«Жизнь и письма Лафкадио Хирна. Том 1»

Я всегда удивлялся вашей смелости идти прямо в пасть того самого безжалостного из всех монстров — Мегаполиса первого измерения, — и вашему успеху перед лицом очень серьезных трудностей конкурентного рода. Позвольте мне надеяться, что вы всегда будете чувствовать уверенность, как и я, что вы собираетесь сделать больше. У вас есть одна очень замечательная и мощная способность — создавать впечатление, которое остается, с помощью очень немногих слов. Это проявляется в мелочах — например, ваши несколько строк о композитных фотографиях. Вы все еще пишете стихи? Маленький томик поэзии вашего авторства — это то, что я надеюсь увидеть на днях. Единственное, чего я раньше боялся относительно вас, это то, что вам может не хватать редкого, но ужасно необходимого дара ждать. И все же в вашем литературном темпераменте есть что-то очень уникальное; — вы способны достичь эффекта сразу и напрямую, чего другие добились бы только долгими усилиями. Если вам нравится что-то из того, что я сделал, это потому, что я приложил ужасные усилия к этому. Восемь месяцев работы над одним этюдом; — затем восемь месяцев над другим — еще не законченным; но, к счастью, 120 страниц сделаны; а первый был всего 75. Попытка романтической работы над современными темами научила меня многим вещам. Одна из них — что цель, как и мысль, должна развиваться сама, но мысль должна прийти первой; — затем вещь начинает развиваться — и всегда иначе, чем предполагалось сначала. Также я обнаружил, что важность записи впечатлений, интроспективных или иных, — и расширения их на досуге, просто огромна. Возможно, вы уже знаете все это; — если нет, попробуйте и получите приятный сюрприз.

У меня есть еще одна вещь, о которой стоит поболтать; — я пытаюсь заставить всех своих друзей читать Герберта Спенсера — начиная с «Основных начал». Медленное чтение, но бесценное; систематизирует все знания, планы и идеи. Я сделал трех новообращенных. Единственный способ читать его — по абзацам, все из которых пронумерованы. Я сейчас борюсь с двумя большими томами «Биологии» и переварил один из «Социологии». «Психологию» я затрону последней, хотя это его самая мощная работа. Четыре года учебы, по крайней мере, для меня, чтобы закончить чтение. Но «Основные начала» содержат дайджест всего; — остальные тома — просто следствия. Когда человек прочитал Спенсера, он переварил самую питательную часть всех человеческих знаний. Также стиль стоит труда — мощный, компактный и мелодичный.

Верьте мне всегда с большой благодарностью за доброе письмо,

Your friend and literary brother,

Lafcadio Hearn.

Дважды начатый, этот бессвязный документ должен закончиться. Но я забыл сказать вам, что Ч. Д. Уорнер здесь — остановился в № 13 на Рампарт. Он заходил однажды в мои комнаты, уселся среди бумаг, пыли, плохих картин и всеобщего запустения; и ушел, оставив свою карточку на чемодане (давно импровизированном в письменный стол). Я не видел его! Он больше не заходил.

ДЖОРДЖУ М. ГУЛДУ Новый Орлеан, апрель 1887 г.

Дорогой сэр, — каким бы приятным ни был импульс, побудивший ваше щедрое письмо, я сомневаюсь, что вы могли бы полностью осознать его ценность для меня — ценность литературного поощрения из явно сильного источника. Нет ничего, в чем автор или художник нуждался бы так сильно, — ничего, что было бы труднее получить.

В конце концов, награда для того, кто стремится выразить красоту или истину ради нее самой, — это именно такое письмо, как ваше; ибо его цель — только достичь и коснуться того родственного чего-то в другом, что христианин называет Душой, — пантеист, Богом, — философ, Непознаваемым.

