«Письма «Норы» о путешествии по Ирландии»

Надежды, питаемые Земельной лигой, не дают людям погрузиться в отчаяние или дойти до отчаяния. «Есть ли у рабочего класса садовые участки при домах?» — спросила я. «Нет. Вы бы не хотели видеть их дома. Они не пригодны для того, чтобы кто-то в них заходил», — был ответ. Полезно иногда смотреть на то, что другие вынуждены терпеть.

Запаслась крошечными пакетиками чая и сахара для очень старых или беспомощно больных, я отправилась со священником, поднималась по неожиданным переулкам и петляла по невероятным углам, ныряла в низкие жилища и взбиралась по ненадежным лестницам в высокие. Один дом, без окна, без пола, кроме земли, ни стула, ни стола, темный от дыма и такой маленький, что мы, стоя на полу, занимали всё свободное место, платил аренду 16 долларов в год, выплачиваемую еженедельно. Муж был без работы, жена держала лавку в рыночные дни и продавала сладости и пирожные по комиссии.

Другая лачуга, разделенная на два помещения, как стойла в конюшне, лестница, ведущая на чердак, где старые ворота и какие-то невыразимо грязные доски разделяли его еще на два помещения, вмещала четыре семьи. Аренда всего этого составляла 52 доллара в год, выплачиваемых еженедельно. Один из обитателей этого жилища, очень, очень старый человек, чья одежда была в лохмотьях и заплатах, извинялся за то, что не идет в работный дом, заявляя, что там есть плохие «кар-ак-теры», в то время как он и его отец до него всегда были разборчивы в компании.

Дети, как полевые маргаритки, изобилуют везде. В одной лачуге в ящике лежал совсем новый младенец, другой, едва способный ходить, ковылял вокруг, а еще куча, как стайка цыплят, была разбросана тут и там. В одном из этих домов маленький ребенок делал энергичную попытку подмести пол. На вопрос о матери, крошка сказала: «Она ушла искать свою долю». Это популярный способ назвать попрошайничество.

Один житель делал вересковые метлы, или веники, как их здесь называют. Он идет на гору, срезает вереск, тащит его домой на спине, делает веники и продает их по полпенни за штуку.

В одной лачуге маленький мальчик умирал от чахотки — другое название для холода и голода — его кроватью были несколько лохмотьев, кусок мешковины и рваное пальто — единственное постельное белье. «Мне очень плохо, отец», — была жалоба малыша. Я отошла в сторону, пока отец разговаривал с ним, и было легко увидеть, что он хорошо практиковался в том, чтобы быть сыном утешения. Был холодный ветреный день, и ветер свободно задувал через сломанную дверь. Конечно, подумала я, работный дом был бы сравнительным комфортом для этого ребенка; но кажется, что вся семья должна была бы войти, если бы он пошел. Самое печальное соображение — это нехватка работы — волнение, подобное тому, что сейчас в стране, должно быть плохо для праздных и голодных людей.

Мистер Корскадден и мистер Тоттенхэм, подрядчик железной дороги, — два арендодателя, которые наиболее непопулярны. Мистер Уайт, один из тех, у кого арестовали скот за аренду, также непопулярен, очень. Мистер Корскадден — новый арендодатель, сравнительно говоря; был агентом, прежде чем стал владельцем. Он находится в открытой войне со своими арендаторами. Ему требуется эскорт полиции. В его сына стреляли и промахнулись с очень близкого расстояния, одна пуля прошла через его шляпу, другая оцарапала лоб. Это уже достаточно близко. Некоторые здания в его собственности, в которых хранилось сено, были сожжены — арендаторами, думает мистер Корскадден; Господом, говорят люди. Я надеюсь увидеть мистера Корскаддена лично, поэтому я сделала особые запросы о том, что он сделал, чтобы заслужить неприязнь, которая бушует против него.

Основные обвинения против мистера Корскаддена — это вытеснение людей с земли, чтобы освободить место для скота и черноголовых овец; отнятие у людей гор, прилегающих к их фермам, которые они использовали для выпаса, а затем удвоение арендной платы за то, что осталось после того, как они потеряли часть.

Земля у Гленада (длинная долина) местами очень бедная. Количество возделанных полей не кажется достаточным, чтобы обеспечить жителей продовольствием. Страна в значительной степени перешла на траву. Есть также подозрение на траву на склонах гор, которые голы от вереска и утесника. Говорят, трава сладкая и хорошая, и скот процветает на ней, но улучшенное качество скота и молочных коров требует дополнительного корма, чтобы поддерживать их в процветающем состоянии. Есть несколько богатых на вид полей, но большая часть земли имеет вид, пораженный бедностью, а подавляющее большинство домов просто отвратительны.

Весенняя погода, и идут весенние работы. Мужчины вывозят навоз, неся его в корзинах на спинах. Ослы — преобладающие вьючные животные, перевозящие торф в корзинах или везущие сено — большой груз для маленького осла. Мужчины, женщины и дети вышли сажать картофель на участках отвоеванного болота. Очень мало скота можно увидеть по сравнению с размером пастбищных земель.

Форма скал здесь на вершинах гор имеет сходство с укрепленными скалами в Макгиллигане, но они не такие высокие и не такие резкие. В одном месте была мощная расщелина в скале, как будто какой-то гигант пытался отрезать кусок от передней части скалы и не совсем преуспел. Мой возница сказал мне, что старик жил в расщелине за скалой; говорили также, что призрак преследовал ее. Интересно, делает ли призрак потин.

Помимо состояния страны и бедности людей, поездка через длинную долину Гленад в приятный день восхитительна. Холмы раздуваются в любую форму, дома — если бы они были только хорошими домами — гнездятся в таких романтических уголках, а вечные горы, поднимающиеся к облакам, ограничивают долину с каждой стороны. Я видела один дом, сделанный из дерна, крытый камышом, который был не намного больше или просторнее кучи древесного угля. Я бы подумала, что это что-то в этом роде, если бы не дыра, которая служила дымоходом.

Люди очень вежливы, и если бы они только знали, что вам понравится, они бы сказали это, думали они так или нет. Если они не знают, к какой стороне вы принадлежите, никакие люди не могли бы быть более скрытными.

Земельная лига очень популярна. С тех пор как Земельная лига распространилась и агитация привлекла внимание общественности к крайней нужде людей, многие арендодатели снизили арендную плату. Лорд Мэсси — популярный арендодатель; всё непопулярное, сделанное в его поместье, мистер ЛаТуш, его агент, свалил на его дверь.

XXVI.

АРЕНДАТОРЫ ДОБРОВОЛЬНО ПОВЫШАЮТ АРЕНДУ, ЧТОБЫ ПОМОЧЬ СВОИМ АРЕНДОДАТЕЛЯМ — КРАСИВЫЕ ИРЛАНДСКИЕ ПЕЙЗАЖИ — КАНАДСКИЕ ГЛАЗА — АРЕНДА В ЛИТРИМЕ — КАРТОФЕЛЬ. Решив, если возможно, услышать что-то о взгляде арендодателя на земельный вопрос, я написала мистеру Корскаддену, столь непопулярному арендодателю, с просьбой об интервью. Этот джентльмен некоторое время назад побудил власти построить железную хижину для полиции в Клейраге, среди гор, которые гарнизонируют Гленад. Там произошло столкновение, своего рода местная потасовка, между ним и его арендаторами, когда они помешали ему убрать сено в августе прошлого года. Полиция прибыла в большом количестве, чтобы построить хижину, но ее не удалось доставить на место, потому что никто не хотел везти ее в Гленад.

