«Жизнь и письма Лафкадио Хирна. Том 1»

Поскольку у вас теперь больше времени, вы могли бы иногда черкнуть пару строк. Надеюсь услышать, что вы преуспели со Скрибнерами; если нет, я бы настоятельно рекомендовал попытку с Houghton, Mifflin & Co., самыми признательными издателями по эту сторону Атлантики.

Yours very affectionately,

Lafcadio Hearn.

Г. Э. КРЕЙБИЛУ Новый Орлеан, 1885 г.

Дорогой К., я надеялся к этому времени иметь возможность прислать вам для ознакомления маленькую книгу Ла Сельва, в которой дается любопытный отчет о различных негритянско-креольских танцах и песнях Антильских островов. Книга была заказана уже довольно давно, но по той или иной причине ее прибытие задерживается.

Я нахожу ссылки на Дювейрье («Туареги Севера») в отношении музыки тех необычайных пустынных кочевников, которые сохраняют свои голубые глаза и светлые волосы под солнцем страны Тимбукту; и на Эндеманна (через Хартмана) как хранителя музыки басуто (Южная Африка). Сам Хартман рассматривает африканскую музыку — поверхностно, возможно, в меньшем томе — в своих «Народах Африки»; и в своих «Нигритянах» (Берлин: в 2 томах). У меня есть небольшая работа («Народы Африки»), которая является частью французской Международной научной серии, но не была переведена для американского сборника. Хартман хорошо отзывается о музыкальных «способностях» африканских рас, объявляя при этом их искусство неразвитым; и он даже говорит, что знаменитая египетская музыка Дендеры, Эдфу и Фив никогда не поднималась выше оркестровки на фестивале ашанти или монбутту. Он даже отмечает, что инструменты древних египетских и современных нигритянских народов почти схожи. Он также ссылается на негритянские таланты к импровизации и их своеобразную любовь к басням о животных — тем самым, несомненно, которые нашли новое выражение в негритянских мифах Юга. Большую работу Хартмана я никогда не видел, и, поскольку она частично хромолитографирована, боюсь, она очень дорогая. Имена Хартман и Эндеманн очень немецкие: я знаю о первом только из французских источников — возможно, вы видели оригинал. Он подкрепляет некоторые свои взгляды цитатами, с которыми вы, возможно, знакомы — из Клаппертона, Боудича и Швейнфурта.

Довольно досадно, что я не смог найти никаких образцов музыки гриотов, упоминаемых во французских работах о Сенегале; и я полагаю, что музыка гриотов сильно напоминала бы (особенно в своей пригодности к импровизации) раннюю музыку негров здесь. Каждый французский писатель о Сенегале имеет что сказать о гриотах, но никто, кажется, не знал достаточно музыки, чтобы сохранить напев. Последние две опубликованные работы (Жаннеста «В Конго» и Марша «Западная Африка») были написаны людьми без музыки в душе. Первый публикует изображения музыкальных инструментов, но никакой музыки; а второй уделяет предмету десять строк в томе почти в 400 страниц. Мне кажется, что путешественник, который был бы музыкантом, мог бы возделать целину в отношении африканской музыки внутренних районов. Все, что я могу найти, относящееся к ней, кажется, имеет дело с музыкой Южной Африки и западного и северного побережий; внутренние районы музыкально неизвестны. Я ожидаю получить Ла Сельва в ближайшее время, однако — и если его анонс правдив, мы найдем там нечто интересное относительно цис-атлантической Африки.

L. H.

Я видел заметку в «Трибьюн» относительно негритянской свирели Пана, описанной Кейблом. Я никогда ее не видел; но факт, безусловно, очень интересный. Тростник хорошо приспособлен для того, чтобы вдохновить на такое изготовление.

Г. Э. КРЕЙБИЛУ Новый Орлеан, 1885 г.

Дорогой К., только что получил от вас письмо. Надеюсь, мой ответ на ваше восхитительное предложение был получен. Боюсь, я пишу слишком часто; но я могу писать только урывками. Если бы я ждал времени, чтобы написать длинное письмо, результатом было бы либо 0, либо что-то похуже.

У меня уже есть на уме маленький план. Позвольте мне предложить длинное предисловие и случайные живописные примечания к вашей эрудиции и фактам. Например, я бы начал с рассмотрения музыкального патриотизма негров — странной истории гриотов, которые представляют столь необычный пример музыкальной проституции и которые, хотя их почитают и балуют в одном отношении, в другом презираются своим собственным народом и лишены погребальных обрядов. Затем я бы рассказал кое-что о любопытных странствиях этих гриотов через желтую пустыню на север в страну Магриба — часто это было одинокое странствие; их выступления в арабских лагерях во время долгого пути, когда черные рабы выходят слушать и плакать; — затем их опасное путешествие в Константинополь, где они играют старые конголезские мелодии для огромного черного населения Стамбула, которых никакие законы или сила не могут удержать в домах, когда звук музыки гриотов слышен на улице. Затем я бы рассказал о том, как черные несут свою музыку с собой в Персию и даже в таинственный Хадрамаут, где их голоса высоко ценятся арабскими хозяевами. Затем я бы коснулся пересадки негритянской мелодии на Антильские острова и в обе Америки, где ее самые странные черные цветы собираются алхимиками музыкальной науки, а аромат их извлекается такими магами, как Готтшальк. (Как вам такое начало?)

Я бы разделил свою работу на краткие разделы примерно по 1,5 страницы каждый — каждое деление отделено римскими цифрами и содержит одну конкретную группу фактов.

Я бы также попытался показать связь между негритянской физиологией и негритянской музыкой. Вы знаете, что кровь африканского негра имеет самую высокую человеческую температуру из известных — равную температуре ласточки — хотя в Америке она теряет этот огонь. Я хотел бы, чтобы вы выяснили для меня, не иначе ли сформированы голосовые связки негра и способны ли они к более длительной вибрации, чем наши. Какой-нибудь эксперт-профессор физиологии мог бы сказать вам; но я с сожалением должен сказать, что последние лондонские работы не касаются голосовых связок негра, хотя они и показывают другие замечательные анатомические различия.

Вот единственная креольская песня, которую я знаю, с африканским рефреном, который до сих пор поется: — не показывайте ее К., это одно из наших сокровищ.

(Произносите «Уэндей», «макийя».)

Ouendé, ouendé, macaya!

Mo pas barassé, macaya!

Ouendé, ouendé, macaya!

Mo bois bon divin, macaya!

Ouendé, ouendé, macaya!

Mo mangé bon poulet, macaya!

Ouendé, ouendé, macaya!

Mo pas barassé, macaya!

Ouendé, ouendé, macaya!—

Macaya!

Я записал под диктовку Луизы Рош. Она не знала значения рефрена — ее мать научила ее, а мать узнала его от бабушки. Однако я выяснил значение и спросил ее, помнит ли она теперь. Она подпрыгнула в воздухе от радости — по-видимому. Ouendai или ouendé имеет другое значение в восточном Судане; но в диалекте Конго или Фиот оно означает «идти» — «продолжать», «продолжать идти». Я нашел это слово в словаре Жаннеста. Затем macaya я нашел в «Этюде о креольском языке Мартиники» Тюрио: ça veut dire «есть все время» — «чрезмерно». Следовательно, вот наш перевод: —

Go on! go on! eat enormously!

