«Письма Горация Уолпола, графа Орфорда. Том 3»

(117) Следующий анекдот рассказывается в «Biographia Dramatica»: — «Наш английский Аристофан послал копию «Minor» архиепископу Кентерберийскому, прося, чтобы, если его светлость увидит в ней что-то предосудительное, он воспользовался свободой своего пера, либо путем удаления, либо исправления. Архиепископ вернул ее нетронутой; заметив доверенному другу, что он уверен, что остроумец только расставил ему ловушку, и что если бы он приложил перо к рукописи, путем исправления или возражения, Фут имел бы наглость рекламировать пьесу как «исправленную и подготовленную к печати его светлостью архиепископом Кентерберийским». — Ред.

Письмо 58 преподобному Генри Зучу. Арлингтон-стрит, 27 ноября 1760 г. (стр. 106)

Вы чрезвычайно любезны, сэр, что помните о моем маленьком поручении, которым я вас побеспокоил. Поскольку я очень нуждаюсь в еще некотором количестве расписного стекла, чтобы закончить окно в моей круглой башне, я был бы рад, хотя это может быть и не Папа, иметь ту часть, о которой вы упоминали, если ее можно приобрести разумно.

Мой Лукан закончен, но не будет опубликован до Рождества, когда я надеюсь, вы окажете мне честь принять один экземпляр и дадите знать, как я могу его передать. «Анекдоты о живописи» последовали в печать: я закончил два тома, но так как будет по крайней мере третий, я не решил, не подожду ли я, чтобы опубликовать все вместе. Вы будете удивлены, я думаю, увидев, какое количество материалов трудолюбие одного человека (Вертью) могло собрать и как много он извлек в этот поздний период. Я не слышу ничего нового, что могло бы появиться; весь мир занят написанием адресов или их представлением (118); и приближающиеся выборы будут занимать мысли людей настолько, что автор не мог бы появиться в худшую эпоху.

(118) В связи с тогдашним недавним восшествием на престол Георга III. — Ред.

Письмо 59 Джорджу Монтегю, эсквайру. Арлингтон-стрит, 11 декабря 1760 г. (стр. 106)

Благодарю вас за наведенные справки о расписном стекле и буду рад, если окажусь прав.

У меня нет особых новостей, чтобы рассказать вам; и все же недовольства предостаточно. Герцог Ньюкасл пригрозил уйти в отставку из-за назначения лорда Оксфорда и лорда Брюса без его ведома. Его двор негодует из-за тори, что, как вы понимаете, звучит весьма изящно в их устах, поскольку герцог никогда никому из них не отдавал предпочтения. Мюррей, лорд Гоуэр, сэр Джон Коттон, Джек Питт и так далее, и так далее, и так далее — все они были твердыми вигами. Но непростительно класть конец всякой фракционности, когда это делается не ради фракционных целей. Лорд Фицморис(119), назначенный адъютантом короля, вызвал отвращение у армии. Герцог Ричмонд, чей брат был поставлен над другими не больше, чем герцог Ньюкасл отдавал предпочтение тори, представил горячий меморандум в горячей манере и ушел с должности в опочивальне, но не из своего полка — еще одна пристойность.

Пристойность нынче так в моде, что мисс Чадли затребовала книги совета подписных концертов и вычеркнула имя миссис Нейлор(120). Я подумываю о том, чтобы выразить протест: генерал Уолгрейв слишком худощав, чтобы быть камергером опочивальни. Мистер Чьют продал свой дом мисс Спид за три тысячи фунтов и снял другой на год на Беркли-сквер.

Это очень краткое письмо; боюсь, это царствование скоро даст повод для более длинных. Когда последний король мог быть любим, у молодого человека с добрым сердцем мало шансов удостоиться того же. Более того, у меня есть максима: «Исчезновение партий — источник фракций». Доброй ночи.

(119) Впоследствии граф Шелберн, в 1784 году возведен в достоинство маркиза Лансдауна. — Ред.

(120) Известная сводня. — Ред.

Письмо 60 преподобному Генри Зучу. Арлингтон-стрит, 3 января 1761 г. (стр. 107)

Сэр, я ждал, пока у меня будет готов «Лукан», чтобы отправить его вам, прежде чем поблагодарить вас за ваше письмо и за оконное стекло, о котором вы так любезно побеспокоились и которое я получил; мне кажется, это определенно Гераклит, плачущий над земным шаром.

Иллюминированными рукописями, если в них нет портретов конкретных лиц, я не занимаюсь; объем моей коллекции уже настолько велик, насколько я могу себе позволить. Тем не менее, я весьма обязан вам, сэр, за то, что вы обо мне подумали. Будь мое состояние больше, я бы глубже погрузился в книгопечатание и гравирование любопытных рукописей и рисунков; поскольку я не могу этого сделать, я утешаю себя размышлениями о тех огорчениях, которых избегаю из-за того, что свет мало ценит подобные вещи. Суммы, затрачиваемые на книги, на первый взгляд, должны были бы свидетельствовать о поддержке литературы; но поощряются только книготорговцы, а не книги. Своды наук, то есть компиляции и изуродованные выжимки, — единственные ходовые товары. Поверите ли вы в то, что, как мне известно, является фактом: доктор Хилл(121) зарабатывал пятнадцать гиней в неделю, работая на оптовых торговцев: он был одновременно занят в шести объемных трудах по ботанике, сельскому хозяйству и т. д., выходивших еженедельно. Мне прискорбно говорить, что этот поденщик — один из первых людей, получивших повышение в новом царствовании: он назначен садовником в Кенсингтоне, место стоимостью две тысячи фунтов в год(122). Король и лорд Бьют, безусловно, оба имеют большую склонность к искусствам; но доктор Хилл, хотя, несомненно, и не лишенный способностей, имеет не больше прав на милость в этом царствовании, чем Гидеон, биржевой маклер, в прошлом; оба — стяжатели без заслуг. Строительство, как мне говорят, любимое занятие короля; надеюсь, наших архитекторов не будут набирать из числа строителей платных дорог.

(121) Труды доктора Хилла были одними из первых, в которых научные знания были представлены в популярной форме посредством системы серийных публикаций. Работы доктора в этом направлении не заслуживают порицания и до сих пор полезны как справочные материалы. — Комм.

(122) Это было преувеличением доходов от должности, которая, в конце концов, была не так уж незаслуженно предоставлена человеку его занятий и достоинств. — Комм.

Письмо 61 Джорджу Монтегю, эсквайру. Арлингтон-стрит, 22 января 1761 г. (стр. 108)

Я рад, что вы приезжаете, и теперь, когда время уже вышло, рад, что вы приезжаете так поздно, поскольку мне нравится, когда вы здесь весной. Вы не найдете ничего особо нового в новом царствовании. Лорд Денби(123) назначен смотрителем гончих с жалованием две тысячи в год. Лорд Темпл просил об этом, а Ньюкасл и Хардвик уступили из страха перед грубостью Денби в Палате лордов. Отличается ли это от стиля Георга II?

Король намерен выбрать новый девиз; он не хочет французский; так что Претендент может спокойно наслаждаться Dieu et mon droit.

Принцесса Амелия уже сыта по горло фамильярностью: она была в Нортумберленд-хаусе, но больше ни к кому не ходит. Тот прием был более многочисленным, но еще более чопорным, чем остальные, хотя герцог Йоркский пригласил себя сам вместе со своим ломберным столом. Я играл с мадам, и мы были в прекрасных отношениях; настолько, что два вечера спустя она похвалила меня перед мистером Конуэем и мистером Фоксом, но, назвав меня «тем мистером Уолполом», они не догадались, кого она имеет в виду. Что до меня, я счел очень удачным, что, когда я играл с ней, она не назвала меня «тем джентльменом». Уходя, она поблагодарила леди Нортумберленд, как жена пастора, за все ее любезности.

