«Наследие Греции»

После основания школы в Александрии медицинское обучение быстро организовалось, но на протяжении всей античности оно страдало от отсутствия чего-либо подобного государственному диплому. Практиковать мог кто угодно, в результате чего среди практикующих врачей, которые часто были или были рабами, можно было встретить множество шарлатанов, чудаков и фанатиков. Однако великая александрийская школа сделала многое для сохранения некоторого подобия профессионального стандарта, и прежде всего этому способствовала ее анатомическая дисциплина.

Между основанием александрийской школы и Галеном мы не богаты медицинскими сочинениями. Помимо фрагментов и второстепенных произведений, от этого периода, длившегося более четырехсот лет, сохранились работы только пяти авторов: Цельса, Диоскорида, Аретея Каппадокийского и двух эфесских авторов, носивших имена Руф и Соран.

Работа Цельса конца I века до н. э. представляет собой латинский трактат, вероятно, переведенный с греческого, и является сохранившимся медицинским томом полной энциклопедии знаний. Несмотря на свое не многообещающее происхождение, это отличный компендиум по своему предмету, демонстрирующий значительный прогресс во многих отношениях по сравнению с позицией Гиппократа. Моральный тон также очень высок, хотя и лишен возвышенной и отстраненной красоты Гиппократа. Анатомия значительно улучшилась, а вместе с ней и хирургическая процедура, и работа, вероятно, является репрезентативной для лучшей александрийской практики. Фармакопея более обильна, но еще не стала обременительной. Общая линия лечения разумна и гуманна, а язык краток и ясен. Среди прочего он описывает стоматологическую практику, с показаниями к удалению зубов и методами их удаления, шинированием зубов и, возможно, стоматологическим зеркалом. Существует отличное описание того, что можно было бы считать современной операцией по удалению миндалин. Цельс до сих пор увековечен в современной медицине термином area Celsi (очаговая алопеция), не таким уж редким заболеванием кожи. De re medica — это, по сути, один из лучших медицинских учебников, дошедших до нас из античности. У него была романтическая история. Забытый в Средние века, он был обнаружен классическим ученым Гуарино из Вероны (1374–1460) в 1426 году, а лучшая копия была найдена его другом Ламолой в 1427 году. Еще одна копия была найдена Томасом Парентучелли (1397–1455), впоследствии папой Николаем V, в 1443 году, и текст позже изучался Полициано (1454–1494). Хотя это был один из последних обнаруженных великих классических медицинских текстов, он был одним из первых, который был напечатан (Флоренция, 1478), выдержал множество ранних изданий и оказал огромное влияние на медицинское возрождение.

Fig. 8. VOTIVE TABLET representing cupping and bleeding instruments from Temple of Asclepius at Athens. In centre is represented a folding case containing scalpels of various forms. On either side are cupping vessels.

После Цельса идет Диоскорид в I веке н. э. Он был греческим военным хирургом киликийского происхождения, служившим при Нероне, и в нем греческий интеллект явно начинает угасать. Его работа чрезвычайно важна для истории ботаники, но что касается рациональной медицины, то она почти ничтожна. Он начинает не с того конца, либо давая списки лекарств с симптомами, которые они якобы излечивают или облегчают, либо списки симптомов с рядом названных лекарств. Клиническое наблюдение и запись полностью отсутствуют, и дух Гиппократа покинул эту сложную фармакопею.

Со вторым веком христианской эры мы завершаем творческий период греческой медицины. Мы располагаем работами четырех важных писателей этого века, из которых трое — Руф Эфесский, Соран Эфесский и Аретей Каппадокийский — хотя и ценны для формирования картины состояния медицины в их дни, не оказали существенного влияния на ход медицины в последующие века.

Руф Эфесский, немного младше Диоскорида, оставил нам первую формальную работу по анатомии человека и имеет некоторое значение в истории сравнительной анатомии. В медицине он памятен как первый, кто описал бубонную чуму, а в хирургии — своим описанием методов остановки кровотечения и знаниями анатомии глаза. Его работа «О подагре» была переведена на латынь в VI веке, но оставалась неизвестной до наших дней.

Соран Эфесский (ок. 90–150 гг. н. э.), проницательный писатель по гинекологии, оставил книгу, которая хорошо иллюстрирует анатомию его времени. Она оказывала влияние на протяжении многих последующих веков, и латинское изложение ее, подготовленное около VI века неким Мосхионом, дошло до нас в почти современной рукописи. Она интересна тем, что противостоит гиппократовой теории о том, что мужской эмбрион зарождается в правой, а женский — в левой половине матки, заблуждению, первоначально возникшему у Эмпедокла и Парменида, но увековеченному латинскими переводами гиппократовых трактатов вплоть до XVII века. Его работа была украшена рисунками, и некоторые из них, естественно, сильно измененные переписчиками, но все же не бесконечно далекие от фактов, сохранились в рукописи IX века и дают нам отдаленное представление о внешнем виде древних анатомических рисунков. Мы можем еще немного помочь нашему воображению в формировании представления о том, какими были такие диаграммы, с помощью некоторых других средневековых фигур, представляющих форму и распределение различных анатомических «систем»: вен, артерий, нервов, костей и мышц, которые, вероятно, восходят к александрийскому происхождению.

Аретей Каппадокийский, вероятно, был современником Галена (вторая половина II века н. э.). Как клинический автор он пользуется высокой репутацией, возможно, даже слишком высокой, причем особое внимание привлекли его описания пневмонии, эмпиемы, диабета и элефантиаза. В лечении он использует простые средства, не подвержен полипрагмазии и предлагает много остроумных механических приспособлений. По-видимому, Аретей не является самостоятельным писателем, а в основном компилятором. Он в значительной степени полагается на Архигена, выдающегося врача, современника Ювенала, чьи работы погибли, за исключением фрагментов, сохраненных таким образом Аретеем и Аэцием. Аретей был очень популярным писателем среди греков во все времена, но он не был переведен на латынь и был неизвестен на Западе до середины XVI века. Он филологически интересен тем, что до сих пор использует ионийский диалект.

Остается огромная, затмевающая всех фигура Галена. Огромный массив сохранившихся работ этого человека, диктатора медицины вплоть до возрождения наук и далее, имеет тенденцию искажать перспективу всех греческих медицинских записей. Работы одного только Галена составляют около половины массива сохранившихся греческих медицинских сочинений и занимают в стандартном издании двадцать два толстых, мелко напечатанных тома. Они охватывают все области медицины: анатомию, физиологию, патологию, медицинскую теорию, терапию, а также клиническую медицину и хирургию. По стилю они многословны, тяжеловесны и очень часто полемичны. Они пропитаны телеологией, которая временами становится чрезмерно утомительной. В анатомических работах массы телеологических объяснений разбавляют описание часто несовершенно описанных структур. И все же именно этому элементу мы обязаны сохранением большей части работ Галена, ибо его глубоко телеологическая точка зрения апеллировала к теологическим пристрастиям как западного христианства, так и восточного ислама. Невыносимые как литература, его работы являются ценной сокровищницей медицинских знаний и опыта, обычаев, традиций и истории.