I ain’t one bit ashamed—eat outrageously!

Go on! go on! eat prodigiously!

I drink good wine,—eat ferociously!—

Go on! go on!—eat unceasingly!—

I eat good chicken—gorging myself!—

Go on! go on! etc.

Как вам такое лингвистическое открытие? Музыка почти точно такая же, как американская речная музыка — напев, почти речитатив, пока не достигнут конец строки; а затем для вашей насмешливой музыки!

И, кстати, в Гайане есть пересмешник, более удивительный, чем наш — с голосом столь звучным, торжественным и далеко летящим, что те креольские негры, которые живут в великих проходах леса, называют его zozo mon-pè (l’oiseau mon-père), «Мой отец-птица». Но слово отец здесь означает духовного отца — призрачного отца — «Птицу-священника»!

Теперь мечтайте о необъятном соборе лесов, чьи святилищные огни — звезды небес!

L. H.

Г. Э. КРЕЙБИЛУ Новый Орлеан, 1885 г.

Дорогой Крейбил, вы ужасно небрежный корреспондент: я задал вам почти сто вопросов, ни на один из которых вы не сочли нужным ответить. Впрочем, это теперь не имеет значения — так как ни один из вопросов не был очень важным, во всяком случае, по вашей оценке. Думаю, вы правы насчет негритянско-американской музыки и что южная поездка будет абсолютно необходима — потому что я еще не встречал здесь человека, способного воспроизвести на бумаге те дробные тона, о которых мы говорили, которые придают такую странность этим песням. Голая мелодия, лишенная их, абсолютно не имеет национальных характеристик. На днях пара черномазых из деревни прошла мимо моего угла, напевая — не креольскую песню, а простую негритянскую песенку — с повторяющимся бременем, состоящим из крика: —

О! Джи-ру-са-ле-е-ем!

Я не могу описать вам манеру, в которой слог lem был разбит на четыре крошечные ноты, произнесение которых не заняло и секунды — все в очень низком, но очень мощном ключе. Остальная часть песни была в обычной нисходящей гамме: «о» было очень сильно растянуто, а другие ноты очень быстрыми и внезапными. Хотел бы я записать это; но не могу. Думаю, все оригинальные негритянско-креольские песни характеризовались подобными эксцентричностями. Если бы вы могли посетить креольскую плантацию — а я знаю, Кейбл мог бы устроить это для вас — вы смогли бы сделать отличные исследования.

Кейбл сказал мне, что хочет, чтобы вы подошли к этим вещам музыкально. Я уверен, однако, что его версии их лишены чего-то — в отношении ритма (музыкального), темпа и того дрожания нот на музыкальные осколки, которое я не могу описать. Я никогда не говорил ему, что думаю так; но я предлагаю этот вопрос вам на рассмотрение. Думаю, было бы хорошей идеей поболтать с ним о южной поездке в интересах этих креольских исследований. Я также уверен, что нужно изучать оригинальную креольскую песенку среди чистокровных франкоговорящих черных в деревне — не среди городских певцов, которые слишком цивилизованы, чтобы сохранять оригинальность. Когда танцевали бамбулу, была настоящая музыка «Конго»; но музыканты ушли, Бог знает куда. Результаты вашей южной поездки могли бы быть чем-то очень важным. В Европе мода на музыкальный фольклор. Учитывая то, что Готтшальк сделал с креольскими музыкальными темами, удивительно, что больше внимания не уделялось песенкам Антильских островов и т. д. Мне говорят, что есть потрясающие сокровища таких диковинок на Кубе, Мартинике — во всех испанских и французских владениях, но особенно в первых. Перспектива восхитительна; но я думаю вместе с вами, что лучше всего полагаться главным образом на личное исследование. Мне кажется, дело должно быть научно предпринято — чтобы оставить как можно меньше для других, чтобы улучшить или даже собрать. Если вас интересуют имена французских писателей об африканской музыке, я могу прислать.

Слышали ли вы когда-нибудь музыку Замакуэки?

L. H.

Г. Э. КРЕЙБИЛУ Новый Орлеан, февраль 1886 г.

Дорогой Крейбил, ваша очень краткая записка была получена почти одновременно с моим первым прочтением вашей работы в «Сенчури». Но песня женщины-кала, я действительно думаю, воображаемая. У меня есть настоящий крик — шесть нот и некоторые дроби — который я пришлю вам, когда найду человека, чтобы записать его. Крик патата менее африканский, но очень приятный. Я был несколько удивлен, обнаружив, что слово «Вуду» не африканское, а искажение южноамериканского мифологического термина с необычной историей — слишком длинной, чтобы писать сейчас, но к вашим услугам, когда бы она вам ни понадобилась.

Плимптон был здесь по пути на Вест-Индию через Флориду — белая тень, призрак, Голос — совершенно сломленный. Боюсь, его лето сочтено. Он вернется к своему столу только чтобы умереть, я полагаю. Хороший, широко мыслящий, откровенный, эксцентричный человек — всегда друг мне.

Если вы интересуетесь провансальской литературой и песней и не знакомы с «Трубадурами» Хюффера (Chatto & Windus), позвольте мне порекомендовать этот том как один из самых компактных и ученых, которые я до сих пор видел. Он не совсем новый, но новый в своей популярности по эту сторону. Его теории оригинальны; его факты, конечно, могут быть все старыми для вас.

Уссе не является любимцем Нового Орлеана, как Альбер Дельпи, креол — или Пьер Лоти — или Ги де Мопассан — или лидеры поздних школ эрудированного романа, такие как Анатоль Франс — или психологи натурализма. Наконец, я с сожалением должен сказать, что тот же материал увидел свет месяцы назад в «Фигаро» и теперь является совершенно древней историей для франкоговорящего Нового Орлеана. Однако я должен оставить этот вопрос полностью на усмотрение Пейджа, и самым большим препятствием будет цена — так как мы обычно платим только 5 долларов за иностранную корреспонденцию. Мелочно, я знаю; но Берк заплатит 75 долларов за заметку от Лоти или письмо от Дэвитта, просто за имя.

Попробуйте Roberts Bros для Тунисона. Chatto & Windus из Лондона, возможно, тоже захотят книгу; — единственная проблема в том, что в Англии существует скрытое подозрение (не без оснований) в ненадежности американской работы такого рода — так много вещей было сделано в этой стране поспешно, без той точности эрудиции и неспешной отделки, которые необходимы для прочной долговечности. Если их можно только убедить прочитать рукопись, возможно, все было бы в порядке. Ривингтон из Лондона — еще одна предприимчивая фирма в том же направлении.

Ожидаю увидеть вас этим летом — также прислать вам том китайских сказок. Материал развивается хорошо. Не буду писать снова, пока не смогу вырвать и выжать из вас большое письмо.

Affectionately,

L. Hearn.

Г. Э. КРЕЙБИЛУ Новый Орлеан, февраль 1886 г.

Мой дорогой Музыкант, ваше письмо восхитило меня. Как ни странно это может показаться вам, книги и бумаги, которые вы послали мне, я никогда не получал!