Мистер Корскадден купил этот небольшой участок земли в Гленаде у мистера Тоттенхэма; не непопулярного Тоттенхэма, а другого, очень любимого своими людьми. Он жил не по средствам и в результате был в затруднительном положении. Его арендаторы добровольно повысили арендную плату на себя из страха, что он будет вынужден продать землю, и они могут перейти в руки плохого арендодателя. Они дважды повышали арендную плату на себя, и в конце концов он был вынужден продать, и судьба, которой они боялись, постигла их; они перешли в руки мистера Корскаддена.

Во время голода эта часть Литрима получила помощь из Фонда Мэншн-Хаус. Мистер Корскадден никогда не давал ни пенни; никогда не отвечал на письмо, адресованное ему по этому вопросу.

Отправив свое письмо, я вышла к людям, которые были или должны были быть выселены в сельской местности вокруг Килтиклогера (церковь каменного дома, или среди камней). Мы покинули ярко-зеленые поля, которые опоясывают Манор-Гамильтон, и величественные деревья, которые затеняют те же зеленые поля, и поехали вверх среди холмов, в противоположном направлении от Гленада. Прекрасный день, теплый и приятный, светил на нас; круглолистые платаны покрылись листвой, и лиственница стряхнула свои кисточки, задворки канав пылают примулами, а терновник белый от цветения, и в траве миллионы маргариток. Мы проехали по хорошей земле у обочины, по нескольким зеленым полям в долинах, но есть очень много пустошей, а также бесплодной земли. Большая часть возделанной земли — это болото, большая часть пустошей — это мелкая земля, покрывающая скалы, некоторая загромождена большими валунами и груба от вереска и утесника.

Моя спутница, активная участница Женской земельной лиги, считала ее хорошей землей и стоящей того, чтобы ее мелиорировать, если сдавать в аренду за низкую плату. Я, глядя на нее канадскими глазами, не взяла бы ее в дар, если бы была обязана мелиорировать ее. Если бы я арендовала несколько акров тех диких холмов и выкорчевала утесник, подняла и убрала камни, я бы сочла несправедливым повышать арендную плату из-за моего труда.

Все, кто хоть что-то знает об этом деле, признают, что арендаторы мелиорировали ту землю, которая мелиорирована. Арендная плата в графстве Литрим была повышена с 24 990 фунтов стерлингов до 170 670 фунтов стерлингов за последние восемьдесят лет и на 34 144 фунта стерлинга выше государственной оценки.

Мы зашли в дом арендатора-фермера, который был выселен за неуплату аренды и вернулся как еженедельный арендатор. Он сажал какой-то урожай, работая один в поле. Он подошел поговорить с моей спутницей. Он не получил от арендодателя ни слова о том, будет ли он сажать какой-либо урожай или нет. Он был в мучительной тревоге между страхом оскорбить арендодателя и страхом сделать что-либо против правил Земельной лиги. Его маленькие сыновья вывозили навоз в корзинах, неся его на плечах. У него не было средств платить аренду. Если бы ему простили причитающуюся аренду и аренду на год вперед, он мог бы тогда быть в состоянии возобновить выплату аренды. Это мое собственное мнение. Сам бедный человек был сильно озадачен и подавлен. Худой, белый, беспомощно выглядящий человек. Ужасы выселения охватили его жену, которая была болезненной. Единственная надежда, которая у них была, заключалась в том, что Бог благословит урожай картофеля, потому что они обеспечили картофель «Чемпион» для семян.

Картофель, который процветал в Ирландии сорок лет назад, полностью исчез. Даже картофель «Чемпион» не очень хорош. Кожура толстая и имеет болезненный вид, а на картофеле есть черные пятна снаружи. Я думаю, что земля страдает от передозировки такого навоза, который они применяют здесь, и листовая плесень полностью истощена. Конечно, это мнение того, кто ничего не знает о сельском хозяйстве.

Прошли мимо другого дома, вдовы, которая была выселена. Семью выставили, и чиновник пошел за водой, чтобы потушить огонь; все маленькие домашние вещи были разбросаны. Тушение огня и запирание двери были последними актами выселения. Пока чиновник был повернут спиной, вдова проскользнула внутрь и была заперта в доме, дети были снаружи. Ее сыновья немного глупые. Дети живут снаружи, а она держит гарнизон внутри. Она думает, что Земельный билль или Земельная лига, или что-то чудесное появится, чтобы помочь ей, если она удержит владение на некоторое время. Страх, что она сделала что-то не так и подвергла себя какому-то большему наказанию, и волнение обелили ее лицо. В тусклом вечере она сидит у окна внутри; у детей есть цыганский костер, и они сидят под окном снаружи. Когда сумерки прошли и опустилась темная ночь, полиция приходит из казарм, чтобы посмотреть, не зашел ли кто-нибудь из детей к матери. Это было бы насильственным захватом, и был бы возможен какой-то другой судебный процесс. Чтобы обеспечить уверенность, полицейский прикладывает голову близко к окну, видит белое лицо вдовы и дикие глаза, сидящие в темноте в одиночестве, и детей, сидящих под окном, а затем отряд, с чем-то вроде слез в глазах, чем-то очень похожим на жалость в сердцах, возвращается в казармы.

Интересно, как эти вещи закончатся. Это не упрямство, а беспомощность и отчаяние заставляют их так цепляться за свои дома, в сочетании с полным ужасом перед позором и разлукой, связанными с походом в работный дом. Я слушала одну историю за другой о преследованиях, страданиях и бездумном угнетении в Килтиклогере, пока мое сердце не заболело, и я почувствовала одно желание — убежать, чтобы больше не слышать. Я применила традиционную долю соли к тому, что слышала, но не смогла добавить ее к тому, что видела.

Мистер Тоттенхэм правит частью Килтиклогера. Этот человек имеет очень злую славу среди арендаторов. Мелиорация земли очень бедными людьми — очень серьезное дело. Мало того, что болота требуют дренажей на расстоянии двадцати одного фута друг от друга и трех футов глубиной (я видела людей в процессе создания таких дренажей снова и снова); мало того, что поверхностные камни требуют сбора, но большие камни и огромные валуны, которые препятствуют формированию дренажей, должны быть удалены, и так как у них нет пороха для взрывных работ, они используют примитивный метод разжигания больших костров над скалой и раскалывания ее таким образом, так что их хозяйствование — это фермерство в трудных условиях. Как сказал фермер из Ферманы, они вкладывают в это свои жизни.

Давным-давно арендодатели Ирландии, хотя и были экстравагантны, не были, как класс, недобрыми, но их расточительность вовлекала землю, а их абсентеизм предотвращал любые мысли о пользе для страны, когда-либо приходившие им в голову.