Я был чрезвычайно развлечен во вторник вечером; в Холланд-хаусе давали пьесу, которую играли дети; не все дети, ибо леди Сара Ленокс(124) и леди Сьюзен Стрэнгвейс(125) играли женские роли. Это была «Джейн Шор»; мистер Прайс, племянник лорда Баррингтона, был Глостером и играл лучше, чем три четверти профессиональных актеров. Чарльз Фокс — Гастингсом; маленький Николс, который хорошо говорил, — Белмуром; лорд Офали(126), лорд Эшбрук и другие мальчики исполняли остальные роли: но обе девочки были восхитительны и играли с такой естественностью и простотой, что казались самими теми, кого изображали. Леди Сара была прекраснее, чем вы можете себе представить, и сама ее неловкость придавала оттенок правды стыду ее героини и древности эпохи, которая поддерживалась ее костюмом, взятым из Монфокона. Леди Сьюзен была одета под Джейн Сеймур; и все роли были облачены в старинные одежды, с соблюдением самой мельчайшей точности. Я был бесконечно больше поражен последней сценой между двумя женщинами, чем когда-либо, видя ее на сцене. Когда леди Сара была в белом, с волосами, рассыпанными по плечам, и на земле, ни одна Магдалина Корреджо не была наполовину так прелестна и выразительна. Вы были бы также очарованы, увидев маленького сына мистера Фокса шести лет, который прекрасен и играл епископа Илийского, одетый в судейские рукава и с квадратной шапочкой; для него вставили две строчки, которые он едва мог выговорить внятно. Фрэнсис написал для них милый пролог. Прощайте!

(123) Бэзил Филдинг, шестой граф Денби и пятый граф Десмонд. Умер в 1800 г. — Ред.

(124) Дочь герцога Ричмонда, впоследствии вышла замуж за сэра Томаса Чарльза Банбери, баронета. — Ред.

(125) Дочь Стивена Фокса, первого графа Илчестера; в 1764 году вышла замуж за Уильяма О'Брайена, эсквайра. — Ред.

(126) Старший сын маркиза Килдэра. — Ред.

Письмо 63 Джорджу Монтегю, эсквайру. Арлингтон-стрит, 7 февраля 1761 г. (стр. 109)

Я не писал вам в последнее время, ожидая вашего приезда. Поскольку вы еще не приехали, можете не приезжать еще дней десять, если хотите, ибо на следующей неделе я еду в Норфолк, чтобы мои подданные из Линна могли хотя бы раз в жизни увидеть меня. Ужасное дело — обедать с мэром! Я оскверню кубок короля Иоанна и не буду пить из него ничего, кроме воды, как если бы это был кубок Иоанна Крестителя.

Готовьтесь к толпам, множеству людей. В это царствование весь мир живет в одной комнате: столица так же вульгарна, как провинциальный город в сезон скачек. В прошлый вторник было не менее четырех таких столпотворений: у герцога Камберлендского, принцессы Эмили, в Опере и у леди Нортумберленд; ибо даже оперы, оперы по вторникам, теперь переполнены. Ничего другого нового нет. На прошлой неделе был великолепный бал в Карлтон-хаусе: там были оба королевских герцога и принцесса Эмили. Герцог Йоркский танцевал; другой и его сестра имели каждый свой стол для игры в лу. Я играл за ее столом и стал фаворитом; более того, был на ее частной вечеринке и был приглашен снова в прошлую среду, но взял на себя смелость извиниться, и снова вызван на вторник. Это довольно тоскливо: никто не садится, пока не начинается игра, а затем она и вся компания сидят на табуретах. В Норфолк-хаусе были поставлены два кресла для нее и герцога Камберлендского, так как герцог Йоркский считался танцором, но они не стали ими пользоваться. Лорд Хантингдон прибыл в сюртуке, притворяясь, что только что приехал из деревни; к несчастью, он был при дворе, в парадном костюме, утром. Иностранцев не было, кроме сына и невестки месье де Фуэнтеса: герцогиня сказала герцогине Бедфорд, что не пригласила посланницу, потому что ее ранг здесь оспаривается. Вы помните, что Бедфорд заняла место мадам де Мирпуа, но мадам де Мора танцевала первой, а герцогиня Норфолкская сказала, что, по ее мнению, это не имеет никакого значения.

Слышали ли вы, какие огромные богатства оставил старый Уортли? Один миллион триста пятьдесят тысяч фунтов(127). Все это должно сосредоточиться у моей леди Бьют; ее муж — один из любимцев Фортуны. Говорят о гравюре, на которой ее госпожа отчитывает мисс Чадли; последняя делает реверанс и отвечает: «Мадам, у каждого своя цель» (chacun a son but).

Видели ли вы скандальное письмо в печати от мисс Форд(128) к лорду Джерси с историей о кабаньей голове? Джордж Селуин называет его Мелеагром. Прощайте! Это определенно мое последнее.

(127) «Вы видите, старый Уортли Монтегю наконец умер в возрасте восьмидесяти трех лет. Не одно лишь скупердяйство и его спутница воздержанность поддерживали в нем жизнь так долго. Он каждый день выпивал, кажется, полпинты токая, который сам ввозил из Венгрии в большем количестве, чем мог употребить, и продавал излишки по любой цене, какую только хотел назначить. Он оставил более полумиллиона денег». Грей, «Сочинения», том III, стр. 272. — Ред.

(128) Мисс Форд была объектом незаконной, но безуспешной привязанности со стороны лорда Джерси, чьи ухаживания, если и не были санкционированы леди, по-видимому, были санкционированы ее отцом, который сказал ей, что «она могла бы принять содержание, которое предлагал ей его светлость, и при этом не выполнять» его условий. Следующий отрывок из письма объяснит историю, упомянутую выше: «Однако я должна отдать должное вашему светлости и сказать, что, поскольку вы полагали, что эта встреча [с высокопоставленной особой, которую лорд Джерси просил ее не назначать] была бы мне весьма приятна и, возможно, принесла бы некоторую пользу, ваш светлость (в утешение столь великого разочарования) прислали мне несколько дней спустя в подарок кабанью голову, которую я часто имела честь встречать за вашим столом ранее. Это был довольно странный первый и единственный подарок от лорда своей возлюбленной любовнице; но то, что он пришел от вашего светлости, придало ему дополнительную ценность, которой он не имел сам по себе; и я приняла его с тем уважением, которое, как я считала, причитается всему, что исходит от вашего светлости, и съела бы его, если бы он был съедобен. Я нетерпеливо жду возможности оправдать ваше светлость и себя, показав, что, поскольку восемьсот фунтов в год вашего светлости не купили мою особу, кабанья голова не купила мое молчание». — Ред.

