«Письма «Норы» о путешествии по Ирландии»

Бедствие этого последнего голода было настолько велико в этом уголке Мейо, что люди на участках в тридцать акров голодали — умерли бы, если бы не предоставленная помощь. Требуется некоторое время — и более одного хорошего урожая — для людей, которые дошли до голода, чтобы восстановиться настолько, чтобы выплатить задолженность по арендной плате.

Мы посетили руины аббатства Мойн, которые до сих пор хорошо сохранились. Один из нынешних лордов земли сделал часть его пригодной для жилья и жил там некоторое время, но оно снова без крыши и оставлено в запустении. Это было очень обширное здание, простирающееся на большой площади земли, ныне очищенной от руин. То, что осталось, все еще внушительно.

У нас была приятная встреча с преподобным мистером Ноланом, добрым и патриотичным священником этого района, и мы вернулись в Баллину такими же довольными и уставшими, как дети после праздничной экскурсии.

В Баллине меня представили лендлорду, прекрасному, умному на вид человеку, с тем особенно ухоженным и сытым видом, который так же характерен для высших классов в Ирландии, как голодный, затравленный вид характерен для бедных. Я бы не хотела использовать столь сильные выражения, говоря о несправедливостях по отношению к арендаторам, как этот джентльмен использовал со мной. Он и лендлорд, и агент. Он осудил всю политику правительства по отношению к Ирландии в недвусмысленных выражениях. Говорил об эмиграции, которая происходит сейчас, так же как и об эмиграции, которая имела место после последнего голода, как о людях, уезжающих, чтобы быть образованными для и ждать времени возмездия. Возмездие за накопленные несправедливости, которые плохое управление нагромоздило на Ирландию, он рассматривал как неизбежное, как медленно, но верно приближающееся с годами к месту встречи и оплаты до последнего фартинга. Ну, теперь, это странные чувства для лендлорда, чтобы придерживаться их и высказывать публично. Он свободно признал, что большая часть — очень большая часть — чрезмерной арендной платы, вымогаемой под страхом выселения, выселение происходит, когда несчастные отстают, были на самом деле премиями, выплаченными за их собственный труд. Более того, он признал, что сам повышал арендную плату арендаторам в поместьях, для которых он был агентом, заставляя их платить по-крупному за работу их собственных рук. Он высоко отзывался о людях в целом, об их терпении, их доброте друг к другу и их благочестии. Он рассказал о случае с одним человеком, крестьянином, который мог говорить только на ломаном английском, который попал в поле его зрения, придя к нему продать райграс, чтобы покрыть свою арендную плату. Этот человек с несовершенным английским был арендатором брата этого джентльмена. Он держал три акра, две руды земли в одном месте за арендную плату в 7 фунтов 5 шиллингов, где стоял его дом; один акр за 1 фунт 4 шиллинга. Конечно, он или его предки построили дом. Его налог на бедных и окружной сбор составляет 16 шиллингов, или 46,25 доллара ежегодно за четыре акра, две руды земли. Если бы они получили ее бесплатно, они не смогли бы жить на ней, говорят некоторые. Лучшее удобрение, которое можно внести в землю, — это хорошо посолить ее арендной платой, говорят мистер Тоттенхэм и мистер Корскадден. Ну, этот человек с момента голода не имеет скота, кроме одного осла и нескольких кур. Он сам скосил и сохранил свой райграс, продал его за 3 фунта 10 шиллингов, продал свой овес за 3 фунта 4 шиллинга 6 пенсов; больше нечего было продавать; осталось для его жены и двух маленьких детей немного муки и картофеля. Он задолжал полтора года арендной платы и, вероятно, после всех своих трудов и борьбы, будет выставлен на обочину дороги вместе с остальными. У него нет болота поблизости, нет ближе чем за пять миль, кроме того, что принадлежит мисс Гардинер. Конечно, у этой мягкой и трезвой старой девы, которая не хочет делать одолжение своим собственным арендаторам, нет ничего в плане одолжения для посторонних. Ему потребовалось двенадцать дней в прошлом году, чтобы заготовить достаточно торфа, чтобы согреть очаг. Он ходил на болото утром на завтрак из сухой каши, с кусочком холодной каши в кармане, чтобы отогнать голодную траву, как крестьянин называет голодные боли, и шел домой к своей сухой каше ночью, пройдя туда и обратно одиннадцать ирландских миль сверх своей дневной работы. Он привез домой семьдесят ослиных грузов торфа по два груза в день — двадцать две ирландские мили ходьбы. Пусть христиане представят этого человека за его трудом в его тонкой одежде, бедной диете и постели из соломы с скудным покрывалом, трудящегося рано и поздно, чтобы заплатить несправедливую арендную плату. Часто после тяжелого рабочего дня он выходил ночью с рыбаками и трудился всю ночь в надежде добавить что-то к своим скудным запасам. Сказал лендлорд: «Самый гнусный преступник не мог бы иметь более тяжелой жизни, чем этот богобоязненный, не жалующийся крестьянин. То, что я говорю вам, я вытянул из него, ибо он не жаловался». «У вас тяжелая жизнь, мой человек», — сказал ему лендлорд. Он не был его арендатором. «Ну, сэр, конечно, Бог добр и знает лучше», — был ответ человека.

Я была очень удивлена рассказом этого джентльмена и его другими признаниями, и я рискнула спросить для собственного удовлетворения, сделал ли он возмещение арендаторам. «Сделали ли вы, сэр, возмещение того, что вы украли?» Я не предлагала четырехкратное возмещение, которое является правилом той Книги, которую мы признаем как руководство и законодателя. «Я делаю это», — ответил он, и он вручил мне печатное обращение к арендаторам, предлагающее двадцатипятипроцентную скидку на задолженность, если она будет выплачена в течение определенного времени. Теперь, я была очень заинтересована этим джентльменом и его мнениями, но я не могла заставить себя согласиться с ним, что это было возмещение. Однако я излагаю дело и оставляю его на усмотрение того просвещенного жюри, читателей «Witness», «слишком большого, чтобы подкупить в любом случае», и пусть они дадут свое решение. Я сама думаю, что немного Нагорной проповеди, примененной добросовестно, было бы хорошо для тех, кто держит счастье Ирландии в своих руках. Когда справедливость становится громкоголосой и склонной перейти в месть, они говорят о том, чтобы дать немного в качестве благотворительности.

XXXII.

ИСТОРИЯ ОДНОГО ВЫСЕЛЕНИЯ. 20 мая я получила шепот о выселении, которое должно было произойти в районе гор Окс. Ожидалось большое сопротивление, и поэтому там должны были быть большие силы полиции. Я достала экипаж и в компании местного редактора поехала посмотреть. Лендлорд этой собственности — абсент; агент — мистер Ирвин — жил в приятной резиденции, которую мы проезжали по пути. Мы заметили, что это было время стрижки овец в его месте, и многие овцы были в процессе потери своего зимнего покрова.

После того как мы оставили Баллину позади и следовали по следам полиции некоторое время, мы, казалось, попали в «каменистую полосу». Такая земля! Маленькие поля — карманные платки полей — камни, собранные с них, построены в идеальные валы вокруг них! Я спросила одного джентльмена, какая арендная плата взимается за эту землю, так отягощенную камнями — ибо в дополнение к высоким, широким заборам, окружающим маленькие поля, некоторые из них имели пирамиды из камней, построенные посреди них. Он сказал тридцать шиллингов за акр (7,50 доллара); спросила другого, который сказал пятнадцать (3,75 доллара). Я полагаю, нужно было бы увидеть офисные квитанции, чтобы знать точно.