Ваше пожелание относительно применения к современным темам тех же литературных методов вот-вот будет выполнено. Я не знаю, как работа будет принята публикой, и не могу сказать точно, когда она появится; но я думаю, скоро, и в «Харперс Мэгэзин» (entre nous!). Если она появится впоследствии (или немедленно) в более долговечной форме, я покажу свою благодарность, прислав вам экземпляр.

Believe me, very sincerely,

Lafcadio Hearn.

ДЖОРДЖУ М. ГУЛДУ Новый Орлеан, апрель 1887 г.

Дорогой мистер Гулд, — вы не могли бы доставить мне большего удовольствия, чем прислав мне ваш памфлет о «Чувстве цвета». Я эволюционист и такой же убежденный последователь Спенсера, каким может быть человек, не являющийся практическим ученым; и такие исследования, в сочетании с искусством и поэзией, с которыми они служат в моем случае для стимулирования, иллюстрации и расширения, — мой восторг. Мне нравится ваша критика Гранта Аллена тоже. В его «Физиологической эстетике», так же как в «Здравом смысле в науке» и различных других томах, он иногда делал удивительно дикие отклонения от совершенно гладкого пути, по которому он претендует идти, — падал в воображаемые заросли, терял себя в романтических рощах. И все же он, как вы замечаете, более чем интересен иногда; восхитителен, наводящий на размышления, искусен в придании очаровательной простоты и фамильярности новым истинам, обширным, как небо.

Памфлет о нечувствительности сетчатки я еще не прочитал до конца; и боюсь, некоторые его части окажутся слишком техническими для меня. Но его более широкие выводы и разъяснения впечатляют меня уже достаточно, чтобы сказать мне, что более полное понимание его более чем порадует и удивит.

Моя повесть завершена и находится в руках издателя. Когда вы прочитаете первую часть, будь то в журнале или в книжной форме, — я думаю, вы найдете многое из того, что вы сказали относительно Эстетического Символизма Цвета, выраженным там интуитивно, — особенно относительно святости цвета неба, — божественности Синего. Синий — это Мировая Душа.

With grateful regards,

Lafcadio Hearn.

ДЖОРДЖУ М. ГУЛДУ Новый Орлеан, 1887 г.

Дорогой мистер Гулд, — читая ваше письмо, я был сильно впечатлен сходством в мысли, вдохновении, диапазоне, даже почерке, с письмами очень дорогого друга, почти брата, и также врача, — хотя, вероятно, менее зрелого, чем вы, во многих отношениях. Большего психологического сходства я никогда не наблюдал. Мой друг очень молод, но уже несколько знаменит здесь; — он был демонстратором анатомии в течение нескольких лет в нашем Университете и в конечном итоге, я уверен, станет великим именем в американской медицине. Но он испанец — Родольфо Матас. Я впервые почувствовал настоящее любопытство к нему после того, как посетил его, чтобы получить материал для фантастического анатомического этюда-сна, и спросил, где я могу найти хорошую информацию о жизнях и легендах великих арабских врачей. Когда он выпалил длинную череду имен, давая специальности каждого человека и критикуя его работу, я был значительно удивлен; и даже чувствовал себя немного скептически, пока не достал Леклерка и Шпренгеля и не нашел факты там такими, как они были даны мне на словах. Я надеюсь, вы встретитесь с ним когда-нибудь и найдете в нем идеального confrère, которого, я уверен, он нашел бы в вас. Это удивительный факт, что большинство моих испытанных друзей были врачами.