Письмо 63 достопочтенному Г. С. Конуэю. Понедельник, пять часов, февраль 1761 г. (стр. 110)

Я немного сержусь на вас — я сказал вам в четверг вечером, что хочу поехать в Строуберри в пятницу, не дожидаясь билля о квалификации. Вы сказали, что это не имеет значения — Нет! Что, если вы намеревались выступить по нему? Разве мне безразлично слушать вас? Более того — разве мне безразлично действовать вместе с вами? Разве я не последовал бы за вами в чем угодно на свете? — Это не пустые слова. Есть ли что-то, в чем я не мог бы последовать за вами? Вы даже не сказали мне вчера, что выступали. И все же я расскажу вам все, что слышал; хотя, если бы на свете был вопрос, в котором я не желал бы вам успеха там, где вы желаете его себе, возможно, это было бы ваше трудоустройство. Я не могу спокойно относиться к вашей опасности; и все же я не могу знать что-либо, что касается вас, и скрывать это от вас. Чарльз Тауншенд заходил сюда сегодня сразу после того, как я приехал в город. Среди прочего он рассказал мне о вашем выступлении в пятницу и о том, что ваша речь была сочтена враждебной герцогу Ньюкаслу. Затем, говоря о полках, отправляющихся за границу, он сказал... Что касается вашей сдержанности со мной, я легко могу поверить, что ваша природная скромность заставила вас не желать говорить со мной о себе. Я не подозреваю вас в какой-либо скрытности по отношению ко мне: я упоминаю об этом сейчас лишь как о поводе сказать вам, что мне не нравится, когда кто-то думает, что я не сделал бы того же, что и вы. Я не имею никакого значения: но, по крайней мере, это придало бы мне его — действовать неизменно вместе с вами; и я, безусловно, всегда буду готов это сделать. Прощайте!

Письмо 64 Джорджу Монтегю, эсквайру. Арлингтон-стрит, 7 марта 1761 г. (стр. 111)

Я радуюсь, вы знаете, всему, что радует вас, и хотя я не уверен, каково будет ваше положение(129), я рад, что вы едете, раз вам это нравится. Мне сказали, это жезл черного жезла. Леди Энн Джекилл(130) сказала, что написала вам в субботу вечером. Я спросил, когда ее брат должен ехать, не до августа ли; она ответила: «Да, если возможно». Задолго до октября, можете быть уверены; в самые спокойные времена ни один лорд-лейтенант никогда не уезжал так поздно. Разве вы не приедете сначала в город? Вы не сможете собрать себя и все, что вам понадобится, в Грейтворте.

Мы полны надежд на мир; Конгресс согласован в Аугсбурге, но вчерашняя почта принесла плохие новости. Принц Фердинанд был вынужден снять осаду Касселя и отступить к Падерборну; наследный принц снова был разбит, потеряв двух генералов и около пяти тысяч человек пленными и обменянными. Если это отсрочит мир, это будут горестные новости для меня, теперь, когда мистер Конуэй уехал в армию.

В городе говорят только о скорой королеве, хотя я уверен, что министры об этом не знают. Ее портрет прибыл, и списки ее свиты ходят по рукам; но последние я вам не посылаю, так как считаю их апокрифическими. Прощайте!

P.S. Видели ли вы объявление о новом благородном авторе? «Трактат о верховой езде» Генри, графа Пембрука(131)! Как сказал Джордж Селуин о мистере Гревилле: «Я думал, что он не то что писатель, а едва ли даже вежливый читатель».

(129) Мистер Монтегю был назначен привратником черного жезла в Ирландии.

(130) Сестра графа Галифакса.

(131) Десятый граф Пембрук и седьмой граф Монтгомери. Труд назывался «Военная верховая езда, или Метод объездки лошадей и обучения солдат верховой езде». Четвертое издание в кварто вышло в 1793 году. — Ред.

Письмо 65 преподобному Генри Зучу. Арлингтон-стрит, 7 марта 1761 г. (стр. 111)

Случилось именно то, что я предполагал, сэр; зная вашу воспитанность, я не сомневался, что вы возьмете на себя труд сообщить мне, что получили «Лукана», а так как вы этого не сделали, я заключил, что Додсли проявил небрежность: он сделал это в двух случаях. В тот момент, когда они были опубликованы, я передал ему два экземпляра для вас и один для джентльмена в Шотландии. Я не получил известий ни об одном, и, допросив Додсли две недели назад, три дня назад узнал от него, что ваш экземпляр, сэр, был доставлен миссис Уэр, книготорговцу на Флит-стрит, которая ведет переписку с мистером Стрингером, чтобы отправить его с первой посылкой; но, говорит он, поскольку они отправляют только раз в месяц, вероятно, он был отправлен очень поздно. Я огорчен, сэр, что вы так долго ждали этой безделицы: если вы ее не получите и не получите о ней сведений, я немедленно перешлю вам другую. Было бы очень неблагодарно с моей стороны пренебречь тем, что доставило бы вам минуту развлечения, после того как вы так любезно подумали о расписном стекле для меня. Я непременно буду в Йоркшире этим летом, и, поскольку льщу себя надеждой, что мне больше повезет встретиться с вами, я тогда возьму то, что вы будете так добры мне пожаловать, не доставляя вам хлопот с пересылкой.

Если бы это не было напечатано в «Лондонской хронике», я бы переписал для вас, сэр, очень слабое письмо Вольтера лорду Литтлтону(132) и ответ последнего: ничего другого нового нет, кроме весьма посредственной пьесы(133) под названием «Ревнивая жена», которая была так хорошо сыграна, что имела большой успех. Мистер Мейсон, я полагаю, собирается опубликовать несколько элегий: я видел главную, о леди Ковентри; тогда это был лишь незаконченный черновик. Второй и третий тома «Тристрама Шенди», этот осадок бессмыслицы, повсеместно встретили заслуженное презрение: гений может быть исчерпан — я вижу, что изобретательность глупости тоже может быть таковой.

Фундамент моей галереи в Строуберри закладывается. Могу ли я не льстить себя надеждой, сэр, что вы увидите все это еще до того, как оно будет совсем завершено?

P.S. С тех пор как я написал свое письмо, я прочитал новую пьесу Вольтера под названием «Танкред», и я рад сказать, что она исправляет представление о его угасающих способностях, которое у меня сложилось после его «Петра Великого» и письма, о котором я упоминал. «Танкред» не имел успеха в Париже, и я не был очарован двумя первыми актами; в трех последних есть великие вспышки гения, отдельные строки и порывы страсти первого огня: женская роль немного слишком амазонская.

(132) Абсурдное письмо Вольтера автору «Диалогов мертвых», протестующее против утверждения, что «он, Вольтер, находится в изгнании из-за некоторых предосудительных вольностей в своих сочинениях». Он отрицает как факты, так и указанную причину; но он никого не убедил, ибо и то, и другое было общеизвестной правдой. Вольтер, правда, не был изгнан по приговору; но ему не разрешалось проживать во Франции, и это, безусловно, можно назвать изгнанием, тем более что он всю жизнь пытался получить разрешение вернуться в Париж. — Комм.

(133) «Ревнивая жена» до сих пор не сходит со сцены и не заслуживает того, чтобы о ней отзывались так пренебрежительно: но были личные причины, которые могли исказить суждение мистера Уолпола о работах Колмана. Он был племянником лорда Бата, а «Ревнивая жена» была посвящена этому великому сопернику сэра Роберта Уолпола. — Комм. [Доктор Джонсон говорит, что «Ревнивая жена», «хотя и не написанная с большим гением, была так хорошо представлена актерами, что была переполнена почти двадцать вечеров».]

Письмо 66 Джорджу Монтегю, эсквайру. Арлингтон-стрит, 17 марта 1761 г. (стр. 112)

Если мое последнее письмо вызвало ваше удивление, это его не развеет. Лорд Талбот — лорд-стюард! Камень, который отвергли строители, стал главой угла. Моя леди Талбот, полагаю, не нашла бы прелести в кардинале Мазарини. Поскольку герцог Лидс был вынужден уступить место Джемми Гренвилю, герцог Ратленд был вынужден освободить место для этого нового графа. Лорд Хантингдон — камергер, а последний герцог, которого я назвал, — шталмейстер; красные ливреи стоили лорду Хантингдону мучений. Лорд Холдернесс получил реверсию на Синкве-портс пожизненно, и, думаю, может простить свое изгнание.