В этой части страны мало возделывания. Безнадежно выглядящие оборванные мужчины и босоногие оборванные женщины работали на полях; маленькие оборванные дети выглядывали из жалких домов на полицию, когда они проходили. И действительно, они были прекрасным отрядом широкоплечих, хорошо выглядящих мужчин, тяжело вооруженных, марширующих, квадратно и по-солдатски, с длинным, размашистым шагом, который быстро покрывает землю.

Мы следовали за ними по обнесенному камнем переулку, достаточно широкому, чтобы экипаж мог проехать. Когда мы ехали, люди, работающие над строительством каменной стены, смотрели на процессию с запуганным, испуганным видом. Наш кучер сказал им «Бог спасет вас» на ирландском, и, отвечая, они повернули к нам, конечно, самые усталые лица, которые когда-либо сидели на смертном человеке. Переулок становился уже, вскоре нам пришлось оставить экипаж и следовать за полицией пешком через пастбище, усыпанное маргаритками.

Внезапно мы увидели, как полиция рассеялась, села на канаву и закурила трубки, бросилась на траву, сгруппировалась по двое и по трое здесь и там. Конец пути был достигнут.

Мы огляделись в поисках диких людей Мейо, от которых должны были быть защищены пристав, заместитель шерифа и агент, которые, как мне сказали, должны были пролить реки крови в тот день. Они отсутствовали. Там стояли три или четыре подавленных на вид человека, смиренно стоящих поодаль, три женщины, сидящие среди кустов на склоне, вот и все. Дом, где должно было состояться выселение, был жалкой лачугой, чья крыша не стоила многого, сидящей среди невозделанных полей, с маленькой кучей навоза перед дверью. Он был закрыт, тих и пустынен.

Пристав, джентльмен, который, если его когда-нибудь обвинят в преступлении, не найдет, что его лицо будет много за него просить, взломал дверь и начал выбрасывать мебель на кучу перед дверью. Вот предметы: один железный котел, одно ржавое жестяное ведро, две дельфские миски — я заметила их особенно, ибо они скатились с навозной кучи на сторону, где я стояла, — один ревматический сундук, один шаткий стол, одна охапка сомнительной соломы и одно оборванное покрывало. Это предполагалось быть кроватью, ибо я не видела кровати; не было стула, табурета или сиденья любого рода. Заместитель шерифа с помощью пристава запер дверь на висячий замок. Он передал агенту пучок травы как дающий ему владение, и выселение было закончено.

Агент — человек с крупными чертами лица — казался нерешительным, рассматривать ли сделку в юмористическом свете или как сцену, где он был главным страдальцем. Он вышел вперед и предложил несколько бессвязных замечаний, адресованных никому в частности. Он обратил наше внимание на состояние крыши, которая нуждалась в обновлении, на поля, которые не были засеяны. Это было, конечно, нерадиво, но когда он упомянул, что человек уехал в Англию «в нехватку» искать работу и лежал больной в английской больнице, мы не видели, как он мог помочь этому. Он рассказал нам, как плох был человек; как он жалел его жену, которая, по его словам, была хуже, чем он сам. Ее не было, так как она была не дома, когда ее бедная мебель была выброшена. Он сетовал на тот факт, что этот человек не прислал ему ничего из своей зарплаты, в то время как другой человек прислал ему целых тридцать фунтов. Затем он вдался в детали супружеской жизни этих выселенных арендаторов; как его жена и он жили, и как они соглашались; и ушел в общие философские замечания, довольно неприятные и противные.

Никто, казалось, не обращал внимания, хотя он смотрел от одного к другому в поисках ответной улыбки признательности на свои забавные попытки оправдать себя и развлечь своих слушателей. Кто-то спросил его, сколько арендной платы причитается; он сказал десять или одиннадцать лет. Два года были причитающимися, как мы обнаружили по юридическим документам по возвращении в Баллину. Затем он совершил нападение на бедных людей, стоящих там, спрашивая, почему они не дома работают, и говоря им, что они должны делать. Пока он читал лекции этим людям шутливым голосом, он переводил взгляд с одного на другого из присутствующих, как будто искал аплодисментов.

Эти люди, не обращая внимания на управляющего, подавали прошение субарендатору-шерифу. Я подошла ближе, чтобы узнать, в чем дело. Это были худые, апатичные на вид, простоватые люди. Невольно возникал вопрос, когда они в последний раз ели досыта. Полуголодные, в жалких лохмотьях, они стояли перед пухлым румяным субарендатором-шерифом, словно преступники в ожидании приговора, с пугающе жадными глазами и пересохшими губами, которые не могли сомкнуться над зубами. Они просили немного муки в долг, в чем субарендатор-шериф им отказал. Я спросила, должны ли они за аренду. Нет, ответили они, они не должны ни пенни. Вспомните, что между ними и голодным годом был всего один урожай. Они также засеяли свои маленькие участки, но, «как Бог свят, у нас нет ни крошки, ни глотка, чтобы продержаться до урожая». Субарендатор-шериф спросил, почему они не обратятся к определенному торговцу. Они ответили, что условия настолько тяжелые, что они никогда не смогут ему заплатить. «Сколько вам нужно, чтобы продержаться до сбора урожая?» — спросил он. По двести фунтов индийской муки каждому, ответили они. В конце концов он пообещал им по сто фунтов в кредит, даже если ему придется платить из собственного кармана. «Вот именно это вам и придется сделать», — сказал управляющий.

Мы уехали и направились домой. По возвращении мы увидели полицию — разгоряченную и уставшую, марширующую к своим казармам. Этим людям предстоял долгий путь, нагруженным оружием для защиты судебного пристава, статного управляющего и румяного субарендатора-шерифа от толпы из пяти измученных голодом мирных мужчин и трех оборванных женщин. Всю эту толпу мог бы разогнать любой из троих, даже с одной рукой, связанной за спиной.

Я забыла упомянуть, что управляющий предложил одной из женщин все жалкие пожитки арендатора, которые были выброшены на улицу, что было честным и благородным поступком с его стороны, и очень великодушным.

XXXIII.

СУРОВАЯ КРИТИКА ОПРАВДАНА — ВРУЧЕНИЕ СУДЕБНЫХ ПОВЕСТОК С ПОМОЩЬЮ ПОЛИЦИИ — БЕЛЫЙ КОНЬ ИЗ МЭЙО — КРЕСТЬЯНСКАЯ СОБСТВЕННОСТЬ. Я рада видеть в газетах, что состояние работного дома в Манор-Гамильтоне было подвергнуто критике врачами и обсуждалось на собрании опекунов. Это, безусловно, самый плохо управляемый работный дом, который я видела до сих пор в Ирландии, и он громко взывает: горе бедным, которые сюда попадают. В этот двадцать седьмой день мая мне сказали, что если я действительно хочу увидеть беспорядки, то ожидается серьезное столкновение между полицией и населением на некотором расстоянии от Баллины. Я стала с недоверием относиться к сообщениям о беспорядках, появляющимся в газетах, или, по крайней мере, принимать их с осторожностью. Меня уверяли, что теперь-то я увижу диких людей из Мэйо, ибо они несколькими днями ранее напали на судебного исполнителя, сорвали с него одежду, отобрав у него повестки, и сегодня выйдут тысячами, чтобы воспрепятствовать вручению повесток.