Вы спрашивали меня о Готье. Я прочитал и владею почти всеми его работами; и до того, как я был достаточно зрелым для такого начинания, я перевел его шесть самых примечательных коротких рассказов: («Une Nuit de Cléopâtre»; «La Morte Amoureuse»; «Arria Marcella»; «Le Pied de Momie»; «Le Roi Candaule»; и «Omphale»), которые были опубликованы Р. Уортингтоном под названием открывающего рассказа — «Одна из ночей Клеопатры». Работа содержит, я сожалею сказать, несколько шокирующих ошибок; и издатель отказал мне в праве исправить пластины. Книга остается одним из грехов моей литературной юности; но я уверен, что мое суждение о ценности рассказов было верным, и если когда-нибудь смогу, я попытаюсь выпустить новое и правильное издание. О Сент-Бёве я читал очень мало — нашел его серебристо-серым. Большинство романтической школы у меня есть. Если вам нравится Готье, насколько больше вам понравилась бы работа Жюльена Вио (Пьера Лоти). Мы знаем друг друга по переписке. Прочитайте «Le Roman d’un Spahi» первым; я думаю, это поразит вас. Затем «Le Mariage de Loti»; затем «Fleurs d’Ennui». Вся его работа, которая уже завоевала, даже для такого молодого человека, высшую похвалу Академии и премию Вителя, необычайна; но моя нелюбовь к серым небесам, туманам и льду заставляет меня находить меньше удовольствия в «Mon Frère Yves» и «Pêcheur d’Islande», хотя есть превосходные тропические страницы, разбросанные по последней.

Я посылаю вам маленькую арабскую историю, которую я написал для «Харперс Базар» прошлой зимой и которую я воспроизведу когда-нибудь в другой форме, если буду жив, чтобы завершить свой арабский план. Возможно, вы знакомы с легендой.

Вы будете рады услышать, что моя повесть была куплена журналом. Так что я могу в конечном итоге надеяться быть способным оставить журналистику в покое. Это не трудная работа для меня; но я законченный демофоб, и она заставляет меня встречать много неприятных опытов, — опытов, которые часто приводят к абсолютному нервному истощению, вызванному целиком раздражением. Вы можете представить трудности создания художественных вещей только в интервалах долгой череды мелких неприятностей. Такие неприятности были бы абсурдны для большинства умов, но для меня они ужасно серьезны: у меня плохо сбалансированный нервный склад.

На следующей неделе я уезжаю на поиски тропических или полутропических впечатлений. «Атлантик» уделил мне некоторое внимание, и я собираюсь попытаться сделать для них зарисовку.

У вас, должно быть, очень незаурядный ум: я был глубоко впечатлен замыслом, целью и восхитительным дидактическим совершенством той оптической модели, проспект которой вы мне прислали. На самом деле, я чувствую себя очень маленьким, когда сравниваю плоды своей фантазии с результатами таких знаний, как ваши. И все же у меня есть способность доставлять вам удовольствие, что является для меня немалым утешением.

Искренне ваш, друг,

Lafcadio Hearn.

P.S. Склонны ли вы верить в дальнейшую эволюцию чувства цвета? Спенсер во втором томе «Биологии» довольно консервативен в отношении дальнейших перспектив физической эволюции, хотя я полагаю, что дальнейшая моральная эволюция должна повлечь за собой дальнейший прогресс нервной системы.

ДЖОРДЖУ М. ГУЛДУ. Новый Орлеан, 1887 г.

В ответ почти на все вопросы о моей близорукости я мог бы ответить: «Да». Я получил лучшие консультации в Лондоне. Соблюдаю все предложенные вами правила. Очки слишком сильно напрягают глаз — часть сетчатки утрачена. Другой глаз был поврежден ударом в колледже, или, вернее, воспалением, последовавшим за ударом. Я смогу рассказать вам о себе больше, когда увижусь с вами, но результат будет скорее любопытным, чем приятным. Миопия не усугубляется.