Как и в случае с Гиппократовым корпусом, так и в случае с Галеновским корпусом мы имеем дело в некоторой степени с материалом из различных источников. В случае с Галеном, однако, у нас есть хороший стандарт подлинности, ибо он оставил нам список своих книг, который можно сверить с теми, которыми мы действительно обладаем. Общая точка зрения Галена не сильно отличается от гиппократовых писаний, но благородное видение высокомыслящего, чистого душой врача совершенно исчезло. На его месте мы имеем проницательного, честного, очень спорного малого, полного энергии и поразительного трудолюбия, не злого, но любящего раздоры, совершенно «агрессивного» персонажа. Он любит истину, но любит спорить ничуть не меньше. Ценность его философских работ, некоторые из которых сохранились, здесь обсуждаться не может, но очевидно, что он часто довольствуется чисто словесными объяснениями. Остроумный физиолог, прирожденный экспериментатор, отличный анатом и стремящийся к совершенствованию, обладающий хорошим знанием скелета человека и точным знакомством с внутренними частями, насколько это можно получить из самого усердного посвящения себя вскрытию животных, оснащенный всеми знаниями школ Пергама, Смирны и Александрии и богатый опытом обширной практики в Риме, Гален — по сути, «эффективный» человек. У него хватает благородства постоянно и неоднократно признавать свою задолженность гиппократовым писаниям. Таков был человек, чье наследие, наряду с Гиппократовым сборником, сформировало главное медицинское наследие Греции для западного мира.

Некоторые работы Галена — это просто списки лекарств, немногим лучше, чем у Диоскорида; с упадком интеллекта, который соответствовал распаду Римской империи, именно они были в основном подхвачены и распространены на Западе. Привлекательными для деградировавшего интеллекта позднего римского мира были также некоторые подложные, суеверные и астрологические работы, которые циркулировали под именем Галена и Гиппократа. Греческие медицинские писатели после Галена были лишь его подражателями и составителями извлечений, но через некоторых из них работы Галена достигли Запада в очень ранний период Средневековья. Такими составителями извлечений, которые были рано переведены на латынь, были Орибасий (325–403), Павел Эгинский (625–690) и Александр Траллийский (525–605). О лучших и наиболее научных работах Галена Средневековье знало мало или ничего.

Позже Гален и Гиппократ стали немного доступнее, не путем перевода с греческого, а путем перевода с арабского сирийской версии. Первой работой, переведенной таким образом, была версия «Афоризмов» Гиппократа, которые, однако, как мы видели, уже были доступны в латинском облачении, вместе с гиппократовым «Режимом при острых болезнях» и некоторыми работами Галена в искаженной интерпретации Исаака Иудея. Они были переведены с арабского на латынь Константином, африканским авантюристом, который стал монахом в Монте-Кассино и умер там в 1087 году. Константин был жалким мастером с несовершенным знанием как арабского, так и латинского языков. Более эффективным был великий переводчик XII века с арабского Герард Кремонский (умер в 1185 г.), который перевел многие медицинские работы на латынь с арабского, и за которым последовала целая плеяда подражателей. Еще более важным для прогресса медицины, однако, было ученое возрождение XIII века. В основном это возрождение основывалось на переводах с арабского, но некоторое количество работ было также переведено непосредственно с греческого. В течение XIII века научные работы Аристотеля начали обрабатываться таким образом, но более важными для хода медицины были работы Галена, и им пришлось ждать до следующего века. Длинный трактат Галена, περι χρειας των εν ανθρωπου σωματι μοριων, «Об использовании частей тела у человека», был переведен с греческого на латынь Николаем Реджийским в первой половине XIV века. Эта работа, со всеми ее недостатками, была, безусловно, лучшим описанием человеческого тела, доступным в то время. Многие рукописи латинской версии сохранились, и она была переведена на несколько народных языков, включая английский, и оказала глубокое влияние на хирургию. Перевод этого трактата на латынь и его широкое распространение можно рассматривать как отправную точку современной научной медицины. Его появление, кроме того, является частью феномена возродившегося интереса к вскрытию, которое начало практиковаться в университетах в XIII веке и было общепринятой дисциплиной в XIV и XV веках.

До конца XV века прогресс в анатомии был почти незаметным. В течение XV века было восстановлено больше галеновских и гиппократовых текстов и постепенно переведено на латынь, но все еще без существенного влияния на ход анатомии. Фактическая печать собраний сочинений Гиппократа и Галена произошла довольно поздно, так как деградировавший вкус врачей эпохи Возрождения продолжал отдавать предпочтение Диоскориду и арабам, многочисленные издания которых появлялись, так что медицина не сделала никакого прогресса, соответствующего прогрессу науки. Гиппократовы работы были впервые напечатаны в 1525 году, а отдельное издание посредственного Галена — в 1490 году, но реальный прогресс в медицине был достигнут не прямым изучением этих работ. До тех пор, пока к ним относились в старом схоластическом духе, такие работы не имели большей ценности, чем работы арабистов или другие, унаследованные от Средневековья. Даже Гиппократа можно испортить комментарием, и только когда исследователь начал фактически сравнивать свои собственные наблюдения с наблюдениями Гиппократа и Галена, стала очевидной реальная ценность этих работ. Областью, в которой это произошло впервые, была анатомия, и такие революционеры, как Леонардо да Винчи (1452–1518), который никогда не публиковался, и Везалий (1514–1564), чья великая работа появилась в 1543 году, действительно основывали свою работу на Галене, хотя они были очень заняты доказательством ошибок Галена. Антонио Бенивьени (умер в 1502 г.), страстный пророк нового духа, возродил гиппократову традицию, фактически собирая заметки о нескольких случаях с сопутствующими записями о смертях и результатах вскрытия, среди которых интересно наблюдать случай аппендицита. Его примеру иногда следовали в течение XVI века, как, например, португальский еврейский врач Аматус Лузитанус (1511–ок. 1562), который напечатал не менее семисот случаев; но реальное возрождение гиппократовой традиции пришло в следующем веке с Сиденгамом (1624–1689) и Бургаве (1668–1738), которые сознательно работали на гиппократовой основе и стремились расширить гиппократов опыт.

Наконец, хирургия выиграла от этого возрождения. Величайшего хирурга XVI века, любящего и любимого Амбруаза Паре (1510–1590), хотя он и был, как он сам смиренно признавался, невежественным человеком, не знавшим ни латыни, ни греческого, можно показать как многое почерпнувшего из работ античности, которые циркулировали в переводе в его дни и таким образом просачивались к необразованным.