Взяв экипаж, с местным редактором в качестве попутчика и знающим человеком в качестве кучера, мы последовали за полицией — их было семьдесят человек — к месту предполагаемых беспорядков. У полиции была фора в один час. День был пасмурный, с редкими проблесками солнца. Пока мы ехали, мне, как чужестранке, с большой вежливостью указывали на все исторические места. Мне показали место на дороге, где французы поднялись из Киллалы, встретились с англичанами и сразились с ними. «Здесь они были разбиты, эти французы».

Мы проезжали место, где жил с жеребячьего возраста до самой славы знаменитый белый конь из Мэйо, «Гирраун Бан». Этот скакун, гончий, «побил» всю Ирландию в свое время, и на нем ездили без седла и уздечки. В Мэйо очень гордились этим скаковым конем, настолько, что когда лошадей конфисковали и отправляли в загон за неуплату графского сбора, один фермер, получивший свою кобылу обратно, посчитав, что будет позором, если король лошадей останется в загоне, вернулся в Касл-Коннор, оставил там свою лошадь и выпустил «Ри Гирраун».

Этот знаменитый конь, по-видимому, был украден. Спустя некоторое время в Мэйо был расквартирован отряд драгун, командир которого ездил на лошади, подозрительно похожей на «Ри Гирраун». Слуга, который ездил на белом коне из Мэйо и ухаживал за ним, узнал лошадь и подошел слишком близко к солдатам на параде, чтобы убедиться, «Ри Гирраун» это или нет. Офицер, раздраженный тем, что человек лезет туда, где его не просили, спросил, что ему там нужно. Тот ответил: «Лошадь, на которой едет ваша честь, была украдена из этих мест, и я смотрел на нее, чтобы убедиться. Это знаменитый белый конь из Мэйо». Его попросили доказать это, что он взялся сделать, если офицер спешится, что тот и сделал. Тогда крестьянин, спрятавшись за каменной оградой, позвал коня по-ирландски, спрашивая, не хочет ли он стакан виски. Конь привык получать его, когда выигрывал скачки, и знал вкус потина. Он навострил уши и поскакал вокруг, ища голос. Когда слова были повторены два или три раза, он перепрыгнул через каменную стену и подошел к своему старому другу, спрятавшемуся позади. Офицер не захотел расставаться с лошадью, но щедро заплатил за нее — так что, кажется, белый конь из Мэйо закончил свои дни на королевской службе.

Внук владельца белого коня на днях был оштрафован на 6 фунтов за хранение потина и не смог заплатить.

Слушая эти истории, мы догнали полицию, которая уже вышла из экипажей и выполняла упражнения перед маршем. Мы пробирались через экипажи, наш кучер немного подшучивал над кучерами других повозок. Прямо напротив того места, где полиция оставила экипажи, стоял самый жалкий дом, который я когда-либо видела. Большая семья оборванных людей собралась у двери, выглядя совсем не по-боевому. Мы ехали медленно, полиция маршировала быстро, пока мы не увидели, что они свернули в поля, после чего мы были вынуждены выйти и последовать за ними.

Стройная светловолосая женщина с обнаженными руками, ногами и ступнями в таком же классическом состоянии под короткими обтрепанными юбками начала произносить красноречивые замечания. Если бы таких, как она, была тысяча или две, я думаю, семидесяти полицейским пришлось бы нелегко защищать судебного пристава. Один из нашей компании, джентльмен, заметил ей, что у нее прекрасная рука. «Правда, сэр, — сказала она, — если бы я была так же сыта, как вы, она была бы еще прекраснее». Мы согласились с этим джентльменом, что если бы эту женщину кормили и одевали, как других людей, она, безусловно, была бы красивой особой. Она подошла ближе, чтобы узнать, не связаны ли мы как-то с полицией. Ее расспросы были направлены особенно на меня. Ей сказали, что я американская леди, и несколько хмурых лиц мгновенно расплылись в улыбках.

К этому времени там было четыре женщины и полдюжины мальчиков. Никто не говорил громче шепота, кроме нашей женщины с обнаженными руками. В ответ на что-то, сказанное ей нашей группой, она сказала: «Конечно, они не могли выбрать лучшего времени, чем посевная, чтобы свести нас с ума. Конечно, у Бога на небесах есть глаз и ухо для этого. Посмотрите сюда, — сказала она, выбрасывая свою красивую обнаженную руку, — посмотрите на пустые поля, лежащие впустую, потому что семена нельзя достать, чтобы посадить их в землю; они взывают к Богу против этого. У бедняг здесь нет даже желтой муки, чтобы утолить голод. Если бы они подождали до урожая, в этом была бы хоть тень справедливости». Эта женщина говорила за всех, больше никому нечего было сказать. Сама она не была среди тех, кому вручали повестки.

Мы видели, как судебный исполнитель вышел из рядов полиции, подошел к жалкой маленькой хижине и через несколько минут вернулся. Был отдан приказ маршировать, и полиция зашагала к следующему дому, немного в стороне от дороги. Двое или трое маленьких детей были в поле, по-видимому, пасли скот. Младший сказал своему брату с ужасом в голосе: «Джимси, Джимси, война наконец пришла».

Вдоль дороги, топ-топ, с дороги через болота, каждый дом, к которому подходили, казался хуже предыдущего. Слух бежал впереди нас — всегда впереди нас — об амазонской армии с вилами, щипцами и крюками, используемыми для вытягивания морских водорослей на берег, вооруженной и готовой, численностью около трехсот человек, ожидающей полицию. Мы так и не встретили эту армию и не увидели их лохмотьев. Пересекая поле, нам рассказали о милосердной леди, миссис майор Джонс, которая давала им семенной картофель и доверяла муку, когда им было нечего есть. Когда полиция остановилась перед несколькими домами, мы услышали приглушенные восклицания немногих женщин поблизости: «Ох! ох! о, Господи, и это тем, кто нуждается в милосердии!»

Что ж, мы так и не встретили армию женщин. Повестки были вручены не все, так как некоторые дома были пусты, и некому было их вручать; мы повернули свои стопы, или, вернее, наших лошадей, обратно в Баллину, а мальчики выкрикивали в знак комплимента Америке: «Троекратное ура благородной леди», когда мы уезжали.

Начался угрожавший дождь, и он лил сильно, и мы получили свою долю, прежде чем нашли укрытие. В Баллине меня представили пожилому джентльмену, у которого была большая возможность наблюдать за работой закона и борьбой народа. Он признался мне, что некоторые, возможно, могли бы заплатить часть аренды до начала агитации, но придерживали ее в надежде на постоянное снижение, а затем, когда она была у них, использовали ее на жизнь, и теперь им нечем было платить аренду. Однако он сказал, что большинство из них не оправились от последствий нехватки продовольствия настолько, чтобы быть в состоянии выплатить задолженность — или, по правде говоря, заплатить что-либо по задолженности.