Коммерческий дух вторгся в аристократию, и люди начали видеть видения избавления своих земель от обременений и мечтать о еще большем возвеличивании, все это должно быть реализовано коммерческим тактом в повышении арендной платы и упразднении многострадальных людей, которых нельзя было больше сжимать. Именно тогда было положено начало нынешнему отчаянному положению дел. Я не думаю, что арендодатели намеренно стремились угнетать. Я думаю, они смотрели на одну вещь, повышая свою арендную плату, увеличивая свой доход, и проходили через всё, через всё к желаемой цели. Им удалось создать широкий разрыв между землевладельческими и земледельческими классами. Будет трудно снова свести их вместе.

XXVII.

ИНТЕРВЬЮ С ЖЕСТКИМ АРЕНДОДАТЕЛЕМ — ПРОТИВОРЕЧИВЫЕ ЗАЯВЛЕНИЯ — ХОЛОДНАЯ СТАЛЬ. На следующее утро после нашего возвращения в Манор-Гамильтон мистер Корскадден навестил меня в ответ на мою записку с просьбой об интервью. Я составила мысленный образ того, каким будет этот джентльмен, из описания, которое я слышала о его действиях. Я нашла его очень другим. Пожилой человек, высокий, седовласый, мягко говорящий, с некоторой нерешительностью в манерах, одетый как фермер высшего класса, глаза, которые смотрели вам прямо в лицо, не дрогнув, и все же имели доброе выражение. Это был мистер Корскадден. Мне не нужно говорить, что он не был тем человеком, которого я ожидала увидеть.

Он, очень любезно, вступил в объяснение своего управления этой собственностью с тех пор, как она попала в его руки. Он упомянул, кстати, что он человек из народа; поднялся до своего нынешнего положения благодаря трудолюбию и суровой бережливости; то, что он имел, он был обязан, под благословением Божьим, своим собственным усилиям и экономии. Он заявил, что руководил своим поведением по отношению к своим арендаторам тем, что он хотел бы, чтобы сделали для него, если бы он был на их месте.

Затем он взял случай одного арендатора, Джеймса Гилрея, который ждал его, чтобы спросить: «Что вы собираетесь делать со мной?» Этот человек, согласно заявлению мистера Корскаддена, был должен три года аренды, на сумму 30 фунтов стерлингов; был должен 15 фунтов стерлингов дополнительных денег, выплаченных в банк за него; был должен 6 фунтов стерлингов за поле, «за которое я обычно получал от 11 до 12 фунтов стерлингов». «Теперь», — сказал мистер Корскадден ему, — «чего вы хотите?» «Я хочу», — сказал человек, — «иметь свое место по прежней аренде». «Вы», — сказал мистер Корскадден, — «хотите свою землю по той цене, что была 118 лет назад? Земля выросла в цене в пять раз с тех пор». Здесь есть большое расхождение между этим заявлением мистера Корскаддена и заявлением другого джентльмена — не арендатора, — который объявил себя хорошо знакомым с предметом. Он сказал, что до того, как мистер Корскадден купил землю, арендаторы добровольно повышали арендную плату на себя дважды, из страха перейти из рук человека, которого они знали, в руки незнакомца; так что она была под грабительской арендной платой, когда мистер Корскадден купил ее.

Другой случай, упомянутый мистером Корскадденом, был случай человека, которому он сдал в аренду ферму в 20 акров за 16 фунтов стерлингов. Он получил один год аренды; два с половиной года были должны, когда он подал иск о выселении. Мистер Корскадден сказал этому человеку: «Вы плохой фермер, и вы это знаете. У вас есть около 150 фунтов стерлингов в скоте; я дам вам 40 фунтов стерлингов; оставьте мое место и поезжайте в Америку. Он взял деньги», — сказал старый джентльмен патетически, — «и не поехал в Америку, а арендовал другую ферму. Женщину в Гленаде, к которой вы ходили, я содержал — поддерживал — годами. Ее муж не платил аренду, и я дал ему 10 фунтов стерлингов, чтобы оплатить его проезд в Америку. Он плохой человек. Ходят слухи, что он женился на другой женщине; его жена никогда не получает от него известий».

«Удивительно, мистер Корскадден», — заметила я, — «когда вы так добры, что у вас такая плохая репутация как арендодателя. Мистер Тоттенхэм и вы — самые непопулярные арендодатели в Литриме».

«Я не знаю почему; я действую так, как хотел бы, чтобы другие поступали со мной. Я не забываю, что должен дать отчет Святому».

«Вас обвиняют в вытеснении арендаторов, потому что скот и овцы более прибыльны, чем люди».

«Я перевел двоих в места ближе к морю и дал им лучшую землю, чем та, которую я взял у них. Я говорил о других, которых я заплатил за переезд».

«Люди жалуются, что вы забрали горное пастбище у арендаторов, а затем повысили арендную плату за остаток до двойной суммы того, что они платили за всё».

«Не двойной, почти двойной. Что касается горы, я собрал их вместе и предложил взять гору, так как им нечего было на ней держать; у них не было ни одного зверя. Они согласились, по крайней мере, они не возражали. Я хотел горы для шотландских овец. Я пустил около сотни; их мало видно сейчас; они исчезли».

Затем он упомянул стрельбу в своего сына, сожжение служебных зданий с сеном и картофелем, хранящимися там, неприятности, которые у него были из-за полицейской хижины, которую полиция привезла в Гленад тем утром.

«Это будет стоить стране до 500 фунтов стерлингов», — сказал мистер Корскадден. «Они неэкономны в этой стране, они съедают весь крупный картофель, сажают все маленькие клубни, пока не вывели семена». (Увы, чего не сделает голод!) «Они приходят на рынок со своим маслом в небольших количествах, теряя день и жертвуя маслом». (Снова нужда: время здесь тратится впустую, потому что рабочей силы так много, а люди так дешевы, что время не имеет ценности в их глазах.)

Я спросила мистера Корскаддена, что он считает средством от этого ужасного положения дел. Он не видел средства, кроме эмиграции. Мистер Корскадден вежливо попрощался, пожелав мне приятного тура по моей собственной стране. Я как можно вернее записала сторону истории мистера Корскаддена. Сторону арендатора я значительно смягчила и опустила некоторые вещи вовсе, чтобы быть в рамках. Одну вещь я забыла упомянуть: мистер Корскадден сказал, что арендаторы могли бы вырастить пару свиней или телку и заплатить аренду, а всё остальное оставить себе.

Я сказала: «Когда эти плохие годы, заканчивающиеся одним из позитивного голода, обобрали бедных арендаторов до нитки, и свиньи такие дорогие, где бедный человек мог бы взять тридцать шиллингов, чтобы купить поросенка или купить корм, чтобы кормить его?» Это правда, первый шаг — это трудность. Они могли бы сделать это, или это, или это, и это было бы прибыльно, но где средства, чтобы сделать первый шаг? Легко стоять вдали и говорить: будьте экономны, будьте трудолюбивы, и вы будете процветать. Тем временем платите задолженность по аренде или убирайтесь отсюда и уступите место лучшим людям. Мне говорят, что мистер ЛаТуш взимает с бедных существ проценты со всей задолженности по аренде. Некоторые, кто заплатил свою аренду здесь, не — не могли — поднять ее на своих фермах, но получили ее от друзей в Америке.

Мистер Корскадден спросил меня в ходе нашего разговора, что я считаю справедливой арендной платой. Я сказала, что буду считать справедливой арендную плату, которая была поднята на землю, за которую платилась аренда, оставляя достаточно, чтобы жить, и что-то в запасе, чтобы один плохой сезон или два не довели арендатора до нищенства.