Тексты Гиппократа и Галена составляли неотъемлемую часть медицинского обучения в университетах с момента их основания в XIII веке. Первый греческий текст «Афоризмов» Гиппократа появился в 1532 году под редакцией не кого иного, как Франсуа Рабле. С дальнейшим восстановлением греческих текстов и подготовкой лучших переводов они стали почти единственным способом обучения в течение XV и XVI веков. Переводчиков стало легион, и их компетентность варьировалась. Один высококвалифицированный переводчик, однако, представляет особый интерес для английских читателей. Томас Линакр (1460?–1524), врач Генриха VIII, наставник принцессы Марии, основатель и первый президент Колледжа врачей, благодетель обоих древних университетов и один из самых ранних, способных, типичных и самых раздражающих английских гуманистов, потратил много энергии на эту работу по переводу, для которой его способности особенно подходили. Он отвечал не менее чем за шесть важных работ Галена, из которых одна, De temperamentis et de inaequali intemperie, напечатанная в Кембридже в 1521 году, была одной из самых ранних книг, напечатанных в этом городе, и, как говорят, первой, напечатанной в Англии, для которой использовались греческие шрифты. Она была удостоена воспроизведения в факсимиле в современную эпоху. Такие работы, как эти, чисто литературные усилия, имели большую популярность в течение века и более и широко использовались в университетах. Эти гуманистические продукты иногда вызывали среди сторонников нового научного метода степень ярости, которая соперничала только с яростью некоторых самих гуманистов по отношению к переводчикам с арабского. Но это теперь угасшие огни. По мере того как клинические и научные методы обучения завоевывали позиции, текстологические исследования отступали в медицинском образовании, как сами Гиппократ и Гален хотели бы, чтобы они отступили.

Тексты Гиппократа и Галена теперь перестали занимать место в какой-либо медицинской учебной программе. Тем не менее, все, кто знает эти писания, знают также не только то, что их дух все еще с нами, но и то, что сами работы формируют фон современной практики и что их фразеология все еще используется у постели больного. Современную медицину можно по праву описать как в сущности создание греков. Чтобы осознать природу нашей медицинской системы, необходимо некоторое знание ее греческих источников. Действительно, был бы плохой день для медицины, если бы этот долг перед греками был когда-либо забыт, и потеря была бы по крайней мере такой же этической, как и интеллектуальной. Но, к счастью, нет никакой опасности этого, ибо фигура и дух Гиппократа более реальны и живы сегодня, чем они были со времен великого краха греческого научного интеллекта в III и IV веках христианской эры.

Чарльз Сингер.

Автор благодарит г-на Р. У. Ливингстона, д-ра Э. Т. Уитингтона, проф. А. Платта и г-на Дж. Д. Бизли за исправления и предложения.

ЛИТЕРАТУРА

Человек, идущий по Шафтсбери-авеню от Пикадилли к Чаринг-Кросс-роуд, проходит мимо театра «Лирик». Если это вечер, внутри, вероятно, идет драматическое представление. Это может быть трагедия или какая-то форма комедии. Если это музыкальная комедия и он войдет, он увидит сложные декорации и пьесу, которая может открываться прологом и которая частично состоит из диалогов между различными персонажами, частично из песен в различных метрах, исполняемых хором в сопровождении оркестра. Как указывают слова, выделенные курсивом, наш воображаемый прохожий увидит, хотя, возможно, и не подозревает об этом, символ неизгладимого следа, который греки оставили в эстетической и интеллектуальной жизни Европы, и живого присутствия Греции в XX веке. Древний афинянин мог бы удивиться при виде музыкальной комедии и ее хора, но он смотрел бы на свое собственное дитя, потомка, пусть далекого, выродившегося и трудноузнаваемого, того хора, который с танцами и песнями двигался вокруг алтаря Диониса в театре его родины.

Такой же отпечаток, четкий или слабый, лежит на всех наших литературных формах, за исключением, пожалуй, одной. Эпос, лирика, элегия, драма, дидактическая поэзия, история, биография, риторика и ораторское искусство, эпиграмма, эссе, проповедь, роман, эпистолярный жанр и литературная критика — все они греческого происхождения, и почти в каждом случае их название выдает их источник. Рим предъявляет сомнительные претензии на сатиру, но сущность сатиры присутствует в «Древней комедии», а форма, по-видимому, существовала в ныне утраченных произведениях. Есть даже один или два жанра, такие как воображаемая речь, которые изобрела Греция и которые, к счастью, не встречаются в современной литературе. Когда занавес поднялся над Гомером, европейской литературы не существовало: задолго до того, как он опустился на поздних византийцев, были проложены линии, по которым она двигалась до наших дней. Это целиком работа одного народа, политически слабого, численно малого, материально бедного — согласно экономике природы, которая в вещах ума и духа дает способность к прорастанию немногим. Греки справедливо восхищаются отдельными поэмами, пьесами и произведениями; но было чем-то еще большим исследовать возможности литературы настолько, что потомство, хотя оно и развивало греческие жанры, до сих пор не смогло добавить к ним ничего нового. Это одна часть греческого наследия литературе.

Другая часть — сами произведения. Литературу можно судить только по ее чтению, и, конечно, ее нельзя охарактеризовать на нескольких страницах. Но человек, не знающий греческого и стремящийся оценить его ценность, мог бы составить некоторое представление, поинтересовавшись мнениями квалифицированных судей. Он нашел бы их единодушными: я полагаю, это правда, что ни один выдающийся человек, квалифицированный говорить, никогда не отзывался о греческой литературе иначе, как в одном тоне. Первое свидетельство — это свидетельство римлян. Оно подтверждается их литературой, начинающейся с переводов с греческого, принимающей один за другим их жанры, пронизанной насквозь (и больше всего у величайших писателей) имитациями, реминисценциями, влияниями греческого, признающей и гордящейся этим долгом. «В обучении, — говорит Цицерон, — и в каждой отрасли литературы греки — наши учителя». Римский мальчик должен начинать свое обучение с греческого, полагал Квинтилиан, «потому что латинское обучение происходит от греческого». Та же нота повторяется в литературе Возрождения и вторит ей самыми разными голосами нашего собственного века.

«Хотя один из греческих трагиков может казаться несколько более великим и более полным, чем другой, их работа в целом имеет единое пронизывающее качество. Она отмечена величием, совершенством, здравомыслием, полной человечностью, высокой философией жизни, возвышенным образом мышления, мощной интуицией (Anschauung). Мы находим эти качества в их сохранившейся лирической и эпической поэзии, а также в их драме: мы находим их в их философах, ораторах и историках и, в равной степени, в их сохранившейся скульптуре».