Мы немного побеседовали о крестьянской собственности. Он привел в пример двух человек, которые стали владельцами церковной земли, один — восьми акров, другой — шестнадцати. Он говорил о процветании, которое увенчало их труды с тех пор, как к ним пришла надежда и им стало за что бороться. Он сказал, что теперь они приходят в церковь и на рынок прилично одетыми. Он был в их домах и заметил даже две туши бекона, висящие в дымоходе. Один из них владел упряжкой лошадей. Человек с упряжкой лошадей на своей ферме находится в ином положении, чем человек, у которого есть только осел и корзины. Более того, сказал он, человек выделил часть своей земли под яблони.

Было трогательно видеть то рвение, с которым этот человек говорил об этих великих признаках процветания — лошади для работы на ферме, две туши бекона и посадка яблонь. В Мэйо в двух случаях я видела угол поля, оставленный незасеянным. Поскольку в одном был осел, а в другом паслась коза, я не знаю, не было ли это лучшим, что они могли сделать, оставив их незасеянными.

Могу также упомянуть, что несчастные люди, которым вручали повестки, жили в Слайго, а лендлорды, которые преследовали их, словно между сеном и травой, были лендлордами из Слайго, теми, кого я слышала так высоко хвалили в городе Слайго. Вокруг Баллины, как и вокруг Слайго, мало арендаторов на земле возле города; она заросла травой, и там вместо арендаторов коровы. Поместье и резиденция сэра Чарльза Гора очень хороши, и, поскольку, кажется, его ждет благословение, пусть долго наслаждается он своими благами.

XXXIV.

ЗЕМЛЯ ПЛАМЕНИ — РЕЛИКВИЯ С ИСТОРИЕЙ — СКОТ ПРОТИВ ЛЮДЕЙ — ВСТРЕЧА КРАЙНОСТЕЙ — «ПОСТАВЬ СЕБЯ НА ЕГО МЕСТО». Меня пригласил друг посетить замок Раппа, чтобы увидеть знаменитый сосуд, который когда-то принадлежал святому Тигернейну, святому, который принадлежит более особенно западу, и часы, которые были вывезены из аббатства Мойн, когда оно было разобрано. Этот сосуд, принадлежащий святому, называемый Миас Тигернейн — что я бы свободно перевела как «собственность Тигернейна» — использовался до недавних лет, когда духовенство вмешалось и запретило это, для обнаружения краденого. Любой, кто лжесвидетельствовал на Миас Тигернейн, обязательно попадал в беду. Люди, лжесвидетельствовавшие на Библии, как известно, избегали видимых последствий. Наш кучер, совсем не старый человек, рассказал нам, что сам присутствовал, когда многочисленное семейство привели, чтобы они поклялись на Миас Тигернейн для обнаружения крупной суммы денег, которая была украдена. Вор был обнаружен, но деньги — нет.

Очень приятно ехать через красивые, но безлюдные земли, окружающие Баллину. Графство Мэйо прекрасно разнообразено горами и долинами, лесами и водой, ущельями и ручьями. Высокие живые изгороди из белого боярышника в своем свадебном белом цвете наполняют воздух ароматом. Мириады первоцветов улыбаются прохожему с солнечных берегов. Маленькие золотистые цветы, похожие на цветы утесника, густо кустятся здесь и там, а звездчатые маргаритки, белые и сладкие с розовым краем, поднимают свои скромные лица к небу. Даже пустоши болот кивают повсюду хлопковым цветком, белым, как снежинка; они называют его ceanabhan на ирландском, и крестьяне используют его для сравнения, восхваляя белые руки и грудь девушек из Мэйо. Конечно, можно было бы сказать этим ярким майским утром вместе с Тимом: «Слава Богу, но это красивый мир!»

Когда мы пересекли границы, проехали через ворота домика в поместье, лежащее вокруг замка Раппа, резиденции капитана Нокса, произошла перемена к еще большей красоте. Деньги построят величественный и статный дом в прекрасных пропорциях замка, но деньги должны течь в крови веками, чтобы создать такую сцену. Широкие земли, вздымающиеся и опускающиеся, как изумрудное море, деревья, которые стоят отдельно, окутывают себя аристократической листвой, протягивая к вам свои великолепные руки, говоря: «Посмотри на меня! Я не вчерашний; небесная роса, тучность земли, досуг веков, обдуваемый бризами, взлелеянный культурой, сделали меня тем, что я есть, «вещью красоты», чтобы радовать твои глаза». Они стоят группами на склонах и шепчут это друг другу; они размыкают свои ряды, чтобы дать вам восхитительные проблески в более отдаленные «места восторга»: они выстроены в ряды, затеняя таинственные дорожки, которые уводят в величественные тусклые леса. Они отвлекают вас и беспокоят своей прелестью, пока вы не пожелаете, чтобы в английском языке было на бушель больше прилагательных.

Замок Раппа, куда мы прибыли с жалким чувством исчерпанности наших прилагательных, представляет собой большое удобное здание, не очень похожее на представление о замке. Мы подъехали к заднему входу — всегда благоразумно выбирать самую нижнюю комнату — и ждали в экипаже, пока гонец был отправлен с нашей просьбой. Вскоре гонец вернулся с указаниями нам подъехать к парадной двери. Нас встретил респектабельный слуга в простой темной одежде, который выглядел как священник или мягкая версия церковного старосты. Он провел нас из прихожей — удобно обставленной комнаты — через вторую, в венчающие славы третьей, где нас попросили подождать, пока капитан Нокс не появится, что произошло недолго спустя.

Владелец замка Раппа, лендлорд, против которого не говорят ничего в плане вины, безусловно, представлял для нас такой же интерес, как и реликвии, которыми обладал его дом. Высокий, красивый, с добрым лицом человек, румяный от здоровья, вежливый и приятный, вошел в комнату. Мы изложили нашу просьбу, и капитан отправился за Миас Тигернейн и вложил его в наши руки. Очевидно, это только часть оригинального блюда, гнездо, где покоилась верхняя часть, все еще там. Он очень тяжелый, сформирован из трех слоев тонкой бронзы, связанных по краю латунью — очевидно, более поздняя мысль, сделанная для сохранения. На нем есть три серебряные полосы, которые показывают остатки богатых узоров. Первоначально была оправа из трех камней, один из которых все еще остается и выглядит так, как будто он может быть янтарем. Он размером с суповую тарелку. Что-то находится между слоями металла, что гремит при встряхивании. Это одна из старейших реликвий в стране. Тот, кто сделал его, не обладал малым мастерством в искусстве обработки металлов. Согласно некоему отцу Уолшу, он использовался для мытья рук святого на мессе. Это блюдо, пролежав на дне озера Лох-Конн сто лет, поднялось на поверхность и обнаружило себя. С тех пор как оно попало в руки семьи Нокс, оно использовалось как раскрыватель секретов. Мы попросили впоследствии увидеть часы аббатства Мойн и были отведены любезным капитаном через другие комнаты на вымощенную кухню, где часы тикали, как они делали это триста лет — или с тех пор, как аббатство было разобрано, как долго до этого история не записала. Корпус из какого-то темного дерева, красиво вырезанного. Я думала, что это болотный дуб; капитан Нокс сказал красное дерево, что сделало бы корпус намного моложе часов. Капитан заверил нас, что это лучший хронометрист в мире. Его нужно заводить только раз в месяц; раньше он показывал день месяца, но какой-то вмешатель расстроил эту часть механизма. Циферблат из какого-то белого металла, блестящего и серебристого. Капитан Нокс сказал, что это латунь, но я видела вещи, которые выглядели более медными, которые были не такими старыми.