Если вы планируете модное собрание, вы должны послать приглашения лорду Спенсеру, лорду Гросвенору, лорду Мелкому, лорду Грэнтему, лорду Бостону, лорду Скарсдейлу, леди Маунтстюарт, графу Тирконнеллу и лорду Уинтертауну. Двух последних вы встретите в Ирландии. Никакая радость не превзошла радость вашего кузена или Доддингтона: первый пришел вчера вечером к леди Хилсборо, чтобы продемонстрировать свой триумф; последний тоже был там и подошел ко мне. Я сказал: «Я пришел поздравить вас». «Я так и решил, — ответил он, — и пришел, чтобы принять поздравления». Он оставил хорошую визитную карточку вчера у леди Питершем, очень молодой лорд, чтобы нанести визит леди Питершем и сделать ее светлости первое предложение самого себя. Полагаю, она будет довольна казначейством: миссис Грей получила пенсию в восемьсот фунтов в год.

Миссис Клайв на своей вилле на Страстной неделе; я написал ей насчет ложи, но не сомневаюсь, что она занята; но, учитывая ее связи, почему мисс Прайс не закажет пьесу и не возьмет ложу у сцены?

Я улыбнусь, если мистер Бентли, и Мюнц, и их две Ханны встретятся в Сент-Джеймсе; пока я не вижу ни одного из них, мне все равно, где они.

Леди Хинчинбрук и леди Мансел при смерти; лорд Хардвик должен стать поэтом-лауреатом; и, согласно современному обычаю, полагаю, это место сделают должностью члена кабинета министров. Доброй ночи!

Письмо 67 Джорджу Монтегю, эсквайру. Арлингтон-стрит, 19 марта 1761 г. (стр. 113)

Теперь я могу с большим удовольствием сообщить вам, что ваш кузен(134) определенно назначен лорд-лейтенантом. Поздравляю. Вы также огорчитесь, услышав, что о вашем лорде Норте много говорят как о преемнике его в Совете по торговле. Я говорю вам это с большим спокойствием, хотя сегодняшний день был днем изумления. Весь мир смотрит, шепчется и задает вопросы. Лорд Холдернесс сложил с себя полномочия(135), и они переданы лорду Бьюту. Кто из двух государственных секретарей — первый министр? Последний или мистер Питт? Лорд Холдернесс получил приказ только вчера, в два часа, до этого момента считая, что он чрезвычайно хорошо устроен при дворе; но, по-видимому, король сказал, что устал иметь двух секретарей, из которых один ничего не делает, а другой ничего не может сделать; он хочет секретаря, который может действовать и будет. Питт получил столь же короткое уведомление об этом решении, как и пострадавший, и был немногим более доволен. Он несколько смягчился в настоящее время предложением должности казначея для Джемми Гренвиля, которая должна быть уступлена герцогом Лидсом, возвращающимся на свой старый пост судьи в эйре, откуда лорд Сэндис должен быть смещен, некоторые говорят — на пост главы Совета по торговле. Ньюкасл, который наслаждается этим падением Холдернесса, покинувшего его ради Питта, оплакивает первого, но, кажется, договорился с новым фаворитом: если Бедфорды сделали то же самое, удивит ли вас это? Меня удивит, если Питт смирится с этим унижением; если нет, я принимаю как должное, что герцог Бедфорд получит другие печати. Темперамент, с которым до сих пор действовало новое царствование, кажется, немного скомпрометирован этим внезапным актом, и граф теперь стоит в прямом свете министра, если Палата общин будет придираться к нему. Лорд Делавар сегодня приложился к руке по случаю своего графства; остальные новые пэры должны последовать в понедельник.

Ужасные беспорядки из-за ополчения(136) в Нортумберленде, где толпа убила офицера и троих из йоркширского ополчения, которые в ответ открыли огонь и застрелили двадцать одного.

Прощайте! Буду с нетерпением ждать известий о последствиях моего первого абзаца.

P.S. Суббота. — Забыл сказать вам, что лорд Хардвик написал несколько стихов лорду Литтлтону по поводу тех, что последний сочинил о леди Эгремонт(137). Если бы мне сказали, что он надел парик и сбежал с Китти Фишер(138), я бы не был более удивлен.

Бедная леди Гоуэр(139) скончалась сегодня утром от лихорадки после родов. Полагаю, Бедфорды очень огорчены; ибо сегодня вечером новая опера(140).

(134) Граф Галифакс.

(135) Лорд Баррингтон в письме к мистеру Митчеллу от 23-го числа пишет: «Наш друг Холдернесс наконец в гавани; он имеет четыре тысячи в год пожизненно, с реверсией на Синкве-портс после герцога Дорсета; что ему нравится больше, чем носить звание пенсионера. Я сам никогда не мог понять разницу между пенсией и синекурой». — Ред.

(136) Вследствие истечения трехлетнего срока службы, предписанного Актом об ополчении, и нового голосования, которое должно было состояться. — Ред.

(137) Ниже приведены упомянутые строки, «Экспромт-дополнение к стихам о леди Эгремонт:

«Слава услышала с удовольствием — сразу ответила: Первой в моем списке стоит невеста Уиндема, Я часто поднимала свою трубу, чтобы протрубить Ее скромную хвалу по всему миру; Но нот не хватало — можешь ли ты найти Музу, чтобы воспеть ее лицо, ее ум? Поверь мне, я могу назвать только одну, Друга твоего — это Литтлтон».

(138) Знаменитая куртизанка того времени. — Ред.

(139) Дочь Скрупа, герцога Бриджуотерского.

(140) Серьезная опера «Тит Манлий» Кокки. Из письма Грея к Мейсону от 22 января видно, что опера в это время находилась в процветающем состоянии: «Опера в этом году переполнена, как любой обычный театр. Элизи лучше, чем все, что было здесь на вашей памяти; хотя, как я подозреваю, он был лучше, чем сейчас: ему на вид около сорока, немного пузат и широкоплеч, в остальном фигура неплохая; имеет надлежащую игру и не лишен грации. Мы не слышали ничего, с тех пор как я помню оперы, кроме вечных пассажей, делений и полетных исполнений: их у него абсолютно нет; просто ли из-за суждения или немного из-за возраста, не берусь утверждать: его конек — экспрессия, и на нее явно направлены все украшения, которые он вставляет (их немного и они короткие). Он берет выше, говорят, чем Фаринелли; но эту небесную ноту вы не услышите чаще одного раза за всю оперу; и он падает с этой высоты сразу к самым мягким, нежным, сильным тонам (около середины его диапазона), которые только можно услышать. Маттеи, уверяю вас, значительно улучшилась благодаря его примеру и своему большому успеху этой зимой; но что касается бурлетт и Паганины, я не был так доволен ничем уже много лет. Она слишком толста и ей за сорок, но при этом красива и имеет лицо, говорящее на языке всех народов. У нее нет изобретательности, огня и разнообразия игры, которые были у Спилетты; все же она легка, проворна, всегда в движении и, прежде всего, грациозна; но ее голос, ее слух, ее вкус в пении; боже мой! как говорит мистер Ричардсон, художник». — Ред.

Письмо 68 Джорджу Монтегю, эсквайру. 21 марта 1761 г. (стр. 115)

С вложенного, как вы видите, я сорвал печать, но оно не было вскрыто. Я скорблю о проигрыше вашего дела и о несправедливости, причиненной вам, но чего можно ожидать, кроме вреда, когда вынужден прибегать к закону! Лорд Аберкорн спрашивал меня сегодня вечером, правда ли, что вы едете в Ирландию? Я дал уклончивый ответ и не стал решать, насколько я осведомлен об этом. Я с нетерпением жду ответа на ваш комплимент.