«Рядом с великими аттическими поэтами, такими как Эсхил и Софокл, я — абсолютно ничто».

«Он говорил с большим воодушевлением о преимуществе классического образования, особенно греческого. „Где, — сказал он, — можно найти более великого оратора, чем Демосфен; или более прекрасную драматическую поэзию, после Шекспира, чем у Эсхила или Софокла, не говоря уже об Еврипиде“. Геродота он считал „самой интересной и поучительной книгой, после Библии, которая когда-либо была написана“».

«Период, который прошел между рождением Перикла и смертью Аристотеля, несомненно, является самым памятным в истории мира, рассматриваемый ли он сам по себе или в отношении эффектов, которые он произвел на последующие судьбы цивилизованного человека... Обломки и фрагменты этих тонких и глубоких умов, подобно руинам прекрасной статуи, смутно намекают нам на величие и совершенство целого. Их самый язык... по разнообразию, по простоте, по гибкости и по богатству превосходит любой другой язык западного мира». Затем, после нескольких слов об их скульптуре, он добавляет: «их поэзия, кажется, занимает очень высокий, хотя и не такой несоразмерный ранг в сравнении» (с другими литературами).

«Греки — самый замечательный народ, который когда-либо существовал... Они были начинателями почти всего, за исключением христианства, чем хвастается современный мир... Они были первым народом, у которого была историческая литература; столь же совершенная в своем роде (хотя и не самого высокого рода), как их ораторское искусство, их скульптура и их архитектура. Они были основателями математики, физики, индуктивного изучения политики, философии человеческой природы и жизни. В каждом из них они сделали необходимые первые шаги, которые являются фундаментом всего остального».

«Я вернулся к греческой литературе со страстью, совершенно удивительной для меня самого... Я чувствовал, как будто никогда раньше не знал, что такое интеллектуальное наслаждение. О, этот чудесный народ! Нет ни одного искусства, ни одной науки, о которых мы не могли бы использовать то же выражение, которое Лукреций применил к победе над суеверием: „Primum Graius homo“. Я считаю себя очень удачливым в том, что смог вернуться к этим великим мастерам, будучи еще в полном расцвете сил и когда мой вкус и суждение зрелы. Большинство людей читают всю греческую литературу, которую они когда-либо читают, до двадцати пяти лет... Молодой человек, каким бы гением он ни был, не судья такому писателю, как Фукидид. У меня не было высокого мнения о нем десять лет назад. Сейчас я читаю его с умом, привыкшим к историческим исследованиям и политическим делам; и я поражен своей собственной прежней слепотой и его величием. Я не мог выносить Еврипида в колледже. Теперь я читаю свою рекантацию. У него есть недостатки, несомненно. Но какой поэт!»

Эти люди — и нетрудно добавить к их числу других — являются не только квалифицированными, но и непредвзятыми свидетелями. У них нет parti pris. Их нельзя обвинить, как иногда обвиняют школьных учителей и донов, в том, что они владеют акциями великого «Торгового банка Греции и Рима без ограничений» и имеют личный мотив для своего энтузиазма. Нельзя также сказать, что они восхищались Грецией, потому что не знали ничего лучшего. Все — Гете не меньше, чем другие — держали в руках английскую литературу, знали ее хорошо и ценили ее величие. И все же это, переданное их собственными словами, — впечатление, которое греческая литература произвела на них. Securus iudicat orbis terrarum; и вердикт здесь ясен. Понятно, что в греческой литературе мы имеем сохранившийся корпус поэзии и прозы, который представляет уникальный интерес для любого, кто заботится о литературе.

Я попытался дать краткий ответ на вопрос: чего достигли греки? Они изобрели каждый литературный жанр, который мы знаем, они проложили линии, по которым следовала европейская литература, они создали корпус прозы и поэзии, который завоевал почтение мира. На дальнейший вопрос, чему мир все еще может научиться у них, ответить менее легко. Ответ лежит в греческой литературе, и сущность литературы нельзя извлечь и разлить по бутылкам в ряде абстрактных формул. Ни одна литература не является великой в силу своих качеств, которые всегда являются чем-то меньшим, чем сама литература, но только в той мере, в какой она расширяется до широты вселенной и поднимается до ее высоты. Это окончательный тест, который должен быть применен. Насколько греческая литература удовлетворяет ему, можно судить по свидетельствам, которые были процитированы выше.

Помня об этом, давайте намеренно сузим наш взгляд и поговорим о качествах: и здесь, сузив его снова, давайте ограничим обсуждение определенными качествами, которые действительно встречаются во всех литературах, но нигде больше не являются столь универсальными и не доведены до такой высокой степени. Никто не может думать о греческой литературе, не думая о них; они живут на устах ее почитателей, и в них главным образом заключено вдохновение греческой литературы. Этими существенными качествами являются простота, совершенство формы, истина и красота. Греческая литература — это гораздо больше, чем эти качества. «Агамемнон», «Эдип», «Вакханки» не могут быть объяснены полностью ими. Величие этих пьес отчасти является чем-то индивидуальным, а отчасти тем, что делает великими «Короля Лира», «Фауста» или «Бранда»: и это не полностью и не главным образом простота, красота, истина или форма. Но моя цель — подчеркнуть качества, в которых греческая литература исключительна, и хотя некоторые критики, возможно, говорили о красоте греческой литературы до тех пор, пока красота абсурдно не стала считаться ее главным или единственным качеством, они были правы, признавая выдающееся положение красоты в ней, и хотя истина является признаком величайшего письма на всех языках, она более универсальна в греческой литературе, чем в любой другой.