Ничто не могло превзойти любезность капитана Нокса. Он сделал несколько запросов о Канаде и посетовал на наплыв скота оттуда, что было вредно для интересов скотоводов, одним из которых он был. Было бы невежливо выразить желание, которое лежало в моем уме, чтобы они могли приходить в таком количестве, чтобы снизить цену на коров и выпас также, пока бедный человек не смог бы иметь корову чаще и молоко к своей «желтой муке» — каше, пока не стало бы не совсем так невозможно заменить корову, изъятую за аренду и графский сбор.

Я видела недавно в газетах судебный процесс над женщиной, которая была в постели, на своей подстилке, когда она осознала, что корова — единственная корова — совершает законный отъезд. Она встала, в том же виде, в каком Нэнни танцевала в Кирк-Аллоуэй, и силой своей руки спасла корову. Она была приговорена к тюрьме, но симпатии здесь часто на стороне нарушителей закона. По крайней мере, мои — да. Я действительно сочувствовала этой женщине с одной коровой и большой семьей. Почему кто-то должен иметь власть законно «увести» единственную корову у полуголодных детей. Защита этой женщины заключалась в том, что из-за беды она не знала, что делает. Это была подлая, жалкая защита; она знала, что хочет сохранить свою корову, и закон должен быть изменен, чтобы позволить ей это сделать. Закон, который позволяет людям со средствами лишать этих бедных несчастных всего, что стоит между ними и их маленькими детьми и голодом, — это чудовищный закон для христиан, чтобы разрабатывать и исполнять, и он хуже для богатых и для исполнителей закона, чем даже для страдальцев. Все эти вещи промелькнули в моем уме, пока мы беседовали с капитаном Ноксом.

Покидая замок Раппа, мы немного задержались на ступенях, чтобы еще раз взглянуть на красоту территории. Я хотела бы иметь слова, чтобы передать другим немного того восторга, который эта сцена дала мне. Деревья, ветвистые почти до земли, приняли столько грациозных поз. Сгибающиеся густолиственные ветви выглядят как зеленая драпировка, лиственница бросает свои кисточки вниз длинными подвесками, развевающимися на ветру, ель и бальзам — они немного отличаются от наших с тем же названием, но я не знаю других имен для них — поднимаются пирамидами темно-зеленого цвета, увенчанными солнечным светло-зеленым, кедры бросают свои большие руки, окутанные богатой листвой, золотой дождь трясет свои золотые локоны и дрожит под тяжестью своей красоты, медные буки стоят гордо на возвышенности, где каждая грациозная веточка видна на фоне синего неба. Среди деревьев открываются виды, дающие проблески ярчайшей зелени и всплески вод, как кусочки захваченного неба.

Я бросила взгляд на владельца, высокого и статного, с румяным, приятным лицом и добрым голубым глазом, и признала, что он выглядел во всех отношениях как английский сквайр.

С большой благодарностью за его доброту мы отправились в путь. Были рады услышать и от друга, и от кучера, что ничего жестокого и угнетающего нельзя было возложить на счет этого человека. Когда я стояла рядом с ним у его собственной двери, впитывая всю красоту, какую могла, в свою душу через глаза, чтобы унести с собой, я думала, если бы я родилась в том месте с его ассоциациями, могла бы я, стала бы я портить хоть какой-то его уголок, чтобы сделать усадьбу для голодающего Тэди, оборванной Бидди и слишком многочисленных детей? Кто знает, какая трансформация могла бы лежать в гордости и силе обладания!

Там был один рабочий, работающий перед замком, сгребающий гравийную дорожку, кажется. «Я хотел бы, чтобы он был толще!» Если бы он был только в таком же хорошем состоянии, как красивые собаки высшей породы, которых мы видели во дворе замка; но собаки кормятся за счет владельца этого прекрасного поместья, худой рабочий — за свой собственный. Мы вернулись другим путем. После того как мы покинули территорию, мы заметили печальными глазами жалкие хижины и бесплодные поля у его ворот. Люди высших, средних и обеспеченных классов так привыкли к ужасным хижинам, худым рабочим, старухам, босым, беззубым, оборванным и несчастным, просящим у дороги, чтобы не попасть в ужасный работный дом, что это зрелище не производит ни малейшего впечатления. Люди говорят мне снова и снова, что они заслуживают своей бедности, ибо это результат расточительности и пьянства. Это утверждение заставляет одного пристально смотреть, а затем задуматься, чьи лица показывают большее свидетельство действия различных спиртных напитков. Было бы легким делом на национальном собрании выбрать класс и слои общества, которые являются поддержкой торговли спиртными напитками в Ирландии.

XXXV.

РАБОТНЫЕ ДОМА — ЗАКОН О БЕДНЫХ — РАЗУМНЫЙ ПОДОЗРЕВАЕМЫЙ. Возвращаясь из замка Раппа, мы должны проехать мимо работного дома Баллины. У моего друга было там дело. Поскольку это был день Совета, и у меня было около часа свободного времени, я подумала, что загляну и посмотрю, что я думаю о нем в свете возможного убежища для многих выселенных. Там были некоторые несчастные на вид люди, просители о внешней помощи, ожидающие у входа, когда мы вошли. Я была проинформирована и видела это подтвержденным в газетных отчетах о заседаниях Советов опекунов, что это правило универсального применения — всеми возможными средствами препятствовать внешней помощи в любой форме. «Пусть бедные приходят в союз полностью», — таков дух, который движет Советами опекунов, поэтому мне указали, что у этих просителей о внешней помощи было мало шансов на успех.

Это был день Совета, и хозяин дома, вежливый маленький человек, обильно извинялся за то, что не сопровождает меня по зданию. Он поручил школьному учителю заведения показать мне все вместо него. Я последовала за школьным учителем Союза Баллины от входа вдоль гравийной дорожки, окаймленной цветами, к самому дому и в трапезную или столовую. Не хочется в каждом работном доме смотреть на одни и те же вещи, когда видишь, что они такие же, как в последнем. Я заметила набор печатных правил, висящих на карточке, и, сняв ее, села читать правила, содержащиеся в ней. Они были очень строгими и задуманы в таком духе, что естественно тиранический человек мог сделать жизнь нищего очень жалким бременем для него.

После того как я прочитала эти правила, я спросила школьного учителя, очень приятного человека, об управлении этим работным домом. Он случайно упомянул, что трудоспособные нищие получали только два приема пищи в день. Это было таким удивительным заявлением для меня, что я сказала: «Ваш работный дом, значит, тяжелее для бедных обитателей, чем работные дома в других местах. Я наводила справки в нескольких местах о диете, и они неизменно говорили мне о трех приемах пищи, упоминая также, что им разрешалось мясо три раза в неделю». — Они дали вам «диету лазарета», — сказал школьный учитель серьезно. Мы немного побеседовали на эту тему, и так как я должна была ехать поездом в Каслбар, опасаясь, что мое время слишком коротко, я не стала проникать в работный дом дальше.

Выходя, мы встретили доктора, очень любезного человека. Надеясь получить дальнейшую информацию, подтверждающую или опровергающую эту самую ошеломляющую новость относительно продовольственного пособия, я упомянула об этом перед доктором, который квалифицировал заявление, сообщив мне, что если они действительно заняты работой для дома, им разрешался третий прием пищи. Я была совершенно удивлена этим. Убеждение навязало себя мне, что бедные, найдя убежище в доме от фактического голода, дом считал себя оправданным в том, чтобы держать их на скудном пайке навсегда после этого.

