тень...» — он прервал меня:

«Я прошу вашего разрешения только здесь, на месте, позволить мне подобрать эту благородную тень и положить ее в карман; как я это сделаю — пусть будет моей заботой. С другой стороны, в знак моей благодарности вам, я предоставляю вам выбор всех сокровищ, которые я ношу в своем кармане — подлинный корень мандрагоры, меняльный грош, грабительский талер, салфетку пажа Роланда, человечка из мандрагоры, по вашей собственной цене. Но они, вероятно, вас не интересуют — скорее, шапку-невидимку Фортуната, заново и прочно починенную, и такой же мешок с удачей, какой был у него!»

«Кошелек удачи Фортуната!» — воскликнул я, перебивая его; и как ни велика была моя тревога, этим одним словом он пленил весь мой разум. Головокружение охватило меня, и двойные дукаты, казалось, заблестели перед моими глазами.

«Почтенный сударь, не окажете ли вы мне любезность осмотреть и испытать этот кошелек?» Он сунул руку в карман и вытащил довольно большой, хорошо сшитый кошелек из прочной кордовской кожи с двумя крепкими шнурками и протянул его мне. Я погрузил в него руку и вытащил десять золотых монет, и снова десять, и снова десять, и снова десять. Я с жадностью протянул ему руку: «По рукам! Дело сделано; за кошелек вы получаете мою тень!»

Он согласился; мгновенно опустился передо мной на колени, и я увидел, как он с удивительной ловкостью осторожно отделил мою тень от травы с головы до пят, поднял ее, свернул, сложил и, наконец, спрятал в карман. Он встал, снова поклонился мне и отступил к розарию. Мне показалось, что я слышал, как он там тихо посмеивался про себя; но я крепко держал кошелек за шнурки; вокруг меня лежал ясный солнечный свет, а внутри меня еще не было способности к размышлению.

ГЛАВА II

Наконец я пришел в себя и поспешил покинуть место, где меня больше ничего не ждало. Прежде всего я наполнил карманы золотом; затем крепко завязал шнурки кошелька вокруг шеи и спрятал сам кошелек на груди. Я незамеченным вышел из парка, добрался до шоссе и направился в город. Когда, погруженный в мысли, я подошел к воротам, я услышал крик позади себя: «Молодой человек! эй! молодой человек! послушайте!» Я оглянулся, старая женщина окликнула меня. «Берегитесь, сударь, вы потеряли свою тень!» «Спасибо, добрая матушка!» — я бросил ей золотую монету за ее благонамеренное предупреждение и остановился под деревьями.

У городских ворот я был вынужден снова услышать от часового: «Где это господин оставил свою тень?» И тут же снова от каких-то женщин: «Иисус Мария! у бедняги нет тени!» Это начало раздражать меня, и я стал особенно осторожен, чтобы не ходить на солнце. Однако это не везде можно было осуществить — например, на широкой улице, которую мне предстояло пересечь, как раз в тот момент, когда, по злому умыслу, мальчишки вышли из школы. Проклятый горбатый негодяй, я вижу его до сих пор, мгновенно высмотрел, что у меня нет тени. Он провозгласил этот факт громким криком всей собравшейся литературной уличной молодежи предместья, которая немедленно начала критиковать меня и забрасывать грязью. «Порядочные люди привыкли брать свои тени с собой, когда выходят на солнце». Чтобы защититься от них, я бросил целые пригоршни золота в них и вскочил в наемный экипаж, который подогнала для меня какая-то сострадательная душа.

Как только я оказался один в катящемся экипаже, я начал горько плакать. Предчувствие, должно быть, уже возникло во мне, что, насколько золото на земле превосходит в оценке заслуги и добродетель, настолько же выше самого золота ценится тень; и так как я ранее пожертвовал богатством ради совести, теперь я выбросил тень ради простого золота. Что в мире могло и должно было стать со мной!

Я был все еще сильно расстроен, когда экипаж остановился перед моей старой гостиницей. Я пришел в ужас от одной мысли о том, чтобы войти в этот жалкий чердак. Я приказал принести мои вещи вниз; получил свой жалкий узел с презрением, бросил несколько золотых монет и приказал кучеру ехать в самый фешенебельный отель. Дом выходил на север, и мне нечего было бояться солнца. Я отпустил кучера с золотом; велел отвести мне лучшие передние комнаты и как можно скорее заперся в них!

Как ты думаешь, что я теперь начал делать? О, мой дорогой Шамиссо, признаться в этом даже тебе заставляет меня краснеть. Я вытащил злополучный кошелек из-за пазухи и с неким неистовством, которое, подобно стремительному пожару, росло во мне с самовозрастающей силой, я извлекал золото, и золото, и золото, и все больше золота, и рассыпал его по полу, и шагал среди него, и заставлял его снова звенеть, и, питая свое бедное сердце блеском и звуком, постоянно бросал еще металл к металлу, пока в своей усталости не опустился на богатую груду и, предаваясь этому, катался и пировал на нем. Так прошел день, вечер. Я не открывал своей двери; ночь застала меня лежащим на моем золоте, и тогда сон одолел меня.

Мне снился ты. Казалось, я стоял за стеклянной дверью твоей маленькой комнаты и видел, как ты сидишь тогда за своим рабочим столом, между скелетом и пучком сушеных растений. Перед тобой лежали открытые Галлер, Гумбольдт и Линней; на твоем диване — том Гете и «Волшебное кольцо». Я долго смотрел на тебя, и на все в твоей комнате, а потом снова на тебя. Ты не двигался, ты не дышал — ты был мертв!

Я проснулся. Казалось, было еще очень рано. Мои часы стояли. У меня все болело; хотелось пить и есть; я ничего не ел с предыдущего утра. Я с отвращением и негодованием оттолкнул от себя золото, на котором до этого насыщал свое глупое сердце. В своем раздражении я не знал, что мне с ним делать. Оно не должно было лежать там. Я попробовал, не проглотит ли его кошелек снова — но нет! Ни одно из моих окон не выходило на море. Я был вынужден с трудом перетащить его к большому шкафу, который стоял в кабинете, и сложить его там. Я оставил лежать только несколько пригоршней. Когда я закончил работу, я в изнеможении бросился в кресло и стал ждать, когда в доме зашевелятся люди. Как только возможно, я приказал принести еду и позвать ко мне хозяина.

Я договорился с этим человеком о будущих порядках в моем доме. Он порекомендовал для услуг при моей особе некоего Бенделя, чья честная и умная физиономия немедленно пленила меня. Именно он, чья привязанность с тех пор утешительно сопровождала меня через невзгоды жизни и помогала мне переносить мою мрачную судьбу. Я провел весь день в своей комнате среди слуг без хозяина, сапожников, портных и торговцев. Я снарядился и купил, кроме того, множество драгоценностей и ценных вещей ради того, чтобы избавиться от части огромной груды накопленного золота; но мне казалось, что уменьшить его невозможно.