Если бы читатель перешел от Мильтона к Гомеру, от Шекспира к Софоклу, от Платона или Аристотеля к какой-либо современной работе по этике, политике или литературной критике, он нашел бы одно различие между более ранними и более поздними писателями в большей простоте первых. Они более кратки: «Царь Эдип» имеет 1530 строк, в то время как только первые два акта «Гамлета» имеют более 1600, а греческие истории и философские сочинения соответственно короче своих современных аналогов. Весь Фукидид мог бы быть напечатан в двадцатичетырехстраничном выпуске «Таймс», и осталось бы еще место; эссе Аристотеля о поэзии, которое поколениями диктовало принципы драматического письма, имеет сорок пять коротких страниц; «Государство» Платона, которое повлияло на мысль больше, чем любая другая философская работа, имеет чуть более трехсот. Краткость, конечно, не всегда простота, и можно быть одновременно простым и длинным. Но любой, кто изучает этих греческих писателей, обнаружит, что они кратки, потому что, избегая окольных путей и побочных сюжетов, детализации или мелких подробностей, они выделяют центральные черты своей картины с легкой экономией линий. Их письмо обладает двойным качеством. Оно показывает твердое владение центральными и фундаментальными вещами: и оно представляет их, не смешивая и не путая с второстепенными вопросами, так что они выделяются, как лесные деревья, которые не маскирует никакой подлесок. Важно сделать это различие, ибо вся великая литература обладает первым из этих качеств; второе — в значительной степени случайность времени. По мере того как цивилизация движется дальше от своего истока, она не может не принимать тысячи притоков, которые постоянно увеличивают ее объем, окрашивают и запутывают ее потоки: у истоков она течет чисто и спокойно. Интересы ранней эпохи — это первоначальные и существенные интересы человеческой природы, и литература такой эпохи представляет их в чистом виде, не усложненные второстепенными вопросами. У мыслителей главные и фундаментальные проблемы стоят четко, и Платон и Фукидид ведут нас прямо к ним. Поэты создают свою поэзию из эмоций и интересов, которые так же стары, как человек, и не имеют никаких утонченностей и сложностей, которые образование и долгое наследие культуры добавляют к существенному материалу человеческой природы. «Вы, греки, всегда дети», — сказал египетский жрец Солону; и он сказал правду в смысле, который не имел в виду. Чувства греков не были притуплены или изощрены damnosa hereditas прошлого. Ни их жизнь, ни их ментальная атмосфера не были сложными. Они не «задумались до усталости». Они были детьми мира, и они соединяли поразительную остроту, прямоту и простоту детей с интеллектом мужчин.

Пейтер взял «Джоконду» Леонардо да Винчи, чтобы символизировать различие современного и древнего искусства и проиллюстрировать запутанность и сложность первого по сравнению с простотой второго. «Ее голова, — пишет он о Моне Лизе, — на которую пришли все „концы мира“, и веки немного устали. Это красота, выработанная изнутри на плоти, отложение, клетка за клеткой, странных мыслей, фантастических грез и изысканных страстей. Поставьте ее на мгновение рядом с одной из тех белых богинь или прекрасных женщин античности, и как бы они были встревожены этой красотой, в которую вошла душа со всеми ее недугами! Все мысли и опыт мира были вытравлены и вылеплены там, в том, что они имеют силы утончить и сделать выразительной внешнюю форму... Она старше скал, среди которых сидит; подобно вампиру, она много раз умирала и узнала тайны могилы; и была ныряльщиком в глубоких морях, и хранит их падший день вокруг себя...; и все это живет только в той деликатности, с которой оно вылепило меняющиеся черты и окрасило веки и руки. Фантазия о вечной жизни, собирающая воедино десять тысяч опытов, — старая; и современная мысль зачала идею человечества как выработанного и суммирующего в себе все способы мысли и жизни. Конечно, леди Лиза могла бы стать воплощением старой фантазии, символом современной идеи». Немного причудливые и в стиле Пейтера, как эти слова, они по существу верны, что легко может увидеть любой, кто поставит Мону Лизу рядом с произведением скульптуры V века. Тот же контраст существует между греческой литературой и нашей собственной. Как бы «встревожены» были Гомер или Софокл писаниями Браунинга или Мередита, Генри Джеймса или Конрада, в которых соединяется так много водоворотов и перекрестных течений мысли и опыта.

Сравните историю Гектора и Андромахи с любым известным отрывком из произведений этих авторов. «Сказав сие, славный Гектор простер руки к сыну своему. Но дитя с плачем припало к груди кормилицы с прекрасным поясом, испугавшись вида своего дорогого отца и устрашившись меди и конского волоса, грозно колыхавшегося на вершине его шлема. Тогда дорогой отец и нежная мать рассмеялись вслух: славный Гектор тотчас снял шлем с головы и положил его, весь сверкающий, на землю; затем поцеловал своего дорогого сына, покачал его на руках и взмолился Зевсу и всем богам: “О Зевс и все вы, боги, даруйте, чтобы сей сын мой был, как я, выдающимся среди троянцев, столь же доблестным в силе, и да будет он великим царем Трои”. Сказав сие, он положил сына в объятия своей дорогой жены; и она прижала его к своей благоуханной груди, улыбаясь сквозь слезы. Муж ее, увидев это, сжалился, приласкал ее рукой, заговорил и назвал ее по имени: “Милая, молю тебя, не скорби сердцем сверх меры; никто против моей судьбы не отправит меня в царство мертвых; но предначертанного, полагаю, никто из людей не избежал”. Сказав сие, славный Гектор взял свой шлем с гребнем из конского волоса; и его дорогая жена отправилась домой, часто оглядываясь и роняя крупные слезы. И пришла она в добротно построенный дом мужеубийцы Гектора, и нашла там своих многочисленных служанок, и вызвала в них всех плач. Так оплакивали они Гектора в его доме, пока он был еще жив; ибо думали, что он больше не вернется к ним из битвы». Эти чувства разделяло человечество за двадцать веков до Христа и двадцать веков после него, они в равной степени присущи Шекспиру или Наполеону и самым неразумным и необразованным людям; и эти чувства выражены с простотой, столь же элементарной, как и они сами. Столь же простые темы можно найти в нашей литературе; но столь прямое выражение найти было бы трудно. Даже такой примитивный автор, как Чосер, является наследником смутно осознанного наследия Греции и Рима, и его преследуют фантазии из утраченных и существующих сказочных миров литературы. Именно в нашей Библии мы находим элементарные чувства Гомера и еще более прямое выражение. «И пошла она, и блуждала в пустыне Вирсавии. И вода в мехе истощилась, и она бросила дитя под одним из кустов. И пошла, и села поодаль, на расстоянии выстрела из лука: ибо сказала она: не хочу видеть смерти ребенка. И села она поодаль, и возвысила голос свой, и заплакала».

Подобно автору Пятикнижия, Гомер жил в мире, где эмоции были элементарными, и подобный стиль письма был для него естественным. Груз традиции начал давить на последующие эпохи, но он никогда не становился тяжелым, потому что накопления были незначительны, а мир все еще оставался сравнительно простым. Кроме того, его поэты и прозаики действовали на поприще жизни как воины и политики, постоянно сталкиваясь с реальностью и познавая ее такой, какая она есть, а не такой, какой она предстает в кабинете. Таким образом, их темы центральны, а письмо просто. Сюжеты «Царя Эдипа» или «Неистового Геракла» можно было бы назвать болезненными, но не их трактовку Софоклом и Еврипидом. Неестественный элемент находится на заднем плане и почти не замечен; интерес заключается в зрелище великих людей, оказавшихся в эпицентре сокрушительной катастрофы — тема элементарная и принадлежащая к общей жизни человека. Трактовка так же проста, как у Гомера, фигур немного, второстепенные интересы скрыты из виду, свет полностью направлен на центральную трагедию. Отсюда возникает редкая интенсивность, непосредственность впечатления, чувство близости к описываемому предмету, которое поразит любого, кто прочтет речь вестника в «Неистовом Геракле», или сцену, где раскрывается личность Эдипа, или, в самом деле, любой великий отрывок из греческой драмы. Эта простота трактовки сохраняется, когда с Менандром и александрийцами мы переходим в мир, более похожий на наш собственный, и находим литературу, все еще простую по форме, но более художественную, более интеллектуальную, более литературную, менее центрально и фундаментально человеческую.