Когда я покидала здание, чувствуя себя очень грустно из-за этой информации, я не могла не пожелать, чтобы эти существа, виновные в преступлении бедности, имели питательный рацион, даваемый преступникам в нашей общей тюрьме в Пемброке на Оттаве. Сейчас работные дома отнюдь не переполнены; работный дом Баллины, например, достаточно пуст, чтобы позволить крыло в качестве временных казарм для некоторых военных. Мне сказали из того, что я считаю хорошим источником, что на каждый шиллинг, взимаемый из мучительно большого налога на бедных, восемь пенсов нужны, чтобы платить административным чиновникам. Думая об этих вещах, я беру местную газету Каслбара и замечаю в отчете о заседаниях Совета опекунов, что доктору, не выполняющему свой долг из-за нахождения «в состоянии здоровья, не совместимом с большим воздействием суровой погоды или сельской профессиональной работой», было разрешено на еще более длительный срок заместитель за три гинеи в неделю. Во время дебатов по этому предложению член напомнил Совету, что в прошлом году они заплатили 54 фунта за работу заместителя для одного чиновника под предлогом плохого здоровья; другой жаловался, что суммы в 50 фунтов голосовали чиновникам, в то время как нищим отказывали в шиллингах внешней помощи. Еще другой жаловался, что аудиторы не разрешат помощь, данную случаям, которые требуют помощи, в то время как они никогда не не разрешают суммы, выплаченные, понесенные по отпуску чиновников.

На все управление законом о бедных жалуются довольно повсеместно в этом стиле. Налог на бедных чрезмерно высок, управление очень дорогое, и экономия практикуется там, где она меньше всего нужна, — это жалоба, которую я слышу снова и снова.

На станции собралась большая и довольно взволнованная толпа. Некий мистер Моффани был арестован как разумный подозреваемый и должен был быть доставлен в Килмейнхэм. Человек, который был арестован, был маленьким, болезненного вида, отнюдь не интересным образцом человечества, слегка хромым. Он был в каком-то лавочном бизнесе. Толпа на платформе была плотной и состояла в основном из беднейшего класса, которые были достаточно восторженными для чего угодно. Полицейские, ответственные, вежливо и любезно, без суеты или силы, посадили своего подозреваемого в вагон второго класса и сели рядом с ним. Подозреваемый высунул голову из окна и обратился к толпе, выражая свою готовность страдать за правое дело, и сказал, что он вряд ли выйдет из тюрьмы живым из-за своего состояния здоровья. Он посоветовал им быть законопослушными и идти домой тихо.

О, какое было ликование; попытки подойти достаточно близко, чтобы пожать ему руку; бурление толпы туда и сюда, полуплачущие ура женщин; размахивание платками и кепками было чем-то, что нужно запомнить. Когда поезд медленно двинулся, люди бежали рядом, охрипнув от криков, выкрикивая слова ободрения и благословения, надежды и прощания, пока поезд не ускорил свой ход и не оставил их позади.

XXXVI.

ОТЪЕЗД ЭМИГРАНТОВ — ТЕРЛО — ФИЦДЖЕРАЛЬДЫ — РЫБА — КОРОЛЕВСКИЕ ИРЛАНДСКИЕ СТОРОЖЕВЫЕ ПСЫ. В день, когда я должна была вернуться в Слайго из Каслбара, на станции собралась огромная толпа, и я задавалась вопросом, в чем дело. Это было собрание, чтобы увидеть, как эмигранты отправляются в Америку. Эмигранты тяжело переносили расставание. Если бы они отправлялись на немедленную казнь, они не могли бы чувствовать себя хуже. Три молодые девушки из группы плакали, пока их лица не опухли до неузнаваемости. Толпа снаружи плакала и стенала; некоторые сжимали руки над головами с взглядом, устремленным к небу, некоторые прижимали их к сердцам, некоторые качались и стонали, некоторые молились вслух — не установленные молитвы, а импровизированные высказывания, вырванные горем. Агония была настолько заразительной, что, прежде чем я поняла, что делаю, я плакала от сочувствия.

Я не могла сказать, что жалею их, ибо я знала, что у прекрасных, здоровых, сильных девушек, вероятно, будет лучший шанс помочь своим родителям с другой стороны воды, чем здесь, и молодые люди могли бы оставить свой след в новом мире и сделать что-то из себя там. Все же было тяжело наблюдать агонию их расставания без слез.

Когда экипаж двинулся, крик «О Господи!», с которым пассажиры вскочили на ноги, а родственники снаружи вскинули руки, был самым трогательным звуком, который я когда-либо слышала. Это был стон, как будто каждая струна сердца была разорвана. Один крестьянин объяснил мне, что ирландцы — это народ, который плачет слезами из своих сердец, пока не выплачет свои сердца до конца. Из разговора эмигрантов я узнала, что одна девушка вернулась. «Она подвела нас, моя леди», — сказал ее товарищ. «Ее сердце сдалось, когда она увидела свою мать в мертвом обмороке, и она вернулась. У человека есть только одна мать, и тяжело убить ее горьким горем расставания раньше времени».

Люди, которые много путешествовали и слабо связаны с каким-либо местом на земле, высмеивают привязанность этих горных людей к своей хижине среди холмов, но любовь к дому — это славный инстинкт, и если бы страна этих людей могла позволить им кусочек почвы для дома — свободу жить и трудиться — они были бы и любящими, и лояльными. Все, что нужно бедным, — это разрешение жить в уголке своей собственной страны.

В Каслбар можно добраться по железной дороге. Станция находится немного за городом. Каслбар — это первый город, где за мои немногие вещи боролись. Победителем в борьбе был самый решительный старик. Я думала, у него есть экипаж, но у него были только его крепкие старые ноги. Он взвалил мою большую сумку, маленькую сумку и шляпную коробку и поплелся прочь. Я рискнула спросить его, нет ли у него экипажа. «Никакого экипажа, мисс. После всего вашего сидения в экипажах, конечно, это принесет вам всю пользу в жизни — немного походить». Они думают, что льстят пожилым женщинам, называя их мисс индивидуально.

У меня было рекомендательное письмо к члену Королевской ирландской полиции в Каслбаре. Он был сыном джентльмена, который был достаточно любезен, чтобы претендовать на родство со мной в Антриме. Когда я вышла из экипажей, я заметила субконстебля с тихим лицом, делающего заметки обо всех прибывающих, и увидела, что он достаточно хорош собой, чтобы быть человеком из Антрима. Обнаружила, что я права, и вошла в Каслбар под защитой члена силы. Заплатила победоносному старому язычнику, который ушел с моим багажом, цену экипажа, частично за его храбрость и частично за его наглость. Подход к Каслбару от станции, около мили, ограничен с одной стороны поместьем лорда Лукана, закрытым за высокой стеной, над которой высокие деревья машут вам своими руками. Другое поместье, Спенсер-парк, кажется, находится с другой стороны, и так как оно закрыто только живой изгородью, получаешь восхитительные взгляды на него, пока идешь.