Нет ни слова более новых новостей, чем те, что я послал вам в прошлый раз. Спикер попрощался и получил высочайшие комплименты, причем существенные; он не переигрывал, и это была действительно красивая сцена(141). Я еду на свои выборы во вторник, и если не вывалюсь из кресла и не сломаю шею, вы услышите от меня по моему возвращении. Я получил ложу для мисс Райс; леди Хинчинбрук скончалась.

(141) Мистер Онслоу занимал должность спикера Палаты общин более тридцати трех лет и в течение части этого времени пользовался прибыльной должностью казначея флота: «несмотря на что, — говорит мистер Хатселл, — это анекдот, совершенно хорошо известный, что при уходе с поста его доход от частного состояния, которое всегда было незначительным, был даже меньше, чем в 1727 году, когда он был впервые избран на него. В дополнение к его глубоким и точным знаниям истории этой страны и мельчайших форм и процедур Парламента, отличительными чертами его характера были уважение и почитание британской конституции, как она была провозглашена и установлена в ходе Революции». — Ред.

Письмо 69 Джорджу Монтегю, эсквайру. Хоутон, 25 марта 1761 г. (стр. 115)

Вот я в Хоутоне! И один! В этом месте, где (за исключением двух часов в прошлом месяце) я не был шестнадцать лет! Подумайте, какой рой размышлений! Нет; Грей и сорок кладбищ не могли бы дать столько: более того, я знаю, нужно воспринимать их с большим безразличием, чем я обладаю, чтобы иметь терпение облечь их в стихи. Вот я здесь, вероятно, в последний раз в жизни, хотя и не в последний раз: каждые часы, которые бьют, говорят мне, что я на час ближе к вон той церкви — той церкви, в которую у меня еще не хватило мужества войти, где лежит та мать, в которой я души не чаял и которая души не чаяла во мне! Там две соперничающие хозяйки Хоутона, ни одна из которых никогда не желала наслаждаться им! Там же лежит тот, кто основал его величие; чтобы способствовать падению которого, была втянута в войну Европа; там он спит в покое и достоинстве, в то время как его друг и его враг, вернее, его ложный союзник и настоящий враг, Ньюкасл и Бат, истощают остатки своих жалких жизней в склоках и памфлетах.

Удивление, которое вызвали у меня картины(142), вновь обновилось; привыкнув много лет видеть на аукционах только жалкие мазни и лакированные копии, я смотрю на эти как на волшебство. Мое собственное описание их кажется бедным; но скажу ли я вам правду, величие итальянских идей почти меркнет перед теплой природой фламандского колорита. Увы! не старею ли я? Мое юное воображение было зажжено идеями Гвидо; должны ли они быть пухлыми и выпуклыми, как Ависага, чтобы согреть меня теперь? Чувствует ли великая юность поэтическими конечностями, так же как видит поэтическими глазами? В одном отношении я очень молод, я не могу насытиться созерцанием: один случай помог мне почувствовать это еще сильнее. Компания прибыла как раз тогда, когда я, чтобы осмотреть дом, мужчина и три женщины в костюмах для верховой езды, и они пронеслись галопом через апартаменты. Я не мог обогнать их достаточно быстро; они не были так долго в осмотре в первый раз, как я мог бы быть в одной комнате, чтобы изучить то, что знал наизусть. Помню, раньше меня часто забавляли такие посетители; они приходят, спрашивают, как называется такая-то комната, в которой лежал сэр Роберт, записывают это, восхищаются лобстером на капусте в рыночной сцене, спорят, была ли последняя комната зеленой или пурпурной, а затем спешат в гостиницу, боясь, что рыба будет переварена. Как отличаются мои ощущения! нет здесь картины, которая не напоминала бы историю; нет ни одной, которую я не помнил бы на Даунинг-стрит или в Челси, где королевы и толпы восхищались ими, хотя видели их так же мало, как эти путешественники!

Когда я выпил чаю, я прогулялся в сад; мне сказали, что теперь он называется прогулочным парком. Какое диссонирующее представление о наслаждении! те рощи, те аллеи, где я провел столько очаровательных моментов, теперь вырублены или заросли — многие любимые тропинки я не мог разгадать, хотя имел очень точную нить в своей памяти: я встретил двух егерей и тысячу зайцев. В дни, когда вся моя душа была настроена на удовольствие и живость (и вы, возможно, подумаете, что она еще далеко не расстроена), я ненавидел Хоутон и его одиночество; и все же я любил этот сад, как теперь, с большими сожалениями, я люблю Хоутон; Хоутон, я не знаю, как его назвать, памятник величия или руина! Как я желал сегодня вечером лорда Бьюта! как я мог бы проповедовать ему! Что до меня, я не хочу, чтобы мне проповедовали; я давно обдумал, как каждый Баальбек должен ждать шанса мистера Вуда. Слуги хотели уложить меня в главных апартаментах — что, заставить меня провести ночь так, как я провел вечер! Это было бы все равно что предложить Маргарет Ропер(143) стать герцогиней при дворе, который отрубил голову ее отцу, и воображать, что это ей понравится. Я предпочел сидеть в маленькой гардеробной моего отца и сейчас нахожусь у его бюро, где в зените своего состояния он принимал отчеты своих фермеров и обманывал себя или нас мыслями о своей экономии. Как мудр человек в одно время, и как слаб! Для чего он построил Хоутон? чтобы его внук уничтожил его, или чтобы его сын оплакивал его. Если бы лорд Берли мог восстать и увидеть своего представителя, управляющего дилижансом Хэтфилда, он почувствовал бы то же, что я сейчас(144). Бедный маленький Строуберри! по крайней мере, он не будет разобран на части потомком! Вы найдете, что все эти прекрасные размышления продиктованы гордостью, а не философией. Пожалуйста, подумайте, через сколько сред должна пройти философия, прежде чем она очистится —

«как часто она должна плакать, как часто гореть!»

Мой ум был чрезвычайно подготовлен ко всей этой мрачности расставанием с мистером Конуэем вчера утром; моральные размышления или общие места — это ливрея, которую любишь носить, когда только что пережил настоящее несчастье. Он едет в Германию: я был рад облачиться в преходящий Хоутон вместо очень чувствительного беспокойства. Завтра я буду отвлечен мыслями, по крайней мере образами совсем другого толка. Я еду в Линн и должен быть избран в пятницу. Я вернусь сюда в субботу, снова один, чтобы ждать Берлиида в воскресенье, которого я оставил в Ньюмаркете. Я должен хоть раз в жизни увидеть его на троне его деда.

Эппинг, понедельник вечером, тридцать первое. — Нет, я не видел его; он задержался в дороге, а меня держали в Линне до вчерашнего утра. Ясно, что я никогда не знал, для скольких профессий я был создан, когда в это время дня я могу начать предвыборную кампанию и преуспеть в своем новом призвании. Подумайте обо мне, объекте толпы, который почти никогда раньше не был в толпе, обращающемся к ним в ратуше, скачущем во главе двух тысяч человек через такой город, как Линн, обедающем с более чем двумя сотнями из них, среди тостов, криков «ура», песен и табака, и заканчивающем сельскими танцами на балу и вистом по шесть пенсов! Я перенес все это бодро; более того, сидел часами в разговорах, вещь на земле, которую я ненавижу; был слушать, как девицы играют на клавесине, и смотреть копии Рубенса и Карло Маратти, сделанные олдерменом. И все же, чтобы воздать должное людям, они разумны, рассудительны и цивилизованны; сам их язык стал более отточенным с тех пор, как я жил среди них. Я приписываю это их более частому общению с миром и столицей с помощью хороших дорог и почтовых карет, которые, если они и сократили владения короля, по крайней мере приручили его подданных. Что ж, как комфортно будет завтра увидеть моего попугая, поиграть в лу и не быть обязанным говорить серьезно! Гераклит начала этого письма будет вне себя от радости, закончив его, подписаться вашим старым другом, Демокритом.