Я испытываю некоторую злорадную радость, сообщая вам, что переводы, которые вы сочли столь отвратительными, напечатаны без малейшего изменения, а также уверяя вас, что если вы сможете найти время прочитать их, они вам понравятся. Тем не менее, должен сказать, что книга не свободна от ошибок, и что если бы я делал все это снова сегодня, я смог бы улучшить ее. Это моя первая попытка, однако, и я поэтому немного беспокоюсь; ибо начать свою литературную карьеру с краха было бы очень плохо. Думаю, я увижу вас в Нью-Йорке этим летом. У меня есть проект — выпустить серию переводов археологического и художественного французского романа — «Искушение святого Антония» Флобера; «Путешествие на Восток» Де Нерваля; «Аватар» Готье; самые необычайные африканские и полинезийские романы Лоти; и «Маленькие стихотворения в прозе» Бодлера. Если я смогу получить хоть какое-то поощрение, не исключено, что я мог бы остаться в Нью-Йорке на некоторое время; но кто знает. Я работаю неуклонно к реализации одного желания — избавиться от газетной жизни.

Нет: я не пишу сейчас о музыке — только рецензии на книги, французские и испанские переводы и случайные передовицы. Музыкальные рецензии «Таймс-Демократ» — работа Жана Огюстена — одного из немногих талантливых креолов здесь, который является автором тома французских стихов и лично прекрасный парень. Мы сейчас очень заняты написанием о Карнавале. Я отвечаю за исторические и мифологические темы — копии которых я пришлю вам, когда газета будет напечатана. Одна из тем заинтересует вас как принадлежащая к новому и в целом малоизвестному предмету; но я смог уделить им только по два дня на каждую (всего четыре), так что вы сделаете скидку на грубую и готовую работу.

Я очень рад слышать, что вы уютно и хорошо устроились и стали отцом малыша, который, я уверен, должен унаследовать физическую и ментальную привлекательность не самого обычного сорта.

Я не могу писать, как хочу сегодня, так как карнавальные обязанности давят. Поэтому я только поблагодарю вас за вашу доброту и закончу обещанием сделать лучше в следующий раз.

Your friend and admirer,

L. Hearn.

Кстати, не хотели бы вы копию работы Де Лизера о болезнях голоса и связях между сексуальной и вокальной силой? У меня есть копия для вас, но вы должны извинить ее сильно потрепанное состояние. Я построил здесь довольно хорошую библиотеку; и антиквары приносят мне странные вещи, когда получают их. Это одна из них, но с ней плохо обращались.

L. H.

У. Д. О’КОННОРУ Новый Орлеан, апрель 1886 г.

Мой дорогой О’Коннор, ваш изящный маленький подарок был глубоко оценен. С этой почтой я посылаю вам несколько газет, содержащих передовицу на эту тему — довольно поспешно написанную, я очень сожалею сказать, из-за давления другой работы — но рассчитанную, я надеюсь, на то, чтобы вызвать интерес к благородно написанной защите удивительного комментария миссис Потт.

Я не писал вам, потому что чувствовал себя неспособным заинтересовать вас состоянием, в котором я долго находился — борясь между необходимостями моего ремесла и стремлениями того, что я надеюсь доказать своим искусством. У меня есть маленькая китайская книга на складах Ticknor & Co.: если она появится, вы получите ее и, возможно, насладитесь некоторыми страницами. Том — это попытка в направлении, в котором я надеюсь однажды добиться триумфа: поэтическая проза. Я посылаю также некоторые вырезки — листки для будущего тома, который появится, Бог знает когда, под названием «Записная книжка импрессиониста». Перед завершением его я рассчитываю опубликовать повесть, которая будет посвящена вам — если я сочту ее достойной вас. Я буду работать над ней все это лето.

Я могу также сказать вам, что с тех пор, как я писал в последний раз, очень позитивное изменение произошло в моих мнениях благодаря изучению Герберта Спенсера. Он полностью отвратил меня от всех «измов» или симпатий к «измам»: в то же время он наполнил меня смутным, но всемогущим утешением Великого Сомнения. Я больше не могу давать согласие на веру в человеческий автоматизм — и тот позитивный скептицизм, который навязывает себя недисциплинированному уму, был вечно рассеян в моем случае. Я не знаю, интересует ли вас эта философия; но я уверен, что она заинтересовала бы, если вы уже не являетесь, как я подозреваю, адептом в ней. Я читал только, пока, «Первые принципы»; но все остальное — только следствия.

Теперь я был достаточно эгоистичен со своим Эго; — позвольте мне верить, что вы здоровы, не перегружены работой и так счастливы, как это возможно быть при обычных условиях. Я могу убежать к морю на некоторое время; я могу подняться на Север и взять на себя смелость провести несколько часов в Вашингтоне на обратном пути из Нью-Йорка. Но увижу я вас или нет, верьте всегда в мою искреннюю привязанность.

Your friend,

Lafcadio Hearn.

У. Д. О’КОННОРУ Новый Орлеан, апрель 1886 г.

Дорогой О’Коннор, я не получил ваше письмо, когда писал свое. Мне было больно слышать о том, что вы были больны, и особенно больны способом, который я особенно хорошо квалифицирован понимать — будучи почти списанным со счетов как мертвец около восьми лет назад. Те же причины, те же симптомы — во всех деталях. К счастью для меня, я нашел более теплый климат, город, где литературная конкуренция была почти ничем, и людей влияния, которые интересовались моей работой и позволяли мне делать вещи по-своему. Отдых и культивирование животной части меня, и хороший уход дорогой доброй женщины, почти вылечили меня снова. Я сильнее, чем когда-либо был в некоторых отношениях; но у меня нет той же восстановительной жизнеспособности — я не могу доверить себя никакому серьезному ментальному напряжению. «Болезнь — это здоровье», говорят они, для тех, кто получил одно из суровых исправлений Природы.

Я упоминаю свой случай только чтобы показать, что понимаю ваш, и дать вам, если возможно, пользу моего опыта. Долгий сон необходим, в течение двух или трех лет. Не бойтесь брать десять, одиннадцать или двенадцать часов, когда вы так чувствуете склонность. Я наблюдаю, что ум достигает большего, и в более короткое время, после этих затянувшихся отдыхов. Никогда не работайте, когда чувствуете ту маленькую боль в затылке. Редкие бифштексы — яйца, только подогретые — и кларет с водой, чтобы стимулировать аппетит как можно чаще, важны. Врачи могут сделать мало; вы сами можете сделать очень много. Думаю, несколько месяцев, или даже недель, у моря, удивили бы вас результатом. Это сделало меня. Бездна, из которой, как говорят, эволюционировала вся земная жизнь — огромный соленый залив Творения — кажется, все еще сохраняет свою таинственную силу: Дух все еще парит над Лицом Глубины — и само дыхание океана дает новую душу крови.

Вы уже будете знать, что я думаю о вашей прекрасной книге, со всем чем я сердечно согласен. Но не пытайтесь переутомляться больше. Вы не должны доверять себе делать больше, чем три или четыре часа работы в день — и даже это применение должно быть прервано интервалами. Я курю каждый час или около того. Главное — пожалуйста, не сомневайтесь в этом — это много питания, культивирование аппетита и много сна. Тогда Природа исправит себя — медленно, хотя верно.