Дело в том, и я была бы неверна своей собственной совести, если бы колебалась сказать это, эти люди были истощены до нитки; тяжелые годы довели их до беспомощной бедности, и теперь единственное средство — избавиться от них совсем. Цена этих военных и полиции, цена этих специальных услуг, оказанных непопулярным арендодателям, чтобы помочь им в перемалывании этих несчастных людей, потраченная, чтобы помочь им, пошла бы далеко, чтобы сделать процветание возможным для них снова. Если бы у них была аренда, которую они могли бы платить и жить, жернов задолженности, снятый с их шей, я верю, они стали бы и лояльными, и довольными. Пустые желудки, голая одежда, лежание в холоде ночью из-за бедности — это испытание для лояльности.

Торфяная неприятность — это великое угнетение из всех. Нехватка еды — это плохо, но нехватка топлива, добавленная к ней! Сорок лет назад аренда земли означала получение кусочка болота вместе с землей. Когда есть специальная плата за привилегию резки торфа, а времена такие тяжелые, есть много дополнительных страданий.

Во время голода люди, получающие помощь, должны были путешествовать за билетом, путешествовать, чтобы получить муку, а затем идти собирать утесник или вереск на холмах, чтобы приготовить ее, и голодные дети ждали всё время. Уважаемый человек сказал мне, что голод был хуже всего для уважаемых людей, потому что поиск красного билета и ношение его, чтобы получить муку по нему, было как муки смерти.

Где бы я ни ездила по Литриму, я видела людей, разбросанных тут и там, собирающих ветки для топлива или идущих домой с грузом веток на спинах. Я заявляю, что часто думала об израильтянах, разбросанных по полям Египта, собирающих стерню вместо соломы. Арендатор, который возражает против чего-либо, который не является должным образом послушным и уважительным, может иметь винт, повернутый на нем по поводу торфа, так же как и по поводу аренды.

XXVIII.

РАБОТНЫЙ ДОМ МАНОР-ГАМИЛЬТОНА — НА ЮГ И ЗАПАД — СМЕНА ПЕЙЗАЖА — ЛОРД ПАЛЬМЕРСТОН. Перед отъездом из Манор-Гамильтона я решила увидеть работный дом, последнее убежище для выселенных людей. Мне сообщили, что он ведется очень экономным образом. Он находится на окраине города. По пути туда я поднялась на небольшой холм, чтобы посмотреть на живописную епископальную церковь, примостившуюся там среди деревьев, окруженную красивым, ухоженным кладбищем. Стены церкви были украшены мемориальными плитами, установленными в стене, увековечивающими людей, чьи останки не были похоронены там. Красивый коттедж стоял у ворот, у двери которого прилично выглядящая женщина сидела и шила. Я обратилась к ней с несколькими вопросами о имени пастора, размере его паствы и т. д. Ее ответы были осторожными — очень.

Я спустилась с холма и направилась к работному дому. Территория перед входом не была разбита с тем вкусом, который наблюдался в Эннискиллене. Возможно, у них не было профессионального садовника среди их обитателей. У входа человек опирался на дверь в непринужденной позе. Я поинтересовалась, можно ли мне осмотреть работный дом. Он ответил вопросом, в чем мое дело. Я сообщила ему, что я корреспондент канадской газеты. Затем он поинтересовался, является ли газета, для которой я пишу, консервативной газетой. Я ответила, что не описала бы ее как консервативную газету, а как религиозную газету. Затем он сказал, что матрона не дома, и я приготовилась уйти. Я спросила сначала, является ли он мастером. Он ответил утвердительно, а затем сказал, что попросит носильщика показать мне всё вокруг. «Ты покажешь ей всё», — сказал он крепкому, тяжелому человеку, сидящему в прихожей.

Этот джентльмен, напомнивший мне достопочтенного Джеремайю Флинтвинча, любезно согласился показать мне здание. Мы прошли мимо закрытых дверей отделения для временных постояльцев, где прибывающих осматривали перед приемом, а случайных прохожих оставляли на ночлег. Каждую дверь отпирали, чтобы впустить нас, и тщательно запирали за нами, что создавало ощущение тюремного режима. Трудоспособные, полагаю, были на работе, поскольку почти никого не было видно, кроме женщин, кормивших детей. В лазарете было много больных. Один человек, чья кровать стояла на полу, очевидно, был уже близок к тем вратам, в которые нам всем суждено войти. Он не открывал глаз и, казалось, не осознавал присутствия постороннего. Я заметила, как маленький мальчик приподнял его бедную голову, чтобы ему стало удобнее. Я не увидела никого, кого можно было бы принять за медсестру. Доброта и нежность сиделок из числа нищих в больничных палатах работного дома в Баллимене произвели на меня сильное впечатление. Отсутствие чего-либо подобного в Манор-Гамильтоне поразило меня не меньше.

Детей в этом работном доме было довольно много. Они требовали у меня что-нибудь с видом маленьких уличных грабителей. Женщины были немногим лучше. Мне довольно властно велели заглянуть в свои карманы. Одна женщина бросилась за мной на полпути вверх по лестнице, словно хотела вымогать подарок. Вернувшись с горлом, перехваченным от чувств, я была направлена к маленькому столику за дверью, где лежала книга для посетителей: мне показали место, куда нужно было вписать замечания. Я написала свое имя стоя, так как другого места не было предусмотрено. Я была едва ли в состоянии писать спокойные замечания. Запертые двери, медсестры, отсутствующие на своих местах, назойливые нищие, отсутствие надзирательницы — все это заведение было намного хуже всего, что я видела до сих пор в Ирландии. Одна женщина появилась из какого-то неожиданного места и с руками, испачканными мукой, объяснила мне, что если бы она не пекла, то сама показала бы мне дом.

Думаю, человеку, борющемуся с нищетой, тяжело опуститься до того, чтобы искать убежища в работном доме. Это должно быть подобно горечи смерти. Я не могу представить чувства людей, когда за ними с лязгом захлопывается большая дверь, поворачивается ключ, и они осознают себя обитателями работного дома в Манор-Гамильтоне. Я не удивлена, что голодающие снаружи бедняки предпочитали страдать, чем входить туда. Когда я вернулась к входу, к управляющему присоединились другие, помогавшие ему ничего не делать. Он спросил меня через плечо, что я думаю о доме. Я ответила, что это прекрасное здание, и пошла по аллее, жалея, что не могу говорить спокойно и высказать ему все, что я думаю о доме и о его управлении им.

Покинула Манор-Гамильтон на длинном экипаже, направляясь в Слайго. Длинный экипаж — это недостойный преемник упраздненной почтовой кареты блаженной памяти. Это увеличенная версия джантинг-кара, установленная на колеса и оси грузовой телеги, запряженная парой, а в данном случае — четырьмя лошадьми. Женщина махала руками и выкрикивала бессвязные благословения нам вслед, когда мы тронулись. Возможно, они предназначались мне, а может, и земельному агенту, сидевшему с той же стороны. Я улыбнулась, выражая готовность принять их, ибо лучше получить вслед благословение, чем проклятие или увесистый камень.