P.S. Забыл сказать вам, что моя старая тетя Хэммонд приезжала в Линн повидаться со мной; не из привязанности, а из любопытства. Первое, что она сказала мне, хотя мы не виделись эти шестнадцать лет, было: «Дитя, ты сделал сегодня вещь, которую твой отец никогда не делал за всю свою жизнь; ты сидел, пока тебя несли, — он всегда стоял все время». «Мадам, — сказал я, — когда меня сажают в кресло, я заключаю, что должен сидеть в нем; к тому же, поскольку я не могу подражать моему отцу в великих делах, я совсем не амбициозен подражать ему в малых». Я уверен, она собирается рассказать свои замечания призраку моего дяди Горация, как только они встретятся.

(142) Эта великолепная коллекция картин была продана императрице России, и некоторые любопытные подробности, касающиеся продажи, можно найти в «Анекдотах литературы» Бело. Серия гравюр была также сделана с них и опубликована в 1788 году под названием «Галерея Хоутона: коллекция гравюр с лучших картин, находящихся во владении графа Орфорда». — Ред.

(143) Жена Уильяма Ропера, эсквайра, старшая и любимая дочь сэра Томаса Мора. Она купила голову своего злополучного родителя, когда ее собирались бросить в Темзу после того, как она была выставлена на Лондонском мосту, и, будучи допрошенной Тайным советом о своем поведении, она смело ответила, что сделала это, чтобы «она не стала пищей для рыб». Она пережила отца на девять лет, умерла в возрасте тридцати шести лет в 1544 году и была похоронена в церкви Святого Дунстана в Кентербери; ящик, содержащий голову ее отца, был помещен на ее гроб. — Ред.

(144) Молитва сэра Роберта Уолпола, записанная на камне в основании, заключалась в том, чтобы «после того, как его хозяин до зрелой старости долго наслаждался им в совершенстве, его последние потомки могли безопасно владеть им до скончания веков». — Ред.

Письмо 70 достопочтенному Г. С. Конуэю. Арлингтон-стрит, 10 апреля 1761 г. (стр. 118)

Если бы принц Фердинанд изучал, как мне угодить, я не знаю способа, который он мог бы найти, чтобы так расположить к себе мое сердце, как быть выбитым с поля до того, как вы к нему присоединились. Я наслаждаюсь героем, которого загнали так далеко, что никто не может последовать за ним. Ему так же хорошо в Падерборне, как там, где я давно желал видеть короля Пруссии, — на том свете. Вы можете хмуриться, если хотите, на мою неосторожность, вы, кто уехал со всей готовностью на свете быть в хороших отношениях со своим командующим; мир в некотором роде заключен, и гнев генералов не будет стоить и шести пенсов в ближайшие десять лет. Мы, мирные люди, теперь должны управлять миром, а вы, воины, должны в свою очередь трепетать перед нашими подданными — толпой, как мы делали раньше перед вашими гусарами и военно-полевыми судами.

Я рад, что у вас был такой приятный переход(145). Мой лорд Литтлтон сказал бы, что леди Мэри Коук, подобно Венере, улыбалась над волнами, et mare praestabat eunti. По правде говоря, когда она смогла укротить меня, у нее должно было быть мало хлопот с океаном. Скажите мне, сколько бургомистров она покорила или сколько влюбились бы в нее, если бы не уснули! Ну же, сэкономила ли она два пенса своими чарами? Сбавили ли они хоть фартинг со своих пошлин за то, что она красивее всего, что есть в семи провинциях? Знает ли она, насколько политическим считается ее путешествие? Нет, моя леди Эйлсбери, вы не вне подозрений; вас обеих считают des Marechale de Guebriant(146), отправляющимися за молодой королевой, чтобы, следовательно, управлять ею. Ревности по поводу вашего путешествия больше, чем чувствовал бы герцог Ньюкасл, если бы доктор Шоу прописал немного ипекакуаны моему лорду Бьюту.

Мне жаль, что я должен прервать свое веселье, чтобы огорчить леди Эйлсбери; бедный сэр Гарри Беллендайн(147) скончался; он устроил пышный обед в «Алмаксе» для дома Драммондов, пил очень много, подхватил сильную лихорадку и умер через несколько дней. Возможно, вы уже слышали об этом; я бы хотел, чтобы это было так; я не люблю, даже невольно, быть причиной печали.

Я вовсе не скорблю о том, что лорд Грэнби покидает армию, а вы немедленно вступаете в должность. В мире есть люди, которые с радостью избавили бы вас от этого бремени. Поскольку вам предстоит лишь принять вице-королевство в загоне, да и то на несколько недель, я лишь улыбнусь, если вы будете в ужасном отчаянии. Не позволяйте леди Эйлсбери ехать в Брауншвейг: у вас могла бы быть жена, которая не сочла бы столь ужасным попасть в руки [объятия] гусар; но, поскольку я не думаю, что это в духе вашей графини, оставьте ее с голландцами, которые не столь шумны, как казаки или канцлеры казначейства.

Моя любовь, мой долг, моя ревность — леди Мэри, если она еще не отплыла до того, как вы получите это письмо; если же отплыла, я передам их лично. Доброй ночи! Я пишу сразу же по получении вашего письма, но, как видите, мне пока нечего вам сообщить.

(145) Из Гарвича в Хелвутслёйс.

(146) Марешаль де Гебриан была отправлена королем Людовиком XIII к королю Польши в качестве посла, чтобы сопровождать принцессу Марию де Гонзага, которая была выдана замуж по доверенности за короля Польши в Париже.

(147) Дядя графини Эйлсбери.

Письмо 71 Сэру Дэвиду Дэлримплу.(148) Арлингтон-стрит, 14 апреля 1761 г. (стр. 119)

Сэр, я откладывал ответ на ваше последнее любезное письмо, пока не смогу сказать, что видел «Фингала». Две поездки в Норфолк по поводу моих выборов и другие обстоятельства помешали мне увидеть хоть часть поэмы до прошлой недели, и я пока прочел только первую книгу. В ней есть прекраснейшие образы, и удивляет, как бард мог извлечь столько ярких идей из столь простых объектов, как луна, буря, море и вересковая пустошь, откуда он заимствует почти все свои аллюзии. Упоминание лиц через «сказал он», «ответил он», столь порицаемое у Гомера, настолько необходимо в «Фингале»(149), что в некоторой степени оправдывает греческого горца; я даже посоветовал мистеру Макферсону (во избежание путаницы) ставить имена перед речами, как в пьесе. Без такой помощи это слишком неясно. Мои сомнения в подлинности полностью исчезли.

Боюсь, сэр, из-за небрежности Додсли вы не получили «Лукана». Джентльмен из Йоркшира, которому я отправил другой экземпляр одновременно с вашим, получил свой только две недели назад. Мне приятно узнать, что эти примечания признаны лучшими из замечаний доктора Бентли о поэтах. Лукан был достаточно мускулист, чтобы выдержать его грубую руку.