Не пишите мне, если это утомляет вас. Я знаю точно, как это; я знаю также, что вы чувствуете себя хорошо по отношению ко мне, даже если вам приходится хранить молчание. Я буду писать, когда бы я ни думал, что могу заинтересовать вас — и никогда не упущу возможности черкнуть мне пару строк, если я могу сделать что-то, чтобы порадовать вас — просто пару строк. Я не был бы молчалив так долго, если бы я даже подозревал, что вы больны. Моя собственная болезнь восемь лет назад была вызвана годами ночной работы — 16 часов в день. Несколько моих старых товарищей умерли от этого. Я бросил — набрался смелости попытаться другой класс работы, и, как говорят французы, я смог переделать свою конституцию. Я надеюсь, это не утомит вас, мое написание всего этого: я понимаю так точно, как вы были, что я беспокоюсь дать все предложения, которые могу.

I remain, dear O’Connor,

Very affectionately,

Lafcadio Hearn.

Г. Э. КРЕЙБИЛУ Новый Орлеан, май 1886 г.

Дорогой Крейбил, думаю, я скоро смогу прислать вам индуса. Да, индуса — с восточно-белыми зубами, результатом растительной диеты и брахманской воздержанности — довольно прогнатичного, я сожалею сказать, и поэтому не чистейшей арийской породы. Он может быть бандитом, дезертиром-сипаем, сикхом, выгнанным из армии, брахманом, потерявшим касту, вором-парией, членом касты Левой или Правой руки (или других секций, слишком ужасных, чтобы назвать), джайном, полукровкой-монголом-исламистом из Дели, гуркхом, профессиональным мошенником, иезуитским новообращенным на испытании... Я не знаю; — я посылаю его вам с моим лучшим уважением. Вы большой и сильный; вы можете позаботиться о себе! Я посылаю его в «Трибьюн» — опасаясь ужасных результатов его визита на 305 Западную Пятьдесят пятую улицу.

Как я нашел его? Что ж, он пришел однажды в наш офис протестовать по поводу некоторых моих передовиц об индийских вопросах. Я обнаружил, что он говорит по-английски хорошо, пишет с достаточной точностью, чтобы вносить вклад в «Т.-Д.», и был на индийской гражданской службе. Я допросил его об индусской литературе: нашел его несколько знакомым с Махабхаратой и Рамаяной, Бхагавад-Гитой и Ведантами — слышал, как он повторяет имена великих санскритских поэтов и драматургов — Калидасы, Вьясы, Джаядевы, Бхартрихари. Он первым научил меня точно произносить ужасный заголовок Mricchakatikâ, что означает «Колесница из обожженной глины»; и он перевел для меня, хотя с большим усилием и очень плохо, одну из восхитительных любовных лирик божественного Амарона. Поэтому я понял, что он знает что-то смутно о великой Матери Языков.

И он пел для меня песнопения храмов, пронзительным индийским тенором, с удивительно тонким расщеплением нот — меланхоличным, мечтательным, сонным, как эффект монотонных эхо в день сильной жары и атмосферного угнетения.

Почему же тогда мое сердце не потеплело к нему? Было ли это потому, что в колонках «Таймс-Демократ» он смело выступал за сжигание вдов и оскорблял Правительство, подданным которого я остаюсь любящим? Было ли это потому, что он появился одновременно с тем колоссальным мошенничеством, «Северо-, Южно- и Центральноамериканской выставкой»? Нет: это было из-за его прогнатизма, его чрезвычайно зловещего глаза, как глаза существа добычи; его шаткой гибкости движения; и его таинственного прошлого. Как я мог доверить себя наедине с человеком, который выглядел как один из персонажей «Лунного камня»? И все же я сожалею... какой нелепый роман я мог бы сделать!

Неважно, я посылаю его вам! Он говорит, что он брахман. Он говорит, что может спеть вам песнопения и панихиды своей солнцем пожранной земли. Пусть поет! — пусть поет! Если он заслуживает интереса в форме пятидесяти центов, дайте их ему и смотрите, как он сунет их в свою смуглую грудь с крадущимся жестом того, кто собирается вытащить лунообразный нож. Или скажите ему, где получить или искать работу. Он работал здесь на фабрике мха и на фабрике рам и других фабриках; живя на рисе и бобах дешевле, чем китаец. И все же берегитесь, чтобы не ударить его по ноздрям без большой и твердой причины. Я даю ему письмо к вам. Аминь! (P.S. Его предполагаемое имя Сатти или Сутти — возможно, наиболее вероятно последнее, так как он выступает за это.)

Я получил вашу книгу — очаровательный том во всех отношениях, делающих том очаровательным: включая чистую тонированную бумагу, не слишком глянцевую; завораживающий шрифт; широкие поля; изящный переплет. Спасибо за милую маленькую фразу, написанную в ней. Я пришлю первую критику содержания в виде рецензии. Позже будет еще кое-что, о чем стоит поговорить.

Надеюсь, вы получили фотографию, отправленную Бейкером через меня, — и газету. Перевод не передает первоначальную силу стиля, но он может послужить для того, чтобы раскрыть нечто от интенсивности автора. Его способность производить впечатление и передавать странные ощущения делает его примечательным.

Affectionately,

L. Hearn.

Г. Э. КРЕЙБИЛУ Новый Орлеан, 1886 г.

Дорогой Крейбил, я ждал возможности написать вам в надежде, что смогу сообщить вам литературные новости. Моя маленькая китайская книга находится в руках Тикнора, но долгое молчание все еще не нарушено. Предзнаменование не из плохих, но я разочарован тем, что сейчас, отвечая на ваше восхитительное письмо, не могу сказать вам, что все в порядке, — потому что книга посвящена вам. Там всего шесть маленьких рассказов, но каждый из них стоил месяцев тяжелой работы и изучения и представляет собой гораздо более серьезную попытку, чем что-либо в «Листках из странной литературы». Посвящение, я думаю, позабавит вас, если книга выйдет, — и будет более или менее загадочным для остального мира. Боюсь теперь, что ее не успеют опубликовать до вашего отъезда в Европу.

Что ж, дорогой старина, думаю, я в любом случае должен попытаться увидеться с вами в Нью-Йорке. Во всяком случае, мне необходима перемена. Затянувшаяся влажность и прохлада нашей зимы сказываются на мне; я значительно сдал, несмотря на легкую жизнь, и должен попробовать морской воздух где-нибудь. Боюсь, восточные пляжи слишком дороги, но я мог бы съездить на Север и провести остаток отведенного мне времени после визита в какой-нибудь глухой рыбацкой деревушке. Европой, боюсь, придется пожертвовать этим летом. Я мог бы посетить Испанию в компании дорогого друга, доктора Матаса, но считаю своим долгом перед самим собой сосредоточиться на литературной работе этим летом, чтобы совершить новый рывок.

Теперь я должен рассказать вам об этом. Я пишу повесть. На ее завершение потребуется не менее двенадцати месяцев, хотя это будет крошечная книга. Она будет разделена на микроскопические главы по странице или полстраницы каждая. Каждая из них должна быть маленькой картинкой с некоторыми новыми чертами. Немного штрихов эволюционной философии. Я хочу создать нечто совершенно странное, новое, идеальное в лучшем смысле этого слова. Тема, боюсь, вам не понравится. История несколько предосудительной любви — увлечение, переросшее в искреннюю, но тщетную привязанность, — попытка воссоздать то, что было безнадежно утрачено, — поиск невозможного. Я еще не совсем уверен, как устрою основную часть; там будет гораздо больше намеков, чем реального сюжета... Я, действительно, помню ваш совет, но не жалею, что не последовал ему раньше. Мой стиль не был сформирован; я на самом деле не знал, как работать; я только сейчас начинаю учиться. Тикнор пишет, что если я возьмусь за повесть, он уверен, что она будет иметь успех. Так что я попробую. Пытаясь, я должен учиться на реальном материале; я должен брать модели там, где могу их найти. И все же работа будет идеальной, граничащей с фантазией.