Наша дорога огибала Бенбо (холм скота), ныне священное место для кроликов, зайцев и прочей мелкой дичи, которая может укрыться на его голых склонах. Вверх и вниз, между холмами и вокруг них — горы всех форм и степеней наготы смотрели на нас друг из-за друга, пока мы ехали. Амбициозный маленький крестьянский мальчик уцепился сзади руками, его маленькие босые ноги глухо стучали по гладкой дороге и по рыхлому слою острых камней, местами лежавших ребрами вверх. Он думал, что едет верхом. Мы проезжали мимо небольших полей отвоеванного у болот участка, где оборванные люди сажали картофель на узких грядах. Мы проезжали мимо коричневых полей, где ничего не будет посажено; мимо маленьких осликов с огромными грузами; мимо небольших зеленых лугов; местами проезжали мимо домов — темных, сырых и нездоровых, где живут эти люди.

После того как мы грохотали несколько миль, наслаждаясь проблесками холодного солнца и перенося тяжелые ливневые дожди, пейзаж стал заметно мягче. Трава стала зеленой, а не оливковой, вдоль дороги сгруппировались деревья. Тенистые платаны, считающие себя родственниками наших кленов, начали выстраиваться вдоль дороги поодиночке и группами. Мы все еще находились в долине, окруженной горами, но склоны холмов волновались темно-зеленой и светло-зеленой листвой, где ели тянули вверх высокие султаны, а лиственницы опускали вниз кисточки-гирлянды. Зелень полей стала насыщеннее и богаче, темные бесплодные горы, покрытые мхом, отступили и хмурились на нас издалека; мы покидали голодные холмы северного Литрима ради приятных долин, улыбающихся вокруг Слайго.

Деревья становились крупнее, платаны сбивались в густые заросли, навевая видения сахарного клена в пору листвы; они смешивались с восхитительной зеленью только что распустившегося бука. Округлые каштаны с гроздьями листьев были покрыты высокими шипами соцветий, похожими на свечи на переросшей рождественской елке. Ясень и дуб медленно распускают свои листья; сады белеют свадебным цветом мая. Поля усыпаны мириадами радостных маргариток, а склоны канав светятся золотыми цветами. Мои глаза делают меня богатой, созерцая эту красоту.

Мы приближаемся к городу, ибо лесное богатство скрыто за высокими стенами. Величественные дома выглядывают из-за ветвей; аккуратные сторожки, украшенные плющом, стоят у ворот, виднеются сады — все богатство листвы и цветения, которое плодородие распространяет по земле, когда дышит весна, здесь налицо. В сиянии солнца после дождя — улыбки после слез — мы въезжаем в Слайго.

Мы останавливаемся на открытой улице, каждый слезает с нашего возвышения как может. Никто не обращает внимания на другого, чтобы помочь. Каждый сходит и идет своей дорогой. Земельный агент, который всю дорогу сидел в высокомерном молчании, платит за проезд и уезжает на экипаже, который его ждет. Остальные расходятся. Я плачу за проезд. Кучер просит, чтобы его «запомнили». Я мысленно удивляюсь, за что. Я заплатила носильщику, чтобы он поставил мою сумку на экипаж. Я залезла как могла, я слезаю как получится. Я заплачу другому носильщику, чтобы он отвез меня в отель. Кнут кучера обращает на меня столько же внимания, сколько и он сам. С какой стати я должна его «запоминать»? Это часть системы поборов, и было бы махровым коммунизмом искать недостатки, поэтому я даю ему на чай; он благодарит меня, и эта маленькая игра «давать и брать» заканчивается.

Устроившись в отеле «Империал», я отправляю свое единственное рекомендательное письмо, которое остается без ответа. Нахожу почтовое отделение, писем нет, возвращаюсь и сажусь писать за океан. Хозяйка отеля «Империал» бывала за Атлантикой и питает теплые чувства к жителям великой республики; она делится этим чувством с путешествующей канадкой и берет нас с собой посмотреть Слайго.

Мы с радостью откладываем перо, чтобы посмотреть Слайго прямо в лицо. Слайго выглядит мило и чисто. Белфаст большой, процветающий, красивый, но многие из его прекрасных зданий и общественных памятников выглядят так, будто им требуется умыться, а здания в Слайго светлые и чистые. Мы проходим мимо довольно красивого здания, полагаю, это школа, но нам сообщают, что это контора по сбору арендной платы покойного лорда Палмерстона. Этот проницательный дворянин проявил свой обычный здравый смысл, если это был его выбор, владеть землями в солнечных долинах Слайго, а не на голодных холмах Литрима. Если некоторым величие навязывается, то некоторые таким же образом наследуют земли. Мы вышли из города и поднялись на травянистую возвышенность; с некоторым трудом забрались на «самую высокую вершину» старого земляного вала — конечно, свалив все на датчан; все неизвестное приписывают им. Квадратная форма, остатки рва, окружающего его, выглядят слишком похоже на современные способы фортификации, чтобы не иметь подозрительно британского вида. Конечно, мы обе восхитительно невежественны в этом вопросе.

Пейзаж с нашей возвышенности великолепен. У наших ног Слайго, все его здания, церкви и монастыри белеют на солнце, вокруг него самые прекрасные зеленые поля; синие воды Лох-Гилл сверкают и переливаются среди деревьев всех видов, которые весной надевают мантию из листьев. Со всех сторон, кроме западных ворот, через которые мы видим туманный проблеск далекой Атлантики, Слайго охраняют горы. Одна из них, Нок-на-Ри, видна издалека — длинная гора с маленькой горой на груди. Колокола мелодично звонили, звук доносился до того места, где мы стояли. Внизу, по другую сторону старого земляного вала, поодаль друг от друга стояли два больших здания, которые так необходимы здесь: работный дом и сумасшедший дом. Эти великолепные и обширные здания, должно быть, стоили огромных денег. Психиатрическая больница недавно была расширена, о чем свидетельствовали свежевытесанный камень и белый раствор одного из крыльев.

Когда я смотрела, оркестр заиграл знакомые мелодии. Мы увидели их стоящими на поле рядом с больницей. Мне сказали, что оркестр состоит из пациентов. Это сделало музыку еще более волнующей. Когда они заиграли «Auld Lang Syne» или «There Is no Luck About the House», в моих ушах прозвучал плач по дому, счастью и разуму. Мы спустились с нашей высоты и вернулись домой другим путем, проходя через некоторые из более бедных улиц Слайго, которые содержатся в безупречной чистоте. Даже здесь женщины и девушки собирали хворост, чтобы приготовить горсть муки. Бедняки очень бедны на голых холмах Литрима или в этой зеленой долине Слайго.

XXIX.