Следующей зимой надеюсь отправить вам «Историю искусств» Вертью, которую я составил из его коллекций. Два тома закончены, первый почти напечатан, а третий начат. Будет еще четвертый, полагаю, посвященный исключительно граверам. Вы удивитесь, сэр, как усердие одного человека могло в столь позднее время собрать столь полную историю наших художников. У меня нет в ней заслуг, кроме упорядочения его материалов. Прощайте!

(148) Собрано впервые.

(149) «Что до меня, — пишет Грей в это время доктору Уортону, — я восхищаюсь только «Фингалом»; однако я все еще сомневаюсь в подлинности этих поэм, хотя и склоняюсь к тому, чтобы считать их подлинными, вопреки всему. Являются ли они плодом воображения древности или современного шотландца, в любом случае для меня это непостижимо. Je m'y perds (Я теряюсь в догадках)». Доктор Джонсон, напротив, все время отрицал их подлинность. «Когда тема была поднята доктором Фордайсом, — говорит Босуэлл, — доктор Блэр, полагаясь на внешние свидетельства их древности, спросил Джонсона, думает ли он, что кто-либо из современников мог написать такие поэмы? Джонсон ответил: «Да, сэр, многие мужчины, многие женщины и многие дети». В то время он не знал, что доктор Блэр только что опубликовал диссертацию, не только защищающую их подлинность, но и всерьез ставящую их в один ряд с поэмами Гомера и Вергилия; и когда впоследствии его проинформировали об этом обстоятельстве, он выразил некоторое недовольство тем, что доктор Фордайс поднял эту тему, и сказал: «Я не жалею, что они получили за свои старания именно это: сэр, это было похоже на то, как если бы кто-то завел разговор о книге, когда автор спрятан за дверью». — Ред.

Письмо 72 Графине Саффолк.(150) Пятница, вечер, апрель 1761 г. (стр. 120)

Мы более успешны, мадам, чем я мог надеяться. Мистер Конуэй — и мне не нужно говорить больше — договорился так удачно, что герцог Графтон готов выдвинуть мистера Боклерка(151) от Тетфорда. Полагаю, ожидается, что лорд Вир должен достойно уступить Виндзор герцогу Камберлендскому. Вашей светлости предстоит подготовить это; надеюсь, это послужит средством положить конец этим прискорбным разногласиям. Мой единственный страх теперь — не пообещал ли герцог уже этот домик. Мистер Конуэй пишет лорду Албемарлу, который все еще в Виндзоре, чтобы предотвратить это, если еще не сделано, пока остальное не будет готово к уведомлению герцога Камберлендского. Здравый смысл и доброе сердце вашей светлости делают излишним мои дальнейшие слова.

(150) Собрано впервые.

(151) Достопочтенный Обри Боклерк, сын лорда Вира; впоследствии герцог Сент-Олбанс.

Письмо 73 Джорджу Монтегю, эсквайру. Арлингтон-стрит, 16 апреля 1761 г. (стр. 121)

Вы настоящий мул; вам предлагают отличное стойло и кормушку на Беркли-сквер, а вы не хотите принимать. Я выбрал вам камзол, цвета кларета, чтобы соответствовать цвету лица страны, которую вы собираетесь посетить; но я ничего не решил насчет кружев. У Барретта не было газовых, кроме тех, что шириной с Ирландское море. Ваш портной нашел очень приличное в другом месте, но я не хотел решать опрометчиво; оно будет стоить двадцать два или двадцать три шиллинга за ярд: вы могли бы взять очень солидное настоящее кружево, которое носилось бы как ваш буфет, за двадцать. Вторая категория газовых — это мишура, не дороже двенадцати шиллингов, да и те потускневшие, ибо этот вид вышел из моды. У вас будет время вынести суждение по этим важным пунктам; ибо Гамильтон(152), ваш секретарь, сказал мне в Опере два вечера назад, что снял дом рядом с Басби и надеется быть моим соседом в течение четырех месяцев.

Вчера вечером я был у вашей пухлой графини, которая так съежилась, что, кажется, состоит не более чем из дюжины подушек. Лорд Гилфорд очень радовался вашему назначению. Герцогиня Аргайл играла там, не зная, что великий Пам только что скончался, а именно ее зять. Утром он был на улице, после обеда его схватило сердцебиение, и он умер, прежде чем успел приехать хирург. Вот и корона Шотландии упала на голову моего лорда Бьюта! Бедный лорд Эджкамб все еще жив и может прожить еще несколько дней; врачи, которые еще в прошлую пятницу настаивали, что у него нет водянки, чтобы не допустить его к Уорду(153), в прошлый понедельник предложили позвать Уорда, и, наконец, признались, что, по их мнению, началась гангрена. Неясно, началась ли она; временами он в здравом уме, совершенно спокоен, ясен и очень рассудителен; говорит о своей смерти, а вчера, после такого разговора с братом, попросил карандаш, чтобы развлечься рисованием. Какие таланты, гений, приятность растрачены за игорным столом и лишены шанса быть спасенными плутовством врачей!

Вам понравится анакреонтика, написанная лордом Мидлсексом о сэре Гарри Беллендайне: я не видел ничего столь античного целую вечность; в ней есть весь огонь, поэзия и простота Горация.

«Сыны Бахуса, придите и присоединитесь к торжественной панихиде, пока сияют свечи вокруг увитой виноградом святыни честного Гарри Беллендайна.

Лейте богатый сок бордоского вина, смешанный с вашими падающими слезами, в полном возлиянии над святыней честного Гарри Беллендайна.

Пусть ваши брови сплетают плющевые венки, пока вы пускаете по кругу искрящееся вино, и пусть ваш стол будет святыней честного Гарри Беллендайна».

Он умер при исполнении своих обязанностей, от сильной лихорадки, после празднования неких оргий. Хотя он был в сознании всего шесть часов, он проявил свое обычное добродушие, сделав своей последней просьбой примирение с сестрами Тафтон; что они и сделали. Его хорошенькую виллу по соседству со мной, я полагаю, он оставил новому лорду Лорну. Должен рассказать вам восхитительный bon-mot Джорджа Селвина, хотя и не новый; когда ходил злобный слух, что старшая Тафтон собирается выйти замуж за доктора Дункана, Селвин сказал: «Как часто она будет повторять ту строчку из Шекспира,

«Разбуди Дункана этим стуком — о, если бы ты мог!»

Прилагаю расписку от вашего адвоката. Прощайте!

(152) Уильям Джерард Гамильтон, обычно называемый «Одноречевым Гамильтоном», был при назначении лорда Галифакса вице-королем Ирландии выбран его секретарем, и его сопровождал туда знаменитый Эдмунд Берк, отчасти как друг, отчасти как личный секретарь. — Ред.

(153) Знаменитый эмпирик, см. ранее, стр. 37, письмо 10. Его капли были впервые представлены в 1732 году сэром Томасом Робинсоном; по этому случаю сэр Ч. Х. Уильямс посвятил ему свою поэму, начинающуюся словами:

«Скажи, рыцарь, наиболее прославленный ученостью, что это за чудесная капля?» — Ред.

Письмо 74 Джорджу Монтегю, эсквайру. Арлингтон-стрит, 28 апреля 1761 г. (стр. 122)

Я рад, что вы оцените июнь в Строуберри-Хилл; к тому времени, надеюсь, погода придет в норму. Сейчас она ужасно капризная и неприятная; боюсь, у нас будет холодный сезон; мы не можем съесть наше лето и при этом иметь его.