На этом пока все. Если я был достаточно эгоистичен, чтобы сначала говорить о себе, то отчасти потому, что не могу ответить на ваш вопрос, не поделившись собственным опытом. Вы спрашиваете о стиле; вы считаете свой неудовлетворительным и говорите, что я переоценил его. Возможно, я переоценил определенные вещи, которые с более зрелым суждением счел бы менее восторженно. Но я всегда замечал необыкновенное превосходство в тенденции вашего стиля — чистоту и силу, которые встречаются редко и которые я никогда не смог бы успешно имитировать. Стиль человека, когда он полностью развит, является частью его личности. Мой формируется для определенной цели; ваш, я думаю, лучше приспособлен для в конечном итоге более высокой цели. Тот факт, что вы считаете его неудовлетворительным, показывает, мне кажется, что вы на пути к тому, чтобы развивать его еще дальше. Я заметил лишь одно: он способен на гораздо большую отточенность, чем вы сочли нужным ему придать. Внимание! Я не имею в виду украшательство; я не думаю, что вам следует стремиться к украшательству, а скорее к силе и звучности. Ваша склонность, я думаю, естественно направлена к классической чистоте и правильности — почти суровости. При большой силе украшательство становится ненужным, а общее развитие силы влечет за собой развитие изящества. Я по-прежнему считаю ваш стиль более высоким, чем мой, но не думаю, что вы развили его даже на четверть от того, на что он способен. Теперь позвольте мне сказать почему.

Главным образом, я полагаю, из-за нехватки времени. Если вы еще этого не знаете, позвольте мне остановиться на принципе искусства. У нас с вами есть ремесло: журналистика. У нас также есть искусство: писательство. Одна и та же система труда не может быть применена к одному и к другому без печальных результатов. Пусть ремесло выполняется настолько механически, насколько это совместимо с сохранением репутации хорошего работника: любой дополнительный труд, затраченный на него, — это неоплачиваемая трата времени. Но когда дело доходит до написания долговечной вещи — книги или брошюры, — каждая строка должна быть написана по крайней мере дважды, если возможно, трижды. Трижды, во всяком случае, для начала. Сначала — набросок карандашом, после чего исправляйте и переделывайте столько, сколько сочтете нужным. Затем перепишите начисто карандашом. Прочитайте снова, и вы удивитесь, обнаружив, сколько улучшений возможно. Затем скопируйте чернилами, и в самом акте копирования проявятся новые идеи изящества, силы и гармонии. Без этого, осмелюсь сказать, прекрасное литературное исполнение невозможно. Некоторым писателям дисциплина нужна меньше, чем другим. Вам, например, меньше, чем мне. Мое воображение и энтузиазм должны быть под контролем; мои суждения — пересмотрены или исправлены; мои прилагательные — постоянно отсеиваться и подрезаться. Но моя работа декоративна — моя мечта — поэтическая проза: стиль, неподходящий для литературы солидного и поучительного рода. Вы когда-нибудь много работали с «Тезаурусом» Роже? — он бесценен. Еще более ценны этимологические словари, такие как словари Скита (лучшие в мире), Браше (французский), Дози и Энгельмана (испано-арабский). Такие книги дают то тонкое чувство слов, которому обязано многое из того, что поражает в поэзии и прозе. Время развивает тайное достоинство работы, проделанной таким образом... Это, дорогой К., просто мой собственный опыт, идеи и впечатления. Сейчас я думаю, что они верны. Через несколько лет я могу их изменить. Они могут содержать полезные советы. Наши скромнейшие друзья иногда могут подсказать ценные вещи.

Говоря о переменах во взглядах, я действительно поражен самим собой. Вы знаете, какова была моя фантастическая метафизика. Друг приучил меня читать Герберта Спенсера. Я внезапно обнаружил, какой тратой времени была вся моя восточная метафизика. Я также впервые обнаружил, как применить те немногие общие знания, которыми обладал. Я также узнал, какая абсурдная вещь — позитивный скептицизм. Я также нашел невыразимое утешение в внезапном и, для меня, вечном возобновлении Великого Сомнения, которое делает пессимизм смешным и учит новому почтению ко всем формам веры. Короче говоря, со дня, когда я закончил «Основные начала», для меня открылась совершенно новая интеллектуальная жизнь, и я надеюсь в течение следующих двух лет поглотить остальную часть этой океанической философии. Но это слишком утомляет вас на данный момент.

Верьте мне, дорогой друг, с привязанностью,

Lafcadio Hearn.

Г. Э. КРЕЙБИЛУ Новый Орлеан, 1886 г.

Дорогой Крейбил, я должен черкнуть вам еще пару строк, ибо вы должны дать мне возможность услышать вас снова, прежде чем отправитесь в Европу.

Я полностью оправился от нервного потрясения, которое внезапное возвращение моего крошечного тома вызвало вопреки мне самому, и все мои разрозненные планы перекристаллизовываются. Я знаю, что моя работа хороша в некоторых отношениях, и если она хорошо читается, следующей зимой я могу вознамериться опубликовать небольшое издание за свой счет. На самом деле, я полагаю, мне придется опубликовать несколько вещей за свой счет. Даже если мои идеи об искусстве верны (а я искренне верю, что они верны) — в своей наиболее зрелой форме они представляли бы собой еретическую новинку в американском стиле, а к литературным ересям ни один издатель не прикоснется. Я собираюсь отказаться от идеи повести — это слишком большое начинание в настоящее время — и попробую короткие рассказы. Мои записные книжки всегда будут полезны. Всякий раз, когда я получаю новое и сильное впечатление, даже во сне, я записываю его, а затем развиваю на досуге. Эти усилия в конечном итоге хорошо окупаются.

Существуют впечатления синего света, золота и зелени, соотнесенные со старой испанской легендой, которые можно найти только к югу от этой линии. Я получил несколько во Флориде; я должен завершить эффект будущими визитами: поэтому я отправлюсь в самый обширный и светлый из всех портов, известных морякам Юга, — Залив Святого Духа (Espiritu Santo), проще говоря, Тампу. Так что я буду прозябать на Юге еще некоторое время. У меня отложено около 600 долларов, но, боюсь, при нынешних обстоятельствах было бы неосмотрительно тратить все это на заграничную поездку, и я подожду, пока не смогу произвести какое-то впечатление новым видом работы. «Таймс-Демократ» покроет мои расходы на поездку во Флориду, и вместо рева и грохота движения, визга пара и пыли микробов я буду мечтать на берегах фосфоресцирующих морей и вдыхать Дух, носящийся над ликом Бездны.