Было бы глупо требовать, чтобы современные писатели обладали простотой Гомера или эпохи Перикла, или притворяться, что они не могут быть великими без этого. Каждая эпоха должна иметь и будет иметь свою собственную литературу, отражающую умы и обстоятельства тех, кто ее создает. И преимущество не целиком на стороне греков. Драма Шекспира или роман Толстого с их длинным списком действующих лиц больше похожи на жизнь, чем греческая трагедия с ее отсутствием побочных линий и немногими центральными персонажами. Современный историк записал и обсудил бы аспекты истории Греции V века, которые Фукидид игнорирует. Современная литература может претендовать на то, что при меньшей интенсивности она обладает большей широтой и более верным представлением сложности жизни. С другой стороны, греки свободны от того доминирования ненормального, которое является одной из опасностей современной литературы; они не исследуют сексуальные и другие отклонения и не поощряют своих читателей исследовать их. Они также свободны от того доминирования несущественного, которое в жизни, как и в литературе, является более невинным, но более тонким и, возможно, столь же губительным пороком. Вот почему их простота освежает и оздоравливает. Porro unum necessarium. В жизни люди возвращаются от отвлекающего разнообразия интересов к нескольким простым вещам; или, если они не возвращаются, рискуют потерять свои души. В литературе, которая является тенью жизни, им нужно делать то же самое.

Простота греческой литературы сопровождается высочайшим литературным мастерством. Ничто не может быть более удивительным. Примитивные условия, сохраняющие простоту, по-видимому, несовместимы с техническим совершенством, которое является поздним дитя литературы и творением зрелого вкуса, долгих экспериментов и терпеливого труда. Но в греческом языке, и, возможно, только в нем, наивность и искусство идут рука об руку. Есть что-то почти сверхъестественное в том, как Гомер объединяет эти два начала: парадокс заключается в том, что характер Ахилла, смерть Гектора, примитивная хитрость Одиссея должны быть изображены таким метром и таким словарем; кажется неестественным, что столь искусно проработанное и утонченное средство используется для описания жизни и идей общества, которое ближе к дикости, чем к цивилизации. Но неестественно это или нет, дело обстоит именно так.

Самое очевидное качество греческой литературы — это ее форма, высокий уровень техники. Есть исключения: ранние пьесы Эсхила грубы по замыслу, проза Горгия столь же фантастична, как у Лили, предложения Фукидида часто неуклюжи и грамматически неверны; Эсхил стоит у истоков драмы, Горгий и Фукидид — создатели периодической прозы, и им присущи слабости первопроходцев. Но в целом греческие произведения в поэзии и прозе искусно проработаны и тонко отделаны; и их искусство так быстро нашло себя, что еще при жизни Эсхила Софокл достиг высочайшего уровня драматической и литературной техники, а в течение поколения после Фукидида Платон развил свой непревзойденный стиль. Художественный инстинкт был в крови греков и проявляется во всей их литературе: в хоровых одах с их сложными соответствиями и тонкими вариациями; в Платоне, который переставлял первые восемь слов своего «Государства»; в интересе, который греки проявляли к теории литературного искусства, стремясь здесь, как и везде, λογον διδοναι, дать отчет о своей практике. Насколько больше они размышляли об этом, чем мы, показывают «Риторика» Аристотеля, «О композиции» Дионисия и бесконечные труды риторов.

Это общепризнано, но справедливость реже воздается еще более очевидным свидетельствам греческого дара к технике. Другие народы понимали искусство письма и оставляли те памятники в словах, которые столь же нематериальны и мимолетны, как воздух, но более долговечны, чем медь или камень; но ни один народ не создал литературное искусство в том смысле, в каком его создали греки, или не развил, как они, различные литературные жанры из ничего. У них не было моделей, руководств или внешней помощи. У Рима была греческая литература, которой можно было следовать, и он сам давал образцы своим преемникам; но греки создали то, что создали, из ничего, и поэтому являются творцами в истинном смысле этого слова, как никакой другой народ.

На заре литературы мы ожидаем грубости и неотесанности, неуверенного суждения и дрожащей руки; но первая известная греческая поэма, подобно Афине в мифе, рождается полностью сформированной и зрелой. И все же ее создатели сами придумали сюжет, богатый язык и сложный, не имеющий себе равных метр. Это не умаляет достижения того, что гомеровские поэмы могли быть прекрасным цветком периода поэтического роста; работа, которая пошла на их создание, была проделана греками. Но нужно воображение, чтобы оценить трудность задачи, за которую они взялись бессознательно и которую выполнили без теории или преднамеренной цели, одним лишь светом природы.

Трудно создать даже примитивный поэтический словарь, когда его не существует, и нет ничего примитивного в

ὁι δ’ ὡς τ’ αιγυπιοι γαμψωνυχες αγκυλοχειλαι

πετρη εφ’ ὑψηλη μεγαλα κλαζοντε μαχωνται,

{hoi d’ hôs t’ aigypioi gampsônyches ankylocheilai

petrê eph’ hypsêlê megala klazonte machôntai,}

или

ὁσσον δ’ ηεροειδες ανηρ ιδεν οφθαλμοισιν

ἡμενος εν σκοπιη, λευσσων επι οινοπα ποντον,

τοσσον επιθρωσκουσι θεων ὑψηχεες ἱπποι.