Пошла со своим новым знакомым, который получил разрешение и надел простую одежду по случаю, в маленькую пресвитерианскую церковь в Каслбаре. Там было около дюжины присутствующих. Пресвитерианство, как правило, не процветает в Мэйо, хотя есть довольно много небольших общин и много миссионерских школ.

Мой друг из «силы» получил отпуск на день и, переодевшись в простую одежду, поехал со мной к мосту Понтун между озером Лох-Конн и озером Лох-Каллин. Когда мы проезжали мимо работного дома, он рассказал мне об ужасной давке, которая происходила вокруг его дверей, где помощь подавалась во время нехватки. Давка и борьба голодных существ были настолько ужасными, что никакая подача не могла быть предпринята в течение нескольких дней. Я не могла не жалеть силу, стоящую в грязи по щиколотку, пытаясь отбить неистовых людей, чтобы сделать подачу помощи возможной. Но, о! отчаяние людей, которые должны были идти и приходить снова, потому что давка была такой большой. Гражданскому лицу, как я, казалось, что дело было плохо спланировано и бессердечными людьми, или два или даже три места были бы назначены для распределения помощи, а не отправлять их домой без нее. Я часто задаюсь вопросом, не слишком ли я нежна, слишком легко трогаюсь. Отсутствие чувства к самым бедным поражает меня сильно, куда бы я ни повернулась. Я думаю, что это не было так до такой заметной степени, прежде чем были построены работные дома. Я торжественно думаю, что система Закона о бедных воспитывает людей в черствости сердца.

Дорога из Каслбара была очень красивой, но малонаселенной. Все ушло под траву возле города, почти никаких коттеджей вообще. Наш первый визит был в Терло, где есть круглая башня с железными воротами совсем близко к земле. Две другие, которые я видела раньше в Девинише и в Киллале, имели свои двери около одиннадцати футов от земли. Вершина этой круглой башни была сломана, и она была починена правительством. Среди крестьян есть история о том, что она никогда не была закончена вообще. Они говорят, что это была работа знаменитого Гобхан саера, архитектора, который, кажется, приложил руку почти к каждому древнему зданию. Завершение закругленной вершины этой башни было сделано учеником, который мог соперничать со своим великим мастером. Он, в внезапном приступе ревности, прежде чем она была совсем закончена, убрал строительные леса, и слишком умный ученик был убит.

Рядом с круглой башней есть разрушенное аббатство. Оно без крыши и открыто, но все же железные ворота открываются из одной части в другую. Здесь, в этом аббатстве, было место захоронения многих из рода Фицджеральдов, и было интересно переходить от таблички к табличке и читать о величии, которое вернулось в прах. Самый замечательный прах, который тлеет здесь, — это знаменитый Джордж Роберт Фицджеральд, человек, который был красив, хорошо образован, который провел большую часть своего времени при французском дворе. В Ирландии он чувствовал себя таким же абсолютным, как король Людовик (le petit grand). В преследовании личной вражды он арестовал своего врага и с легким оттенком закона убил его. Акт был слишком вопиющим, он был судим и, к своему большому удивлению, повешен. Веревка рвалась дважды, и сельские жители верят, что разрыв веревки дал ему право на помилование. Они говорят мне, что шериф, личный враг, несмотря на знаки и символы рвущихся веревок, повесил его, пока у него была отсрочка в кармане. В памяти этого человека в сельской местности есть своего рода вкус Роба Роя.

Продолжили нашу поездку в Понтун. Как только земля стала скалистой, болотистой и сравнительно бесполезной, домов арендаторов стало больше. Видели немного овец вокруг, что всегда является обнадеживающим признаком среди полной бедности людей. По пути в Понтун, на вершине скалы стоит один из знаменитых качающихся камней друидского времени в Ирландии. Группа солдат в своей шумной игре решила скатить его со скалы. Это они не смогли сделать, как бы легко ни выглядело дело, но они разрушили деликатное равновесие его, и он больше не качается.

Скалы становятся смелее, а пейзаж дичее, когда вы подходите к берегам озера Лох-Конн. Лох-Каллен, или нижний Лох-Конн, имеет голые круглоплечие скалы, спящие вокруг него, напоминая скалы на Оттаве около Уазо. Гора Нейфин возвышается среди скал далеко над ними всеми, глядя через их головы в озеро. Лох-Конн имеет три мили в длину, и в самом широком месте три мили в ширину. Где верхнее и нижнее озера встречаются, оно узкое, как река, и над этим помещен мост. Чудо здесь в том, что сильное течение устанавливается от Лох-Конна к Лох-Каллену половину времени, а затем поворачивается и устанавливается от Лох-Каллена к Лох-Конну. Мост называется Понтун, потому что мост из лодок был сделан здесь во время французского вторжения.

Видели некоторых рыбаков, ловящих рыбу в озерах. Было много лодок здесь и там, лежащих на песчаном берегу или стоящих на якоре в озере. У этих рыбаков не было лодок; они зашли в воду по пояс и стояли, ловя рыбу в воде, одетые в свои рубашки. Так как рыбалка строго монополизирована, я не удивлюсь, если эти безбрючные, безлодочные рыбаки были браконьерами.

Количество рыбы в водах, нехватка рыбы на берегу часто упоминаются как доказательство лени людей. Рыбалка настолько сурово монополизирована, что рыбная диета и рыбалка для людей — почти потерянные искусства. Я слышала о вкусных устрицах, найденных на побережье, но нужно было бы поехать в Англию или Дублин, чтобы проверить их вкус. Омаров можно было купить в их сезон в Монреале, но не в морских портах в Мэйо. Я попросила кусочек рыбы в Каслбаре, где я оставалась некоторое время, и однажды удалось купить маленькую сельдь, за которую я заплатила 2 1/2 пенса.

Возвращаясь к Понтуну; мы стояли на мосту в солнечном свете и впитывали сцену — широкие синие воды, пятнистые островами, охраняемые боеприпасами скал, охраняемые вечными горами, лысыми и морщинистыми, каждая морщина глубоко вырезана на их бровях, вереск на скалах, плющ, ползущий в некоторых местах, папоротники, машущие своими деликатными листьями в другом; голая, пустынная грандиозность здесь, увенчанные деревьями вершины холмов, машущие своим великолепием перед вами там. Это была сцена, развернутая с обеих сторон.

Мы вернулись через мост к полицейским казармам, сидящим на скале спиной к роще деревьев, и достигнутым полетом каменных ступеней. Меня представили сержанту, отвечающему за них, прекрасному образцу людей из Донегола. Высокие и прямые, сильные и добрые — люди Донегола. Сержант отвел нас на холм позади казарм, где была очень одинокая долина, окруженная крутыми холмами, покрытыми лесом до вершины. Вниз по перпендикулярным сторонам этого холма водопад бросается в дождливые сезоны, но это был только звенящий всплеск в это время. Сержант и я имели некоторый разговор о Донеголе, и, конечно, лорде Литриме. Этот дворянин выгравировал свое имя железным пером и свинцом на скалах навсегда.