В прошлый раз я забыл поблагодарить вас за небольшую заметку в театральной программке о моих рассказах Готье, но вы ошиблись, назвав их пересказами. Это были буквальные переводы, насколько я был способен сделать их в то время. Мне жаль, что теперь они кажутся полными ошибок, тем более что я не могу заставить ни одного издателя забрать их у Уортингтона. Если мне когда-нибудь повезет, я, возможно, смогу выпустить более совершенное издание в небольшом аккуратном виде. В «Листках из странной литературы» также есть несколько ужасных ошибок. Я теперь никогда не осмеливаюсь смотреть в них из страха найти что-то еще худшее, чем прежде.

Кстати, в прошлом году мне пришлось набраться мужества, чтобы предать огню кучу фантасмагорий.

Very affectionately,

Lafcadio.

Дорогой К., как женщина, я всегда должен добавить P.S.

Кое-что, что беспокоило меня, требует выхода. Парижский корреспондент «Трибьюн», грубо дезинформированный, написал ошибку в эту газету о «Лакме». «Лакме», возможно, была взята из «Свадьбы Лоти» — самого странного и прекрасного романа, на мой взгляд, из когда-либо написанных, — но этот роман не имеет ничего общего с Индией или английскими офицерами. Это роман о полинезийской жизни на Таити. Он невыразимо прекрасен и невыразимо странен. Я перевел его лучшие отрывки кое-как, когда он только вышел, и завоевал расположение его умного автора, Жюльена Вио, который прислал мне свой портрет и очень милое письмо. Я собрал все клочки, которые написал «Лоти», и перевел многие вещи: в воскресенье пришлю вам набросок перевода из его нового романа. Ни один писатель никогда не производил на меня такого эффекта, и время укрепляет мое восхищение. Я считаю его величайшим из ныне живущих писателей-импрессионистов, и все же он нечто большее — у него есть духовность, присущая только ему, которая немного напоминает вам Кольриджа. Я не могу даже думать о нем без энтузиазма. Поэтому мне жаль слышать, что его представляют в ложном свете. Он также великий музыкант в фольклорном плане, и в одном из своих писем к нему я упоминал ваше имя. Когда-нибудь вы могли бы сойтись, и он мог бы спеть вам все полинезийские и африканские песни, какие вы хотите. Он жил в Судане. Я однажды прислал вам фрагмент его об этих африканских импровизаторах, называемых гриотами. Если «Трибьюн» когда-нибудь захочет, чтобы что-то написали о Лоти, посмотрите, не сможете ли вы убедить их обратиться ко мне. Я знаю все о его жизни и манерах, и я не просил бы никакого вознаграждения за такую восхитительную привилегию, как возможность воздать ему должное в великой газете. Его адрес: 141 Rue St. Pierre, Rochefort-sur-Mer. Вы могли бы увидеть его в Европе, возможно.

Lafcadio H.

Г. Э. КРЕЙБИЛУ Новый Орлеан, октябрь 1886 г.

Дорогой Крейбил, пока в ужасной тревоге я ожидаю решения моего будущего различными чертовски независимыми цензорами, я должен воспользоваться моментом досуга — первым спокойствием после затянувшегося шторма работы, — чтобы поболтать с вами немного и поблагодарить за вашу музыкальную помощь. Олден, конечно, раздумывает над «Легендой об Иль-Дерньер»; Roberts Bros. раздумывают над «Китайскими призраками»; я также раздумываю о путешествии в Гавану, Мистическую Розу вест-индского рассвета — с пальмами, встряхивающими своими перьями на фоне багровеющего неба. О чем раздумываете вы? О чем-то, что я буду безумно рад прочитать, без сомнения, и буду иметь удовольствие праздновать появление этого на редакционных колонках провинциальной «Таймс-Демократ»! О, если бы я был направляющим духом какого-нибудь нового периодического издания — подкрепленного двадцатимиллионными издательскими интересами — и посвященного особенно литературному прогрессу будущего — реализации мечты о поэтической прозе — эволюции гностицизма Нового Искусства! Тогда, разве не было бы у меня много чего сказать о Музыканте — моем музыканте — и Песне Песней, которой предстоит быть!

Ибо моя собственная цель теперь лежит передо мной обнаженной, без стыда. Я полагаю, у всех нас есть цель, невольная задача, к которой Верховный Призрак, неведомо для нас, направляет наш путь; и когда мы обнаруживаем, что выполнили то, чего желали, мы также неизменно обнаруживаем, что проделали путь туда по маршруту, очень отличному от того, который наметили для себя, и к завершению не совсем тому, которое предвидели — хотя и достаточно приятному. Что ж, вы помните мою давнюю мечту о поэтической прозе — композициях, чтобы удовлетворить старый греческий слух, — как песнопения, созданные в огромном размере, шире, чем самая широкая строка санскритского сочинения, и чуть-чуть нерегулярные, как океанский ритм. Я действительно думаю, что смогу реализовать это наконец. А потом, что? Я действительно не знаю. Я полагаю, что произведу приятный эффект на ум читателя просто картинками; и что тайная работа, работа со словами, не будет замечена ради нее самой. Это будет просто эксцентричность для критиков; оригинальность для тех, кому это нравится, — но я уверен, что это будет приятно музыкальному слуху Г. Э. К.!

Теперь я помню, что обещал написать о поездке в Нью-Йорк.

Бр-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р!

Зима. Моя ящеричная кровь замерзает при одной мысли. В моей комнате 71°: это холодно для нас. Нью-Йорк зимой означает для таких, как я, — Растворение, вечную тьму и червей. Превращение физических и жизненных сил Л. Х. в силы бесчисленных мириад червей! «И если человек проживет много лет и будет радоваться им всем, — пусть помнит о днях тьмы, — ибо их будет много!» Нет: март, апрель или май! Но вы говорите: «Тогда это будет та же старая история, и времена года будут сменяться, и поколения уходить, а он все не придет». И все же есть симптомы моего прихода: маленькие паутинки литературного плетения с Нью-Йорком утолщаются. Когда веревка будет крепкой, я смогу построить свой мост. — Подумайте о хлопотах, которые у меня были бы с моими 1800 книгами и всем остальным моим скарбом. Увы! У меня есть якорь!

Мой друг Матас вернулся. Он рассказывает мне восхитительные вещи об испанской музыке и играет для меня. Он также много рассказывает мне о кубинской и мексиканской музыке. Он говорит, что они были очень сильно затронуты африканским влиянием — полны contretemps. Он пытался объяснить, что аккомпанементы гаванских и мексиканских мелодий имеют своеобразные взаимосходства кажущегося темного происхождения — бас идет все время что-то вроде Si, Mi, Si, — si, mi, si. «Видишь меня? — видишь?» — вот как я это запомнил. Но он дал мне адреса, и я смогу достать образцы.

Affectionately,

Lafcadio.

У. Д. О’КОННОРУ Новый Орлеан, февраль 1887 г.

Дорогой О’Коннор, пожалуйста, если чувствуете себя достаточно свободным от других и более важных дел, напишите мне, дайте мне несколько строк от себя — рассказывая, как вы, и как проходят годы.

У меня они прошли довольно спокойно — за исключением, конечно, того, что ваше желание видеть меня успешным с Harper’s осуществилось: я стал автором журнала и собираюсь иметь честь быть представленным в нем коротким очерком о себе — конечно, в связи с Новым Южным Литературным Движением. И я также скоро буду иметь удовольствие послать вам новую продукцию, только что полученную или готовящуюся к выходу в бостонском доме, — моих «Китайских призраков»; краткие этюды в поэтической прозе, если хотите. Они могут позабавить вас в свободную минуту.