[111]

{hosson d’ êeroeides anêr iden ophthalmoisin

hêmenos en skopiê, leussôn epi oinopa ponton,

tosson epithrôskousi theôn hypsêchees hippoi.}

Трудно, как показывают начала римской поэзии, придумать метр, который не был бы грубым, немузыкальным или даже гротескным: однако по богатству и силе этот первый метр Европы никогда не имел себе равных ни у греков, ни у кого-либо еще. Тот же естественный технический навык проявляется в более тонких вещах, чем метр или язык. Гомер рождается, зная каким-то инстинктом глубокий секрет литературного искусства, который Аристотель сформулировал столетия спустя как принцип единства действия. Сюжет пьесы, пишет он в «Поэтике», «должен иметь своим предметом единое действие, целое и законченное, с началом, серединой и концом... Он будет отличаться по структуре от исторических сочинений, которые по необходимости представляют не единое действие, а единый период, и все, что произошло в этот период с одним человеком или со многими, как бы мало связаны между собой ни были эти события... Такова практика, можно сказать, большинства поэтов. Здесь снова проявляется выдающееся превосходство Гомера. Он никогда не пытается сделать всю войну Трои предметом своей поэмы. Это была бы слишком обширная тема, которую нелегко охватить одним взглядом: в то время как если бы он удержал ее в умеренных пределах, она была бы чрезмерно усложнена разнообразием событий. Как есть, он отделяет одну часть». Однажды сформулированный, принцип единства действия становится общим местом литературного искусства. Но, как показывают «Анналы» Энния или «Королева фей», это не очевидно, пока не высказано, и поэты, из практики которых Аристотель сделал свою индукцию, должны были обладать редким техническим инстинктом, чтобы бессознательно сохранять единство интереса через сложности длинного эпоса или драмы. Такие достижения были возможны только для народа с природным гением к литературному искусству. В руках греков различные элементы литературы нашли свой τελος и обрели свою естественную форму, почти с той же инстинктивной эволюцией, с какой семя раскрывается в предначертанную ему форму.

Это можно проиллюстрировать еще лучше на примере греческой драмы. Современному автору, который хочет написать пьесу, задача может показаться нелегкой, но он знает общую форму, которую должна принять драма, и общие принципы, которым нужно следовать при ее написании. Ему дана правильная длина, деление на сцены и акты, методы экспозиции и диалога, концепция развязки, закон единства действия и остальное. У отцов греческой трагедии не было такой помощи. У них не было драмы в нашем смысле слова, а просто группа из пятидесяти человек, одетых как сатиры, танцующих вокруг алтаря и поющих песню. Из этого можно было сделать что угодно или ничего. Греки с инстинктивными и безошибочными движениями гения развили из этого высшую и самую сложную из литературных форм, и в течение ста лет пишут пьесы, которые Шелли ставит в один ряд с «Королем Лиром», а Суинберн может назвать «вероятно, в целом, величайшим духовным произведением человека».

В постижении принципов литературного искусства и развитии различных видов литературы ни один народ не может сравниться с греками, и, вероятно, ни один не может показать массу работ, выполненных с такой неизменно высокой отделкой. Но когда мы сравниваем писателя с писателем, мы найдем индивидуальных художников, способных соперничать с ними. Хотя сила английской литературы заключается не в техническом совершенстве, Мильтон, Поуп и Теннисон — если не называть других — по-своему владеют им так же твердо, как любой грек, и ему можно научиться у французских писателей, у которых это скорее правило, чем исключение, так же как и у греков. Это едва ли верно для другого качества греческого письма, которое можно отнести к технической отделке, хотя на самом деле это нечто большее. Это одна из самых характерных черт греческого языка; однако при первом знакомстве она часто сбивает с толку и даже кажется неприятной. Если бы читатель, впервые знакомящийся с классикой, открыл Фукидида, его первым впечатлением, вероятно, была бы сухость, скудость. Если бы, свежий после Шелли или Теннисона, он наткнулся на эпиграмму Симонида о спартанцах, павших при Фермопилах,

ω ξειν’, αγγελλειν Αακεδαιμονιοις ὁτι τηδε

κειμεθα, τοις κεινων ῥημασι πειθομενοι,

[113]

{ô xein’, angellein Aakedaimoniois hoti têde

keimetha, tois keinôn rhêmasi peithomenoi,}

он мог бы увидеть в ней мало что, кроме прозаического отсутствия цвета. Эта чрезмерная простота или экономия является камнем преткновения для тех, кто привык к экспансивной современной манере. И все же такой читатель познакомился бы с некоторыми из лучших вещей в греческой литературе, которая всегда наиболее велика, когда наиболее проста, и он оказался бы лицом к лицу с ее характерным качеством.

Контраст с обычной английской манерой можно проиллюстрировать, процитировав знаменитую эпиграмму — эпитафию Бена Джонсона мальчику-актеру:

Weep with me, all you that read

This little story;

And know, for whom a tear you shed,

Death’s self is sorry.

’Twas a child that so did thrive

In grace and feature,

As heaven and nature seemed to strive

Which owned the creature.

Years he numbered scarce thirteen

When Fates turned cruel,

Yet three filled zodiacs had he been

The stage’s jewel;

And did act (what now we moan)

Old men so duly,

As sooth the Parcae thought him one,

He played so truly.

So, by error, to his fate

They all consented;

But, viewing him since, alas, too late!

They have repented.

Этих строк — а это не вся поэма — достаточно, чтобы проиллюстрировать разницу между греческим методом и английским: последний богат и обилен, следуя потоку пышной фантазии, первый сдержан и умерен, оставляя воображению читателя пространство и необходимость сыграть свою роль. В поэме Бена Джонсона есть материалы для полудюжины эпиграмм. Будь он Симонидом или Платоном, он остановился бы после четвертой строки и, по мнению некоторых критиков, сэкономив бумагу, улучшил бы свою поэму.

В своей теории и на практике греческие писатели были верны этому принципу Экономии. Их пословицы провозглашают его: «половина больше целого», «сей рукой, а не всем мешком». Великие отрывки их литературы иллюстрируют это. Это можно найти не менее в рассказе Фукидида об осаде Сиракуз и в концовке «Федона» или «Государства», чем в смерти Гектора или встрече Приама и Ахилла. У греческих писателей могут быть эмоции, которые, казалось бы, требуют яростного и пространного выражения, темы, способные вдохновить поэта и искусить его приукрасить их; но, сопротивляясь искушению, они излагают факты спокойно и переходят дальше практически без комментариев. Концовка «Федона» служит примером этой сдержанности. Платон только что рассказал со строгой экономией деталей о смерти своего учителя. Его комментарий к событию, которое опечалило и потрясло всю его жизнь, лишь таков: «Такова, Эхекрат, была смерть нашего друга, лучшего человека, я думаю, которого я когда-либо знал, мудрейшего также и самого справедливого».

В английской литературе есть благородные примеры сдержанности и экономии, некоторые из наиболее заметных из которых можно проследить до классического влияния; но никто не стал бы утверждать, что эти качества являются правилом у наших великих писателей. Английский гений скорее богат и щедр, чем сдержан. Менее в его природе писать как Сапфо,

Ἑσπερε, παντα φερων οσα φαινολις εσκεδας’ αυως,

φερεις οιν, φερες αιγα, φερεις απυ ματερι παιδα,[115]

{Hespere, panta pherôn osa phainolis eskedas’ auôs,

phereis oin, pheres aiga, phereis apy materi paida,}

чем как Байрон,

O Hesperus, thou bringest all good things—

Home to the weary, to the hungry cheer,

To the young bird the parent’s brooding wings,

The welcome stall to the o’er-laboured steer;

Whate’er of peace about our hearthstone clings,

Whate’er our household gods protect of dear,

Are gathered round us by thy look of rest;

Thou bring’st the child too to its mother’s breast.