НА ЛОХ-ГИЛЛ — ДВА ЧЕЛОВЕКА — БЕГСТВО ИЗ СЛАЙГО — ДРЕВНОСТЬ И СОВРЕМЕННОСТЬ. Я была немного разочарована тем, что не получаю никакой информации ни по одной из сторон злободневного вопроса, а мои письма, которые должны были быть отправлены в Слайго, не дошли, и мне посоветовали отправиться вниз по красивому озеру Лох-Гилл в Драмахэр, чтобы увидеть руины замка Брефни, места, откуда прекрасная жена О'Рурка, принца Брефни, бежала с МакМурро, что стало причиной того, что саксы впервые захватили зеленую Эрин. Я подумала, что могла бы это сделать, и отправилась пешком к лодочной пристани, довольно далеко от Слайго, по улице, мимо маленьких доходных домов, населенных рабочими, которые не всегда получают работу, мимо большой мрачной тюрьмы, мимо глухой стены и высокого берега, на вершине которого пасутся козы, вниз к пристани рядом с плотно запертыми железными воротами и маленькой сторожкой, сидящей среди деревьев позади них, принадлежащей собственности капитана Вуд Мартина. Имела счастье, еще будучи на некотором расстоянии, видеть, как обшарпанная маленькая лодка отвязала канат и, попыхивая, медленно поплыла вниз по озеру.

Вернувшись, очень хорошенькая девушка поразила меня, сообщив, что я из Америки. Она посоветовала мне взять маленькую лодку и совершить прогулку по Лох-Гилл, ибо я всегда буду жалеть, если не увижу его красоты, когда у меня есть такая возможность. В своей чрезмерной доброте она представила меня речной деве, сильной и статной, которая за небольшое вознаграждение с радостью покатает меня. Благоразумно узнала, каким будет вознаграждение, и согласилась на это условие.

Водяная нимфа была в отлучке, собирала хворост; ей пришлось освободить свою лодку, и я ждала немного нетерпеливо, немного с досадой. Лодка была большой, неуклюжей и протекала, но девушка была красноречива и стремилась убедить меня, что это быстрая и удобная лодка. Она откуда-то достала старинную подушку; была неуклюжая посадка на борт, и она оттолкнулась. Мы поплыли среди лебедей, лысух и камышей, мимо маленьких островов, поросших деревьями, обнесенных каменной стеной, чтобы их не смыло. Солнце приятно светило, лебеди величественно плавали или торжественно ныряли ради нашего удовольствия, лысухи сновали вокруг, хорошо зная, что мы не часто наслаждались удовольствием наблюдать за ними. Грандиозные леса, окружающие резиденцию Уинна из Хейзелвуда, раскинулись на многие-многие акры, ловя солнечный свет с одной стороны. Широкие зеленые луга капитана Вуд Мартина, лежащие среди деревьев, выглядели как видения Эдема с другой стороны. Моя речная дева показала мне лебединое гнездо среди тростника; рассказала истории о свирепости насиживающих лебедей и, тем не менее, предложила достать мне лебединое яйцо в качестве диковинки.

Заметив ей, что капитан Вуд Мартин держит свои владения очень тщательно запертыми, поинтересовалась, что будет, если мы причалим и высадимся на его запретной территории. Водяная дева сказала, что один из его людей выставит нас вон. Спросила, хороший ли он лендлорд. «О, конечно, у него нет ни одного арендатора во всем его владении; это все пастбищные земли. Он берет скот на выпас. Он берет 2 фунта в год за годовалого теленка и 5 фунтов в год за четырехлетнего, и у него есть свой собственный скот». Откуда ты знаешь цену? «Конечно, я прочитала это на расклеенных листовках».

Глядя на другую сторону великолепного озера, на длинную чащу деревьев, которая затеняет поместье, которое Уинн из Хейзелвуда держит для своего дома и славы, простирающееся на мили сельской местности; увидела маленьких серых кроликов, более ценных, чем люди в моей родной стране, которые прыгали по своему обыкновению, целая процессия их, на краю кустарника; и сказала: «Какой из Уинна из Хейзелвуда лендлорд?» «Это мистер Уинн, мэм? О, тогда, конечно, это он хороший лендлорд и хороший человек во всех отношениях. Он хороший человек, очень хороший человек, без ошибки». «Почему, что заставляет вас считать его таким хорошим человеком?» «Потому что он никогда не делает подлых или грязных поступков; он настоящий джентльмен». «Ну же, скажите мне, чего он не делает; если вы хотите, чтобы я поверила в вашего мистера Уинна, расскажите мне что-нибудь хорошее, что он сделал». «Я скоро это сделаю, мэм», — сказала моя водяная дева. «Прошлая зима была тяжелой; работы было мало, и бедные люди умерли бы от голода из-за отсутствия огня, если бы не мистер Уинн из Хейзелвуда». «Он позволил вам собирать хворост в своих лесах, значит?» «Он сделал больше, чем это; он специально рубил деревья для людей, и мы тащили их по льду, ибо озеро замерзло. У нас не было огня в доме всю прошлую зиму, а она была холодной, но то, что мы получили таким образом от мистера Уинна». Красноречивая защитница мистера Уинна гребла вдоль озера близко к берегу, опасаясь, что в моем сознании останется хоть какое-то сомнение, и показала пни деревьев, срезанные очень близко к земле, их было действительно очень много, как доказательство вдумчивой щедрости мистера Уинна.

Мы гребли вдоль смеющихся вод среди красивых островов и, наконец, причалили к поместью Хейзелвуд и высадились. Мы немного погуляли, наполняя глаза красотой; преступно похитили несколько полевых цветов и одну-две еловые шишки и неохотно покинули Хейзелвуд. Теперь этот джентльмен не стал ни на йоту беднее от всех тех коттеджей, которые согревались его щедростью — да, и сердца тоже согревались в течение тоскливой зимы. «Блажен, кто помышляет о бедном». Вот вам и богатство — о, хозяин Хейзелвуда!

Эмиграция из Слайго сейчас достигла масштабов бегства. Сколько еще людей покинуло бы остров, в котором для них нет места, если бы у них были средства?

Я пропустила ту лодку до Драмахэра не менее трех раз — то есть она либо уходила раньше времени, когда должна была идти, либо тихо лежала у причала, решив не двигаться в тот день. Казалось, у нее не было установленного времени отправления или прибытия, или, если и было, то оно хранилось в такой же тайне, как выселение, ибо никого нельзя было найти, чтобы с уверенностью сказать о ее передвижениях. Когда я разочаровалась в третий раз, моя очень добрая подруга, миссис О'Донелл из отеля «Империал», повезла меня на своем экипаже в Драмахэр. Мы проехали полностью вокруг прекрасного озера Лох-Гилл, видя его со многих точек зрения. Слайго — это не совсем райский сад, ибо во время этой поездки мы проезжали много бедной каменистой бесплодной земли здесь и там. Как и на любой холмистой местности, среди холмов есть красивые долины и прекрасные широкие поля, но здесь много бесплодной и почти бесполезной почвы.

Теперь есть одна вещь, которая поразила меня с тех пор, как я приехала в Ирландию. Я видела это в Дауне, Антриме, Дерри, Донеголе, везде, где я была, так же как и в Слайго. Чем беднее и бесполезнее земля, тем гуще там стояли дома арендаторов. Хорошая земля была монополизирована в огромной степени под земли, отведенные для величия и славы — и они величественны и сказочно красивы. Затем гордость и мода требуют, чтобы горные общины были зарезервированы для дичи, то есть кроликов. Человек должен иметь обширные дикие земли для охоты, поэтому бедные рабочие ютятся в домах — ужасных лачугах без садов, а бедные фермеры сгруппированы на бесплодной почве, пытаясь заставить природу позволить им жить после уплаты арендной платы.