Я скоро собираюсь сбежать во Флориду, а может быть, и на Вест-Индию, для романтического путешествия — маленькая литературная пчела в поисках вдохновляющего меда. Существует хороший рынок для книг о Флориде; и я, возможно, смогу выпустить одну этой следующей зимой. Вам понравится мой очерк в «Харперс», когда он появится, так как он касается тем, в которых вы непосредственно заинтересованы профессионально, — побережья Мексиканского залива и движущиеся дюны, пески, ветры и приливы, штормы и доблестное спасение жизни. Думаю, я начинаю учиться, как делать хорошую работу.

Надеюсь, вы чувствуете себя сильным и бодрым. В прошлый раз, когда вы писали мне, вы были совсем больны.

Как было бы восхитительно, если бы вы могли совершить поездку со мной в марте к флоридским источникам, к ветреному Ки-Уэсту или на более пальмовые Антильские острова, где мы могли бы вместе наблюдать розовое цветение необычайных рассветов, пожар апокалиптических закатов. Это невозможно? Мои мечты теперь полны фантастического света — библейского света: и Мировой Призрак, весь синий, обещает вдохновение. Не могли бы мы отпраздновать пятидесятницу Синего Призрака вместе?

Affectionately,

Lafcadio Hearn.

У. Д. О’КОННОРУ Новый Орлеан, март 1887 г.

Дорогой О’Коннор, я был искренне огорчен, услышав о вашей болезни; и, читая ваше длинное, доброе, полное привязанности письмо, почувствовал, что я, не желая того, испытал вашу щедрость, заставив вас писать так много во время болезни. Не то чтобы вашему письму недоставало каких-либо из тех великолепных и уникальных качеств, которые, я думаю, делают вас непревзойденным как автора писем; но, будучи однажды сам сильно потрясен переутомлением, я полностью осознаю, сколько стоит написать длинное письмо, когда нервная система ослабевает. Посылая вам эту крошечную книгу, я лишь желаю позабавить вас в свободные моменты, когда вы могли бы почувствовать склонность прочитать ее; — не думайте, что я хочу, чтобы вы писали мне о ней; ибо если бы вы написали снова, прежде чем совсем окрепнете, вы бы огорчили меня...

Я обнаружил, что мне придется ехать в Вест-Индию через Нью-Йорк; — сначала я намеревался ехать через нижнюю Флориду и сесть на пароход в Ки-Уэсте до Гаваны. Но мне пришлось бы менять суда так много раз, что я решил, что лучше сесть на нью-йоркский пароход до Тринидада. На Тринидаде я могу увидеть южноамериканскую флору во всем ее великолепии; на Ямайке и, особенно, на Мартинике я могу получить хорошие шансы изучить те креольские типы, которые так тесно связаны с нашими собственными. Я хочу закончить крошечный том путевых заметок — импрессионистскую работу, — всегда придерживаясь своей мечты о поэтической прозе.

Но я чувствую, что вам придется совершить какой-то новый рывок в вашей собственной работе в Вашингтоне: такая ужасная мельница, как та, что у них там для перемалывания умов, пугает меня! Я раньше думал, что правительственные должности легко заполнить и они требуют меньше, чем обычные профессии в частной жизни. Я вижу, что это не так; и надеюсь, вы будете благоразумны и не вернетесь к тем же требовательным обязанностям снова — enemigo reconciliado, enemigo doblado. Мой собственный печальный опыт журналистской работы, который сломил меня, принес мне большую пользу: он сделал невозможным когда-либо поставить себя в подобную ситуацию, и вместо старой потери свободы я нашел досуг учиться, немного мечтать, задумать амбицию, которую теперь надеюсь осуществить в течение нескольких лет, если буду жив. Из несчастья пришло ко мне добро; и я замечаю, что Природа на самом деле очень добра, когда мы подчиняемся ей; — она возвращает больше, чем забирает, она уменьшает энергию, чтобы увеличить умственные способности усвоения; она заставляет признать, как Бог Иова, «который водворяет тишину в высотах», и после того, как научила нас, чего мы не можем сделать, затем возвращает нам сторицей то, что сначала забрала. Это именно то, что она сделает для вас; и я даже надеюсь, что придет день, когда вы почувствуете себя вполне довольным тем, что все-таки переутомились немного, потому что результат направил великолепный поток вашего ума в более широкое русло повседневного действия, не ограниченное стенами из тесаного камня, но затененное ароматными лесами, обдуваемое свободными ветрами и меняющееся под давлением потока воли.

Я хочу, чтобы вы чувствовали себя полным бодрости и веры в эту нашу дорогую Природу, которая обязательно сделает вас сильным и удачливым, — если вы не вернетесь на ту ужасную мозговую мельницу в Столице.

Я буду писать вам немного, пока меня не будет, — если смогу найти кусочек странного тропического цвета, чтобы размазать его по бумаге, — как мелкую ювелирную пыль сверкающих крыльев мотылька.

Верьте мне, с самыми искренними пожеланиями и уважением,

Affectionately,

Lafcadio Hearn.

Г. Э. КРЕЙБИЛУ Новый Орлеан, 1887 г.

Дорогой Крейбил, ваше письмо содержало режущую правду: «Это не страна, чтобы мечтать в ней; но чтобы разбогатеть или отправиться в богадельню». И все же, золотоволосый музыкант, разве не преступление подавлять стремления к прекрасному, которые пытаются гореть на алтаре каждого щедрого сердца? Почему бы не стремиться разжечь священный огонь, вопреки суровым реалиям и дождям Разочарования?

Если вы написали какие-нибудь милые вещи в последнее время, дайте мне увидеть копию как можно скорее.

Не забывайте меня совсем. Лучше всего будет адресовать мне на почтовое отделение.

Джентльмен одолжил мне вчера пачку креольской музыки. Я не смог скопировать ее; почерк был слишком забавным; но он собирается скопировать ее, чтобы отправить вам.

Very truly yours,

Lafcadio Hearn.

Запоздалая мысль! — Мне только что пришло в голову спросить, знакомы ли вы с экспериментами Лиссажу. Я ничего не знаю о них, кроме того, что нашел в великой «Популярной астрономии» Фламмариона. Одна необычайная глава о числах дает диаграммы вибраций гармоник — показывая их своеобразную связь с геометрическими дизайнами формирования кристаллов; — и глава метко закрывается пифагорейской цитатой: Ἀεὶ ὁ Θεὸς γεωμετρεί. — «Бог везде геометризирует»... Я должен представить, что геометрия прекрасной оперы — если бы вибрации были очерчены подобным образом — предложила бы сеть дизайнов, которые по сложной красоте вдвое превзошли бы арабески Альгамбры. Я читал в статье о Бизе не так давно, что музыка перестала быть искусством и стала наукой — в каком случае она должна иметь математическое будущее!... Вероятно, все это старо для вас; но это произвело такое впечатление на меня, когда я впервые увидел это, что я верю, упоминание об этом не утомит вас в любом случае. А потом, между друзьями, приятно обмениваться мыслями даже самого гиперболического и, возможно, бесполезного описания.