Я знал, что вас ждет полный успех; вы добьетесь гораздо большего, чем думаете. Жаль, что у меня не было возможности изучать медицину, или, вернее, способности стать хорошим врачом. Ах! Иметь профессию — значит быть богатым, иметь международную валюту, золото, которое космополитично и принимается везде. Тогда, думаю, я бы нигде не осел; посетил бы все места, странствовал бы, пока мог. Есть такая восхитительная прелесть в первых отношениях с людьми в чужих краях — прежде чем вы нажили себе соперника, вызвали неприязнь или навлекли на себя чье-либо недовольство. Останьтесь в одном месте достаточно долго, и иллюзия исчезнет: вам придется просеивать это общество через сито своих нервов и обнаружить, возможно, одну хорошую дружбу, слишком большую, чтобы пройти сквозь него. Быть врачом, архитектором, инженером — кем угодно, что делает человека способным удовлетворять универсальные или космополитические потребности, — это огромный капитал. После этого хорошего ремесленника можно только позавидовать: он может чувствовать себя как дома в Вальпараисо, так же как в Нью-Йорке; в Бангкоке, так же как в Париже.

Кстати, о медицинском романе — доводилось ли вам замечать тот факт, что у французов каждое поразительное открытие в медицине или смежных с ней науках почти немедленно популяризируется посредством первоклассного рассказа? Лучшие из тех, что я видел, появились в «Revue Politique et Littéraire» и в «Revue des Deux Mondes». Эволюция электричества в человеческом теле натолкнула на мысль о мощном, но очень «французском» очерке в первом из них несколько лет назад, который появился одновременно с театральными выступлениями знаменитой «электрической женщины». Затем был рассказ, посвященный сверхчувствительности пяти чувств, особенно зрения и обоняния, под названием «Un Fou» («Безумец»). Исследования Шарко и других в области гипноза и его феноменов, несомненно, подсказали сюжет «Une Tresse Blonde» («Белокурая коса») в «Revue des Deux Mondes».

Всегда полезно и обнадеживающе проследить историю своих предков, если вы очень философски настроены. В вашем случае это так. Прекрасный физически и ментально развитый человек может быть уверен, исходя из одного лишь факта своего сравнительного превосходства, что ему есть за что благодарить своих предков. Но предположим, что человек мал, тщедушен, болезнен, золотушен — вопрос о происхождении становится неприятным. Мы нынче ушли далеко вперед от Тристама Шенди; неполноценность гомункула — это не просто дело случая или помехи. Как удручают некоторые знания и как мало философия улучшает ситуацию, которую приносят некоторые открытия. Возьмем такой пример: милая, приятная девушка, полная физической привлекательности, грации, свежести, с восхитительным характером, очаровывает вас, вы подумываете о браке. Кто-то говорит вам, что и мать, и бабушка сошли с ума. Как сильно меняется ваше восхищение от этого простого факта. Я видел, как это чувство применялось на практике. Южный плантатор — великолепный человек! — получил просьбу руки дочери от джентльмена из соседства, чей дед совершил ужасное преступление. Молодой человек был богат, образован, уравновешен, храбр, имел лучшую репутацию и нравился девушке. Отец отказал ему прямо по той простой причине, что в его жилах текла кровь великого преступника.

Вас, должно быть, поразило, если вы изучали буддизм (не «эзотерический буддизм», который является проклятым шарлатанством!), как догматы этой великой веры превращаются в научные истины в трансформирующем тигле новой философии. Последствия преступления или жертвы в формировании будущей личности; высоты, достижимые дисциплиной, безразличием к внешним вещам; долг и святость уничтожения «Я»; чудовищная аллегория физического переселения душ, которая является тенью колоссальной истины; высшее состояние Будды, которое есть растворение в бесконечной жизни, свете, знании и покое необъятности: наука дает гармоничный комментарий ко всему этому, в чем она отказывает более варварской вере Запада. Все благородное в христианстве, чем так хвастаются, также принадлежит к более древней и обширной мечте Востока — возможно, является лишь ее тусклым отражением; возможность проникновения восточной философии на Запад кажется мне достойной рассмотрения. Тем временем прискорбно, что такие обезьяны, как ——, выставляют напоказ свои отвратительные «макакерии» под видом буддизма и находят такие толпы слушателей.