Мы добрались до Драмахэра, остановились у щегольских железных ворот, за которыми башни замка Брефни развевали погребальные знамена из плюща, вошли и оказались в частном владении. Здесь, в тени старого замка, находился красивый современный коттедж, обширный и стильный, в котором жил мистер Латуш, агент, которого так боялись и так ненавидели в Северном Литриме. Это тот самый джентльмен, которого обвиняют в том, что он взимал с арендаторов 10 шиллингов 6 пенсов за картофель, который лендлорд прислал, чтобы раздать арендаторам по пять. Если грабеж арендаторов — это условие, при котором он получает этот прекрасный дом, то это, безусловно, искушение. Мы чувствовали себя так, будто находимся не в том месте, так как, взглянув на красивый коттедж, аккуратный газон, окаймленный кустарником, а затем на руины, мы пошли по нижней дорожке, надеясь обойти под прикрытием деревьев к руинам. Маленькая речка бурлила по камням внизу — далеко внизу от того места, где мы шли. Отдельная часть руин, сидящая на скале, возвышалась и над нами, и над рекой. Была ли это та часть здания, где капризная дама ждала своего любовника?

Чуть дальше мы посмотрели вниз по ступеням в сады, простирающиеся вдоль реки — сады, пылающие цветами и благоухающие цветущими фруктовыми деревьями. Это было так неожиданно, так сказочно красиво, что превосходило мечту о стране фей. Мы прошли дальше, увидели призрачную даму среди цветов на лужайке, поняли, что это призрак несчастной и виновной Дерворгиллы. Выскользнули из дальних ворот — по крайней мере, я — чувствуя себя виноватой и назойливой. Оказались в чистом маленьком городке Драмахэр, красивой маленькой деревушке, разбросанной по склону холма среди деревьев.

Зашли в магазин, чтобы спросить о настоящем замке Брефни. Печальный и голодный на вид человек, почуяв возможные шесть пенсов, бросился вперед в качестве гида. Он повел нас обратно тем же путем, которым мы пришли, в руины, мимо которых мы прошли. Была полна решимости увидеть видения и мечтать мечты среди этих исторических руин. Увы, это был позорный провал. Мало того, что задняя часть современного тиранического коттеджа была пристроена к тираническому замку истории, но древнее и современное были соединены друг с другом, пытаясь сбить вас с толку относительно того, где заканчивается древняя история и легенда и начинается современный анекдот. Мы заглянули в большой зал с его глубоким камином сбоку и вверх, где когда-то была другая величественная комната, высокое приемное помещение над большим залом, но недельное белье Латушей развевалось на ветру, который стонал через пустынные залы О'Рурка. Заглянули в башню, чтобы найти стопку торфа, перелезли через груду угля, чтобы увидеть гостиную ушедшей, но не забытой великой дамы, или кухню, которая готовила для воинов, ожидавших повеления лорда. Заглянули в башенку и были нагло спрошены, что мы имеем в виду, великолепным, но злоязычным павлином; полюбовались зеленым плющом, который укрывал голые стены, и заметили, что куры ночуют там под его защитой.

Мы поехали домой другим путем, среди веселых зеленых лесов под защитой могучих скал, проезжали мимо других руин. Мы остановились, чтобы осмотреть эти более старые руины древних О'Рурков. Милезианский джентльмен показал нам их. Это правильное дело — иметь руины на своем участке; это своего рода патент на дворянство. Если бы банши можно было добавить вместе с руинами, новый человек заплатил бы огромную цену за старое место. Но банши становятся редкими и отказываются быть пойманными. Эти руины были залатаны, неуклюже, но искренне, так что почти ни пятнышка от оригинальных руин не осталось. Было восхитительно слушать нашего милезианского гида. Моя спутница была полна решимости получить от него какую-то информацию. Он был осторожен, не зная, кто мы такие или какой умысел мы можем иметь, чтобы запутать его в разговоре; он был полон решимости не давать желаемой информации. Он победил. Руины не стоили и шести пенсов, чтобы на них смотреть, но я дала ему шесть пенсов как дань гению. И так в сумерках вечера мы поехали обратно в Слайго.

XXX.

ХОРОШИЕ ЛЕНДЛОРДЫ СЛАЙГО — ПОЛИЦИЯ И ИХ ОБЯЗАННОСТИ — СОМНИТЕЛЬНЫЙ КОМПЛИМЕНТ — АМАЗОНКА. Для меня было чем-то удивительным, что, когда я покинула Литрим, я, казалось, оставила всех плохих лендлордов позади. Все, с кем я вступала в контакт в Слайго, богатые или бедные, имели что сказать о хорошем лендлорде. Некоторые были вдумчиво добры и внимательны, о чем они привели мне многочисленные примеры; другие, если добрые дела были неизвестны, то и определенно недобрые были также неизвестны, поэтому их портреты выходили в нейтральных тонах. Я беседовала с высокими тори и поклонниками Земельной лиги, но слышала только похвалу в адрес лордов земли Слайго. Я думала, что должна покинуть Слайго, веря, что это исключительное место, но как раз перед отъездом я услышала, как два человека говорили об одном плохом лендлорде Слайго.

18 мая я оставила зеленые долины Слайго позади и села на длинный экипаж до Баллины. Я обнаружила, что длинный экипаж придется делить с контингентом полиции, которые возвращались на свои станции после законного рыскания по стране, защищая судебных приставов и вручителей повесток в их непопулярной работе. Я не могу поверить, что эти тихие, подавленные блюстители мира могут чувствовать гордость за свои обязанности. Эти обязанности должны часто — и очень часто — быть отвратительны сердцу любого человека, у которого есть сердце, а я полагаю, что у большинства из них есть сердца под их аккуратными куртками. Мне нравилось смотреть на этих людей, они такие аккуратные, чистые, уважающие себя. У них также сытый вид, что приятно заметить после взгляда на голодных, оборванных людей, от которых они защищают приставов.

Мы проезжали Баласодар — я не останавливалась, ибо чувствовала, что лучше закончить это неприятное путешествие сразу.

Мы остановились в месте под названием Дромор-Уэст, чтобы сменить лошадей и сменить экипажи. Мы высаживали полицию, по несколько человек за раз, по мере того как мы ехали, так что теперь экипаж был отнюдь не переполнен. Мы все стояли на дороге, пока происходила смена лошадей. Это была медленная работа, и я зашла в магазин неподалеку, чтобы попросить стакан воды. Хозяйка магазина спросила, не хочу ли я молока. Я согласилась, и мне подали полный стакан отличного молока. От оплаты отказались, и когда я повернулась, чтобы уйти, меня удостоили сдержанного стона женщины, собравшиеся в магазине. Очевидно, они думали, что я какой-то тиран, требующий защиты полиции. Это не польстило бы мне — совсем нет — быть принятой за какого-то землевладельца здесь.

Когда моих попутчиков-полицейских высадили у их комфортабельных белых казарм здесь и там, и остался только один, мы разговорились, чтобы скоротать время. Он был одно время на службе в Донеголе и знал, как там обстоят дела, со своей точки зрения, лучше, чем я. Мы говорили о капитане Доппинге, и его мнение о нем было, если что, ниже моего. Он выразил огромную благодарность за то, что охрана капитана никогда не была его обязанностью. Не нравилось ли ему это по моральным причинам или из страха перехватить собственной персоной шальную пулю, предназначенную для доблестного капитана, он не сказал.