L. H.

Я посылаю образец музыки хороводного танца греческих женщин в Мегаре. Он называется La Trata и был впервые опубликован в «Воспоминаниях о музыкальной миссии в Греции» Бурго-Дюкудре; — я взял свой из Mélusine. Танец очень своеобразен и, как предполагается, исполнялся в античные времена на празднике Нептуна или Посейдона. Женщины образуют цепь, переплетая свои руки так, что через грудь каждой женщины сцеплены руки тех, кто находится по обе стороны от нее. Танцоры движутся вперед и отступают в строю, — как будто тянут сети. Древние надгробные росписи показывают, что он был известен и в ранние римские времена; — не может ли музыка быть такой же старой, как танец, — такой же старой, как Фидий, во всяком случае?... Я полагаю, это абсурд, но хотел бы, чтобы это было не так.

Г. Э. КРЕЙБИЛУ Новый Орлеан, 1887 г.

Дорогой Крейбил, извинения за молчание между нами, я полагаю, признаются ненужными, поскольку у них всегда есть веская причина. Я читал с восхищением и удовольствием прекрасные критические статьи, которые вы были так добры прислать мне; и я истинно верю, что вы будете признаны рано или поздно, если уже не признаны, как лучший музыкальный критик в Соединенных Штатах. Конечно, я говорю сейчас о предмете, о котором мало знаю; однако, если есть кто-то лучше вас, я уверен, это только потому, что, будучи намного старше вас, они, возможно, имели на поколение больше возможностей для учебы.

Моя маленькая книга продвигается; и я теперь лицом к лицу с тем, что признаю одной из самых ужасных ситуаций в жизни, — критикой корректора. Я не имею в виду обычного корректора, который является просто печатником; но ужасного ученого, который курирует корректуры для ведущего класса издателей, такого как человек из Университета или Riverside Press, который знает все правила грамматики, все законы формы, все слабости писателей, — и чьи пугающие предложения часто просто сокрушительны! То, на что вы потратили месяц, делая цветком красоты стиля, может внезапно увянуть в бесполезную пыль от одного прикосновения его ужасного карандаша, делающего простой крючок «?». Я могу представить, как слышу голос, спрашивающий: «Вы желаете выставить себя дураком, имея эту строку в печати?» А потом запоздалые мысли, преждевременная поспешность с корректурами, неистовая гонка в телеграфное агентство, чтобы вернуть их или исправить, смиренные письма с извинениями за доставленные неприятности, вопли муки в постели ночью, когда я думаю про себя: «О! каким же я был д—д ослом!» Я был теперь три раза перед этим ужасным человеком, и, как ангелы, он без гнева и совершенно без жалости.

Ваш вопрос об оперном сюжете, который подсказал мои строки о Рабии, также вдохновил меня сделать историю поэтическим этюдом в моем лучшем стиле, который я отправил в «Харперс Базар»; и, возможно, когда вы прочитаете его, вы снова подумаете более благосклонно о теме. Я собираюсь на днях сделать исследование о романе ухаживания и брака Рабии, который очень мил в передаче старых арабских хроник. Я понимаю точно, что вы хотите; но не имея никакого точного представления о сценических необходимостях и театральных требованиях, я боюсь, вы должны всегда оставаться тем, кто определяет ценность любого оперного предложения, которое возможно сделать. Теперь, например, я не могу понять, почему смерть Рабии не могла быть поставлена и т.д. Вам понравится цвет моего этюда для «Базара», которому я дал название «Последняя поездка Рабии». Я принял арабские имена, в предпочтение Лайлла или Мьюра, непроизносимые с первого взгляда. — Мне кажется, вы можете придумать великолепную пьесу мрачной красоты из «Калевалы».

Я собираюсь в Вест-Индию, как только выйдет моя книга. Это будет крошечный 16-й формат, с китайскими фигурками.

Верьте мне всегда вашим самым теплым другом,

Lafcadio.

Я сделал ошибку, написав вам о Хиндоле и Кабите; они представляют поэтические размеры, или стили песнопения, а не инструменты. Видите, как подвела меня память.

ЭЛИЗАБЕТ БИСЛЕНД Новый Орлеан, 1887 г.

Дорогая мисс Бисленд, более чем за две недели до получения вашего самого желанного письма я написал Messrs. Roberts Bros. из Бостона, чтобы они прислали вам, как только будет опубликовано, экземпляр «Китайских призраков», который появится через несколько недель. Она открывается историей о Колоколе — легендой о Великом Колоколе Пекина, или Пе-Кинга; — и вы также найдете в ней «Легенду о чайном растении»: обе в лучшей форме, чем та, которую вы видели первой... Если вы будете следить за «Харперс Базар», вы найдете в нем маленькую доисламскую историю — «Последняя поездка Рабии», — которая, я ожидаю, понравится вам.

Я в таком долгу перед вами, что не могу пытаться благодарить вас seriatim; но я особенно благодарен вам за удовольствие знать кое-что о миссис Элис У. Роллинз. За все милые маленькие вещи, которые вы написали обо мне и сказали обо мне, я могу только надеяться отблагодарить вас так, как хотел бы, когда буду лучше способен доказать то, что чувствую.

Что касается вашей критики моих странных путей, я могу только сказать в объяснение, что подозревал легкую саркастическую тенденцию там, где я, без сомнения, ошибался, и просто отступил от воображаемого огня.

В любом случае, позвольте мне заверить вас, что никто никогда не имел более искренней веры в ваши способности, или более высокого мнения о них, или более глубокого признания многих необычных качеств, замеченных в вас, — чем я. Я надеюсь, вы скоро получите визит Призраков: их всего шесть.

Very truly and gratefully,

Lafcadio Hearn.

ЭЛИЗАБЕТ БИСЛЕНД Новый Орлеан, 7 и 14 апреля 1887 г.

Дорогая мисс Бисленд, на ваше восхитительное письмо, я полагаю, следовало ответить раньше; но среди литературных братьев и сестер небольшая задержка всегда может быть понята и прощена, даже без объяснений. Объяснение, однако, могло бы быть интересным для той, кто чувствует столь щедрую симпатию к моей работе. Я пытаюсь найти Восток дома, — применить те же методы поэтически-прозаической обработки к современным местным и живым темам. Вторая попытка, в форме повести, почти готова. Тема всего этого — та, которую вы любите так же, как я, — жизнь на побережье Мексиканского залива в Луизиане.

Да, действительно, я помню Бабу! — с его прогнатическим профилем и улыбкой Якшасы. Я помню его особенно, возможно, потому, что впервые узнал в его присутствии, что ваши глаза серые, а не черные... Я послал Бабу Крейбилу с письмом прошлым летом; — позаботившись, однако, предупредить моего друга о путях Фансигаров. На самом деле Бабу был жутким парнем; и таинственный факт его увольнения с британской гражданской службы показался мне подозрительным.

Я думаю, вам действительно повезло, что вы можете видеть и слышать брахмана и найти Восток у себя под рукой. Атманы и мантры, и скандхи, и Дни и Ночи Того, чье имя непроизносимо, и мистический слог Аум! Достаточно, чтобы предположить все остальное — свет, тепло, звуки и великолепие ночей, в которые фонтаны песен пузырятся из богатого потока цветочных ароматов... Возможно, я смогу увидеть брахмана; — я надеюсь быть в Нью-Йорке в начале мая. Я не знаю, увижу ли я вас; — вы будете там, как здесь, цветком, к которому опасно приближаться из-за невыразимого множества пчел!