В пользу обоих методов можно сказать многое. Широта трактовки и полнота деталей обогащают воображение, в то время как экономия стимулирует его. Последняя может стать сухой и безопасна только в руках великих писателей: первая склонна предлагать слишком богатый пир и оставлять сытый ум инертным. Все делается за него, и ему ничего не остается делать. Экономия, с другой стороны, бросает читателя на его собственные ресурсы. Она заставляет воображение блуждать по полям бесконечности. Некоторые читатели находят это одним из существенных наслаждений литературы, хотя другие предпочитают, чтобы автор взял их за руку и указал каждую деталь с точностью дорожных указателей на немецком курорте.

Экономия — это отражение в литературе той σωφροσυνη, которая является наиболее глубоко укоренившимся из греческих идеалов, наиболее непереводимым из греческих слов. Но ей помогла случайность. Если бы искусство книгопечатания было утрачено, современные произведения сократились бы в более узких пределах, и греческой экономии способствовал тот факт, что Фауст еще не родился. Мы, которые не полагаемся на ручное копирование для распространения наших книг, естественно, пишем более пространно: и хотя литература теряет в лаконичности, она получает компенсацию в широте. Но привычка писать ради денег, которая поощряет обильное производство, и существование печатного станка, который делает это легким, подвергают нас опасностям, от которых древние были свободны. Газеты — худшие нарушители, говорящие много вещей, которые вообще не нужно говорить, и говорящие все излишним и чрезмерным образом. Но литература страдает не меньше. Величайшие фигуры последних пятидесяти лет, такие как Браунинг, Мередит, Харди и Конрад, разбавляют свои страницы несущественным, если не низкопробным материалом, и создают письмо, которое не получило summa manus. Если бы их работа была меньше наполовину — скромное сокращение — она была бы более совершенной, потому что ей можно было бы посвятить больше времени, более мощной, потому что каждый штрих был бы точным и сильным, более выразительной, потому что эти штрихи не сочетались бы с неэффективными ударами. Это еще более верно для менее значительных людей и других форм литературы. Именно потому, что «Агрикола» Тацита занимает всего тридцать страниц, биография римского государственного служащего без особого гения переживет биографии гораздо более великих людей. Искусство упущения — это искусство, которому английским писателям больше всего нужно научиться; литературная lima — их наименее используемый инструмент. И искусство, и инструмент были прекрасно поняты и постоянно использовались греками.

Третья черта греческой литературы, с которой мне предстоит иметь дело, — это, пожалуй, ее самое важное, безусловно, самое универсальное качество. Это правдивость. Греки лгали не меньше других народов, но у них было желание и сила видеть мир таким, какой он есть. Этим существенным качеством они дали Европе концепцию философии и науки. Мы наследуем их только от них; Палестина и наши германские предки не создали их и не проявляют никаких признаков темперамента, который их создает, а Рим получил свою долю от Греции.

Слово «правдивость» может показаться намеком на реализм некоторых современных писателей. Но греческая правдивость была иной. Ее следует отличать от натужной отстраненности и мучительной беспристрастности такого писателя, как Флобер, чей реализм скрывает его в том же смысле, в каком стены машинного отделения скрывают работающие внутри механизмы. Греческая правдивость спонтанна, естественна и непринужденна — врожденное качество художника, который видит и забывает себя в видении. И это не имеет ничего общего с фотографическим реализмом. У него нет безличности этого метода или его плоского и безжизненного эффекта. Человек, а не машина, создает картину, остро чувствуя то, что видит, и хотя эта интенсивность не искажает его видение, мы осознаем, читая, человеческую личность, и чувствуем электрический трепет жизни.

Она также не сродни тому типу современного реализма, который, подобно вредоносному наркотику, овладевает духом и угнетает сердце — реализму, который рисует столь черную картину человеческой жизни, что она воздействует на нас физически, как дни постоянного тумана, и не дает нам более полной и правдивой картины мира. Едва ли найдется хоть один греческий писатель, возможно, ни одного, о ком можно было бы сказать подобное. Многие современники могут верно описать то, что неприятно, но их эффекты часто жестоки и всегда депрессивны. Дар изображать страдание и зло с непоколебимой правдой, но при этом передавать иные чувства, чем просто ужас, дарован немногим. Его редкость, возможно, объясняет редкость великой трагедии, условием которой, по-видимому, является правдивое изображение того, что есть самого темного в жизни, не оставляя при этом окончательного и доминирующего чувства мрака. Великие греческие писатели обладали этим секретом. Они столь же чувствительны к злу и страданию, как и любой писатель, и столь же верны в их описании. Но в то время как другие люди просто подавлены, испытывают отвращение или ужас, теряют свои жизненные силы и смотрят в парализованном восхищении, эти писатели, в силу чувства, которое скорее эстетическое, чем моральное, осознают колоссальные проблемы, видят в грязном страдании агонию трудящейся вселенной и чувствуют трепет и удивление, а не просто отвращение и страдание от того, что люди страдают и терпят. Вот почему Гомер оставляет нас с иным чувством, чем подавленность, когда рассказывает, как Приам вымаливал тело своего сына у человека, который его убил. «Так Приам вошел незамеченным ими и встал рядом, и обхватил руками колени Ахилла, и поцеловал страшные убийственные руки, которые погубили столь многих его сыновей. Но Ахилл был поражен видом Приама, и поражены были остальные, и они смотрели друг на друга. И Приам умолял и обращался к нему: “Помни своего отца, богоподобный Ахилл: он одного возраста со мной и стоит на ненавистной дороге старости. Возможно, соседи вокруг притесняют его, и некому уберечь его от нищеты и разорения. И все же, когда он слышит, что ты жив, он радуется и надеется день за днем увидеть своего дорогого сына, возвращающегося из Трои. Но я совершенно несчастен, ибо я породил лучших сыновей в Трое, и ни одного из них не осталось. Того, кто у меня был, кто был опорой Трои и ее народа, ты убил только что, когда он сражался за свою страну — самого Гектора. Уважай богов, Ахилл, и пожалей меня, и вспомни своего отца. Я несчастнее его. Я столкнулся с тем, с чем ни один смертный человек еще не сталкивался — протянуть руку к лицу убийцы моих сыновей”». Здесь достаточно страданий и зла, и нет попытки скрыть или уменьшить их. И все же большинство читателей, я думаю, прочли бы этот отрывок с иными чувствами, чем те, что вызывают концовки «Мадам Бовари» или «Джуда Незаметного». Его правдивость не является ни уродливой, ни депрессивной.