Прибыла в Баллину после долгого, утомительного путешествия, но, как и все остальное в этом мире, оно имело свои компенсации. Баллина — это своего рода морской город, в стиле Рипа Ван Винкля. Вход из залива Киллала, называемый Мой, доходит до города. На воде нет движения, на набережной нет заметных товаров. Один тусклый пароход, выкрашенный в черный цвет, в трауре по движению и суете жизни, которые должны быть там, выскальзывает на пути в Ливерпуль и осторожно возвращается обратно. Если вы не увидите этот пароход, я могу засвидетельствовать, что вы могли бы пробыть в Баллине довольно долго и никогда не услышать упоминания о его существовании, так что он не может иметь большого значения. Улицы переполнены босоногими женщинами и оборванными мальчишками с их трехпенсовыми грузами торфа. Терпеливый осел с его соломенной упряжью и корзинами — преобладающее вьючное животное везде, где я путешествовала с тех пор, как въехала в Эннискиллен, за исключением Слайго.

Город Слайго, подобно Белфасту в меньшей степени, имеет вид чего-то, что имеет дело и платит людям что-то, кто это делает. Торговцы, которые приходят на рынок Баллины, кажется, торгуют в малом масштабе, как в Манор-Гамильтоне. Тем не менее, город красив и чист, большая часть населения выглядит процветающей, в непринужденном стиле, дамы выглядят прекрасно и хорошо одеты. Удивляешься, что поддерживает все это, ибо дела города кажутся незначительными.

Провела здесь воскресенье и после церкви узнала, что слишком, слишком знаменитая мисс Гардинер со своей подругой мисс Прингл прибыли в отель по пути в Дублин, с намерением выселять. Полиция выступила вечером к ее месту, чтобы защитить ее. Я жаждала увидеть эту даму, которая пользуется всемирной славой, поэтому отправила ей свою карточку с просьбой об интервью, от чего она отказалась. Я мельком увидела ее в холле, когда она выходила со своей подругой и охраной. Она очень полная, громкоголосая дама, некрасивая. Выпуклость, создаваемая пистолетами, которые она носит, была вполне заметна. «Ах, зачем вам хотеть видеть любую из них», — сказала мне девушка. «Конечно, они обе пьют как драконы» — драгуны, она имела в виду, я полагаю — «и ругаются как кавалеристы, и дерутся как кошки». Это была странная новость для меня. Я не обратила на это внимания в то время; но, боже мой, это такая же обычная новость, как истории о мощении улиц.

Мисс Гардинер почти постоянно судится со своими арендаторами, живет в состоянии осады, содержит за счет страны вооруженную охрану и делает все возможное, чтобы втянуть страну в свои усилия по очистке арендаторов со своей собственности. На мелких сессиях в Балликасле женщина, вызванная этой дамой за удержание, как они это называют, появилась через своего сына и заявила, что была незаконно выселена. Мисс Гардинер сказала им, что они могут делать что хотят, но она должна получить свой дом. Теперь этот дом никогда не стоил мисс Гардинер ни гроша на ремонт или строительство, и это весь дом, который есть у несчастных существ, и, конечно, они держатся за него, пока могут. Священник попытался замолвить слово за женщину и был беспощадно осажен судом. В следующем деле мисс Гардинер суд решил, что вручение было незаконным. Мисс Гардинер тогда крикнула: «Я теперь требую владения вами в присутствии суда». Суд не принял это уведомление как законное. У нее было много дел, и она выиграла их все, кроме этого одного. В это конкретное воскресенье, когда я имела честь видеть ее, она направлялась в Дублин по делам о выселении.

XXXI.

КИЛЛАЛА — КАНАДСКИЙ ГРАНТ В ФОНД ГОЛОДА И ЧТО ОН СДЕЛАЛ — БАЛЛИСЕЙКЕРИ — ТРИ ЛЕНДЛОРДА — ИНТЕРЕСНОЕ ЗАЯВЛЕНИЕ ЛЕНДЛОРДА. Я имела огромное удовольствие совершить поездку в древний город Киллала в сопровождении жены преподобного мистера Армстронга, который курирует приют и миссионерские школы при Пресвитерианской церкви Баллины. Киллала — старый город с легким ароматом упадка. В нем есть круглая башня в хорошей сохранности и древняя церковь. Мне показали место, где высадились французы в бурное время войны и восстания.

Мое сердце радуется, когда я слышу во многих местах о пользе, которую канадский грант принес этой страдающей стране. Я с большим удовольствием услышала о рыболовных лодках вдоль побережья, названных «Монреаль», «Торонто» и другими канадскими именами в знак нежной памяти о канадских долларах, которые заплатили за них. Этот грант стал средством убеждения людей в том, что существует такое место, как Канада. Крестьянский ум имел своего рода веру в то, что Америка состоит из двух больших городов, Нью-Йорка и Филадельфии. В одном случае канадские сети прибыли в четверг; они были в воде в субботу, и многие лодки вернулись груженными скумбрией. Столь большого улова не помнили много лет. В одной местности, где подаренные сети оценивались менее чем в 200 фунтов, было доказано, что лодки привезли за четыре недели скумбрии на сумму более 1200 фунтов.

После того как мы осмотрели Киллалу, у нас была приятная встреча с добрым священником в Баллисейкери. Здесь мы получили один из тех приемов, которые радуют путь путешественников и оставляют теплое воспоминание. Голод сильно давил на Мейо. Многие уважаемые люди были вынуждены принять помощь в виде необходимой пищи, семенного картофеля и семенного овса. Примечателен тот факт, что здесь, как и в Литриме — по крайней мере, в той части Литрима, где я проводила расследования, — лендлорды в целом воздерживались от оказания какой-либо помощи голодающим людям на своих землях. Сэр Роджер Палмер дал картофель своим арендаторам и продал им муку по самой низкой цене, тем самым спасая их от того, чтобы жернов Гомбина был привязан к их шее. Сэр Чарльз Гор, лендлорд-резидент, имеет репутацию щедрости в это время нужды и справедливости во все времена, что лучше выбрать, чем великие богатства. Граф Арран, который получал большой доход, он и его предки, с этой части Мейо, за которую они ничего не платили, не только ничего не дал, но и не дал никакого ответа на письма с просьбой о помощи.

Земля, принадлежащая графу Аррану здесь — я не могу взяться написать название местности по звуку — была общей пустошью и сдавалась графом по два шиллинга и шесть пенсов за акр пресвитерианским арендаторам, которые прибыли сюда с Севера, я полагаю. Конечно, им приходилось расчищать, огораживать, осушать, возделывать годами. Они строили жилища и хозяйственные постройки, встраивали свои жизни в это место. После того как они потратили годы труда на улучшение, их арендная плата была повышена до семи шиллингов и шести пенсов за акр, пять шиллингов за один раз; затем она была повышена до десяти шиллингов; следующее повышение было до пятнадцати шиллингов, а затем до двадцати. Земля сейчас не способна нести более четырнадцати шиллингов за акр арендной платы и содержать людей, которые ее возделывают. Эти люди годами платили грабительскую арендную плату этому дворянину, графу Аррану, но когда их настиг голод, у него не нашлось ни помогающей руки, ни чувствующего сердца для них.