Мы попрощались с любезным сержантом и поехали обратно в Каслбар тихим вечером. Напротив круглой башни Терло находится очаровательная резиденция Фицджеральда, одного из рода, чья пыль тлеет аристократическим образом в разрушенном аббатстве Терло. Этот джентльмен, не считая себя в безопасности даже под защитой, покинул страну. Только представьте отряд полиции, марширующий из своих казарм в сумерках, пять или десять миль, как может быть, шагающий вокруг дома джентльмена в дождь или снег, мокрый снег или град, никакого укрытия для их принудительных голов, никакого огня, у которого можно согреть их защищающие пальцы; шагайте от сумерек до рассвета, маршируйте обратно в казармы и к нескольким часам отдыха. Я была достаточно глупа, чтобы предположить, что защищаемая семья предоставит чашку горячего кофе для своих защитников в течение тихих часов ночи, или стакан более удобного и очень популярного виски, но дорогой, о нет! большинство из них не признали бы существование Королевских ирландских защитников словом или кивком, не больше, чем если бы они были сторожевыми псами.

XXXVII.

КАСЛБАР — РАСТОЧИТЕЛЬСТВО ЗЕМЛИ — ЗАМОК БУРК — АББАТСТВО БАЛЛИНТАББЕР. Каслбар — это совсем не большой город. Он, как и все другие города, которые я видела до сих пор в Ирландии, кишит домами, лицензированными для продажи спиртных напитков разных видов, которые нужно пить в помещении. На одной улице я заметила на стороне экипажа, на которой я сидела, каждый дом на довольно небольшом расстоянии был лицензированным магазином виски.

Сельские люди привозят ослиные грузы того, что у них есть на продажу. Очень мало лошадей можно увидеть в руках сельских людей. Их торговля на решительно небольшом масштабе. Количество женщин, которые посещают рынок босиком, — это большое большинство. Древний синий суконный плащ — преобладающее покрытие. Однажды мой друг и я отправились посмотреть на славу аббатства Баллинтаббер. Для него было невозможно пойти в простой одежде так скоро снова; поэтому у меня был вид неприятной леди земли, защищенной членом силы.

Мы проехали из Каслбара около семи или восьми миль в противоположном направлении от того, где лежит мост Понтун. Наша дорога лежала на мили через страну, опустошенную от жителей маркизом Слайго после великого голода. Здесь и там руина, где была хижина, говорит, что она когда-то была обитаема. Люди рассказывают, что люди лорда Слайго арендовали землю сообща поселением. Все, кроме двух из одного поселения, заплатили; так как эти двое не могли заплатить, все были выселены. Мой информатор думал, что поселение заслуживало выселения, когда они не подписались и не заплатили за двоих, которые не могли заплатить. Он никогда не думал, что они могли быть не в состоянии сделать это, ни что было жестоко выселять всех ради двоих.

Лорд Лукан также совершил большое опустошение в то время. Между землей возле города, посвященной частным поместьям, выложенным для славы и красоты, и землями, опустошенными от жителей, вы можете путешествовать мили и мили на более чем одной стороне Каслбара и видеть едва ли арендатора; хижина пастуха, полицейский участок, будучи единственными домами. Как только мы приходим к бесплодной земле, переполненной камнями, дома арендаторов становятся гуще.

Мы проезжали мимо хижины неописуемой нищеты; женщина, которая могла бы позировать для картины голода, стояла у двери, глядя на нас, когда мы проезжали. У нее было несколько маленьких детей, из самых оборванных, они были вокруг нее. Некоторое время назад отец этих пугал подозревался в краже денег, и отряд многострадальной полиции был отправлен искать в мертвой ночи. Семья была в постели. Постель была несколькими досками, положенными на камни, на которых было рассыпано немного зеленого сена, и среди рыхлого сена они спали. Ужас маленьких существ, вытащенных из постели, пока жалкое логово обыскивалось, и они стояли на полу голыми и дрожащими, был описан мне тем, кто помогал при обыске. Постель была перевернута, но деньги не были найдены. Мы поехали дальше через «каменную полосу» к более чистому травяному краю к замку Бурк, одиноко выглядящей руине, сидящей среди своих собственных опустошений. Он когда-то покрывал много земли, и есть доказательства того, что к нему были сделаны дополнения в разное время. Этот замок Бурк был одним из замков Королевы Запада, знаменитой Грейс О'Мэлли. Этот замок — один из тех, что были даны Грейс ее мужем на год, сэром Ричардом Бурком.

От трех зданий остались лишь руины; одно из них, как говорят, служило тюрьмой, было прорезано бойницами в сплошном камне — некоторые бойницы находились совсем близко к земле, некоторые шли прямо, другие под наклоном, чтобы можно было поразить человека, с какой бы стороны он ни приближался и какого бы роста ни был, даже если он полз по земле. У большинства построек, как и у примыкающих к ним зданий, крыши обрушились на пол, но в квадратной башне самого замка до сих пор сохранилась каменная винтовая лестница.

Поднимаясь по этой лестнице, освещаемой узкими прорезями в стенах из тесаного камня, вы обнаружите арочные двери в трех разных местах, ведущие в три сводчатые галереи с каменными перекрытиями и полами. В них есть бойницы, чтобы наблюдать или вести огонь, а также каменные желоба, через которые на осаждающих можно было лить расплавленный свинец или кипяток. В одной из галерей люк вел в подземный ход, выходивший к озеру на некотором расстоянии. По нему можно было отправить гонца, чтобы поднять кланы О'Мэлли, или же сбежать в случае необходимости.

Козы в Мейо любопытны и постоянно пытались подняться по винтовой лестнице, чтобы исследовать галереи. Всякий раз, когда они находили этот тайный ход, они из чистого озорства падали вниз и разбивались, что приносило большой убыток их владельцам; поэтому тайный ход заложили, о чем я очень сожалела.

Нам снова нужно сесть в экипаж и протрястись обратно по дороге к аббатству Баллинтаббер. Баллинтобер («город колодца») неподалеку был одним из священных колодцев Святого Патрика. Ворота аббатства были заперты, и прошло немало времени, прежде чем нашелся ключ. Церковная часть аббатства сохранилась целиком, за исключением крыши и высокой колокольни. Арка, поддерживавшая башню, была сорок пять футов в высоту, но я не знаю, какой высоты была сама башня. Наконец ключ нашелся, и нас впустили в церковь. Алтарная часть все еще под крышей, и здесь, в этих торжественных руинах, под присмотром ворон и галок, немногие оставшиеся жители собираются на мессу. Там стоит грубый деревянный алтарь и несколько сосновых скамей; со стен свисает плющ; галки кричат сварливо или насмешливо; мертвые из древнего рода веками спят внизу, а теперь в алтарной части собирается остаток народа в день субботний. Я не могу описать это как архитектор или антиквар, и эти специалисты знают все гораздо лучше меня, но я хочу передать, насколько могу, впечатление, которое это произвело на меня и на других, столь же восхитительно невежественных в этом вопросе. Крыша сделана так же, как и все сводчатые крыши старых замков, которые я видела: из тонких камней, положенных на ребро для формирования свода и скрепленных цементом. Местные жители рассказывают мне, что делался деревянный каркас, поверх которого формировали свод, а затем заливали камни горячим жидким раствором. На внутренней стороне свода проходят ребра из тесаного камня, закрепленные на своих местах и сходящиеся в резной точке на самом верху. Эти нервюры исходят из коротких столбов тесаного камня, которые доходят лишь до середины стены и заканчиваются острием. Эти консоли богато украшены скульптурой. Молдинги вокруг дверей, а также каменные оконные рамы и переплеты выполнены удивительно хорошо и могли бы стать украшением церкви девятнадцатого века.