Был ужасный пожар на маленькой поперечной улице, в верхней части Саквилл-стрит. В прошлую пятницу вечером, между одиннадцатью и двенадцатью, я сидел с лордом Дигби в кофейне в «Артурс»; нам сказали, что где-то около Берлингтон-Гарденс сильный пожар. Я, который так же постоянен на пожарах, как Джордж Селвин на казнях, предложил лорду Дигби пойти и посмотреть, где это. Мы нашли его в двух домах от того хорошенького дома Фэрфакса, теперь генерала Уолгрейва. Я послал за последним, который был в «Артурс», и за караулом из Сент-Джеймса. Четыре дома были в огне, прежде чем смогли найти хоть каплю воды; восемь сгорели. Я пошел к леди Саффолк на Сэвил-роу и провел всю ночь, до трех утра, между ее маленькой жаркой спальней и местом пожара, стоя по щиколотку в воде, не простудившись.(154) Поскольку ветер, дувший в сторону Суоллоу-стрит, изменился в разгар пожара, я решил, что большая часть Сэвил-роу будет уничтожена. Я убедил ее приготовиться к перевозке ее самых ценных вещей — «portantur avari Pygmalionis opes miserae» (несут богатства скупого Пигмалиона). Она вела себя очень спокойно и сама заметила мне, насколько сильнее стала ее глухота от тревоги. Половина светских людей города всю ночь была на улицах, так как это случилось в таком знатном квартале. В толпе, наблюдая с большим спокойствием, я увидел мистера Джексона, ирландского джентльмена, с которым обедал этой зимой у лорда Хартфорда. Он казался довольно серьезным; я сказал: «Сэр, надеюсь, вы здесь не живете». «Да, сэр, — сказал он, — я снимал комнату в том доме, который только что сгорел».

Вчера вечером был грандиозный бал в Бедфорд-хаусе; там были королевские герцоги и принцесса Эмили; ваш лорд-лейтенант, великий юрист, лорды и старый Ньюкасл, чьи зубы выпали, а рот ввалился; игра в азартные игры по-крупному; лу, красавицы и мост Уилтон из сахара, почти в натуральную величину. Я рад, что все эти радости скоро покинут город. Графтоны едут за границу ради здоровья герцогини; другой климат может поправить его — за большее не ручаюсь. Прощайте! Ваш навсегда.

(154) Это происшествие произошло из-за того, что кучер внес зажженную свечу в конюшню и, согласно «Совету слугам» декана Свифта, прилепил ее к яслям; солома загорелась в его отсутствие от упавшей свечи. Восемь или девять лошадей погибли, и четырнадцать домов сгорели дотла. Уолпол, скорее всего, не был праздным зрителем, ибо газеты сообщают, что «джентльмены из окрестностей вместе со своими слугами образовали кольцо, сдерживали толпу и передавали товары и движимое имущество друг другу, пока не обезопасили их в надежном месте; благородный пример соседского уважения и доброты». — Ред.

Письмо 75 Джорджу Монтегю, эсквайру. Арлингтон-стрит, 5 мая 1761 г. (стр. 123)

Мы потеряли молодого гения, сэра Уильяма Уильямса;(155) экспресс из Бель-Иля, прибывший сегодня утром, не привез ничего, кроме известия о его смерти. Он был застрелен совершенно напрасно, подъехав слишком близко к батарее; в общем, он стал жертвой своей собственной опрометчивости и нашей. Ради чего мы берем Бель-Иль? Я радовался малым потерям при высадке; что до славы, оставляю ее городскому совету. Я очень охотно оставляю им и Лондон, и провожу полнедели в Строуберри-Хилл, где мои две страсти, сирень и соловьи, в полном цвету. Я провел воскресенье так, будто это был день рождения Аполлона — Грей и Мейсон были со мной, и мы слушали соловьев до часа ночи. Грей перевел два благородных заклинания от черт знает кого, датского Грея, который жил черт знает когда. Они должны быть вставлены в историю английских бардов, которую пишут Мейсон и он; но из которой первый еще не написал ни слова, а второй, если будет ехать на Пегасе своим обычным шагом, закончит первую страницу через два года.

Но истинный неистовый Oestus (овод) обитает сейчас у мистера Хогарта; я зашел на днях посмотреть портрет мистера Фокса, который он пишет. Хогарт сказал мне, что обещал, если мистер Фокс будет сидеть так, как ему нравится, сделать такую же хорошую картину, как Ван Дейк или Рубенс могли бы. Я промолчал — «Ну вот, — сказал он, — вы думаете, это очень тщеславно, но почему бы не сказать правду?» Эта правда была произнесена в лицо его собственной «Сигизмунде», которая является точной копией плаксивой шлюхи, срывающей с себя безделушки, которые дал ей ее содержатель, чтобы швырнуть ему в голову. У нее на руке браслет с портретом отца, а пальцы в крови от сердца, как будто она только что купила бараньи потроха на рынке Сент-Джеймс. Когда я уходил, Хогарт сделал очень серьезное лицо и сказал: «Мистер Уолпол, я хочу поговорить с вами». Я сел и сказал, что готов выслушать его распоряжения. Для краткости я отмечу этот удивительный диалог инициалами.

Х. Мне сказали, вы собираетесь развлечь город чем-то в нашем роде. У. Не очень скоро, мистер Хогарт. Х. Я хотел бы, чтобы вы дали мне это исправить; мне было бы очень жаль, если бы вы подвергли себя порицанию; мы, художники, должны знать об этих вещах больше, чем другие люди. У. Вы думаете, никто не понимает живопись, кроме художников? Х. О! Отнюдь, есть Рейнольдс, у которого, безусловно, есть гений; ну, а на днях он предложил сто фунтов за картину, которую я бы не повесил в своем подвале; и, действительно, по правде говоря, я обычно обнаруживал, что люди, которые меньше всего изучали живопись, были лучшими ее судьями; но что я особенно хотел сказать вам, так это о сэре Джеймсе Торнхилле (вы знаете, он женился на дочери сэра Джеймса): я бы не хотел, чтобы вы говорили что-то против него; некоторое время назад была опубликована книга, оскорбляющая его, и это вызвало большое недовольство. Он был первым, кто попытался писать историю в Англии, и, уверяю вас, некоторые немцы говорили, что он был очень великим художником. У. Моя работа не пойдет дальше тысяча семисотого года, и я, право, не рассматривал, войдет ли сэр Дж. Торнхилл в мой план или нет; если войдет, боюсь, мы с вами не сойдемся в оценке его достоинств. Х. Я хотел бы, чтобы вы дали мне исправить это; к тому же, я сам пишу что-то в этом роде; мне было бы жаль, если бы мы столкнулись. У. Полагаю, не очень известно, что это за работа, очень немногие ее видели. Х. Ну, это критическая история живописи, не так ли? У. Нет, это антикварная история живописи в Англии; я купил рукописи мистера Вертью, и, полагаю, работа не вызовет большого недовольства; к тому же, если вызовет, я ничего не могу поделать: когда я публикую что-то, я отдаю это миру, чтобы он думал об этом, что хочет. Х. О! Если это антикварная работа, мы не столкнемся; моя — критическая работа; не знаю, опубликую ли я ее когда-нибудь. Это скорее апология художников. Думаю, это благодаря здравому смыслу англичан, что они не писали лучше. У. Мой дорогой мистер Хогарт, я должен попрощаться с вами, вы сейчас становитесь слишком диким — и я оставил его. Если бы я остался, ему не оставалось бы ничего, кроме как укусить меня. Даю вам слово, этот разговор буквален, и, возможно, сколько бы вы ни знали англичан и художников, вы никогда не встречали ничего столь безумного. Я посвятил строку его гению (я имею в виду остроумие) в своем предисловии; я не буду ее вычеркивать; но надеюсь, никто не спросит меня, не сумасшедший ли он. Прощайте!