Говоря о том, что половое чувство — «такой адский лжец», есть причины, заставляющие меня сомневаться, что оно лжец во всем. Я думаю, оно никогда не лжет физически. Оно лжет только этически. Физическая память о самой никчемной женщине, когда-либо соблазнявшей мужчину, всегда впоследствии вибрирует трепетом удовольствия. Но это не совсем то, что я хотел сказать: я хочу знать, есть ли какое-либо научное объяснение этому факту. Женщина, достаточно порочная, чтобы склонить мужчину перерезать горло собственной матери, может обладать особым физическим магнетизмом. Прикосновение ее руки мимоходом, характер ее взгляда — даже если она уродлива — могут быть неотразимыми, губительными. Хорошая женщина, красивая, грациозная, бесконечно превосходящая ее физически, может не иметь такого очарования для того же мужчины. Здесь тайна, которую я не могу объяснить. Этот феномен особенно заметен в тропиках, где различия в расах и смешение рас порождают поразительные сексуальные вариации. Никогда не было большей глупости, чем наблюдение, что «все женщины в одном отношении одинаковы». Напротив, в этом одном отношении они различаются бесконечно, необъяснимо, дьявольски, фантастически.

L. H.

ДЖОРДЖУ М. ГУЛДУ. Новый Орлеан, 1887 г.

Дорогой мистер Гулд, я отправил письмо с благодарностью за два любезно присланных трактата как раз перед тем, как получил вашу записку. Будьте уверены, что для меня будет немалым удовольствием поболтать с собратом-мыслителем, если я окажусь в Филадельфии этим летом.

Насколько я помню, книга, о которой вы говорите, — это небольшой тонкий том, который лишь претендует на то, чтобы быть синопсисом величайших из существующих эпосов (за исключением «Махабхараты»). Существует три полных перевода колоссальной «Рамаяны»: итальянская версия Горрезио, кажется, в десяти томах; французский прозаический перевод Ипполита Фоша в девяти томах, который я читал; и чрезвычайно утомительный английский перевод (ныне распроданный) Гриффита в пошлых стихах. Именно на последнем, я думаю, основывался «Илиада Востока» — очень слабая попытка с художественной точки зрения.

Эти эпосы — просто неисчерпаемые кладези фольклора и легенд, как «Катха-сарит-сагара». Но ими быстро пресыщаешься. Требуется терпение талмудиста, чтобы работать в этих огромных массивах, чтобы извлечь хотя бы один или два алмаза. Но алмазы там есть. Вы знаете, что могучий пантеистический гимн «Бхагавад-гита» — лишь маленький фрагмент «Махабхараты»; также история Налы, так прекрасно переведенная Монье-Вильямсом, Арнольдом, и чудесная покойная индусская девушка Тору Датт, которая писала по-английски и по-французски так же хорошо, как на хиндустани и санскрите, также сделала несколько изысканных переводов. Не все, что вы могли бы пожелать в этом направлении, действительно сделано; но на это уйдет сто лет.

Я всего лишь дилетант, а не лингвист; и я лишь пытаюсь ознакомиться с аспектом национальной Идеи, как она проявляется в этих эпосах. Когда-нибудь я попытаюсь предложить публике небольшой том, посвященный древнеарабскому духу — доисламскому и постисламскому. Поэзия пустыни гомерическая. И я не знаю, не является ли «Калевала» в плане чисто естественной поэзии более удивительной, чем индийские эпосы. Когда я делал свои краткие переводы из французского издания 1845 года, я не был знаком с завершением работы трудами Лённрота.

Прошу прощения за длинное письмо. У нас с вами может быть хороший шанс обсудить эти вещи позже.

Very cordially yours,

Lafcadio Hearn.

ЭЛИЗАБЕТ БИСЛЕНД. Новый Орлеан, 1887 г.

Дорогая мисс Бисленд, к тому времени, когда ваше письмо дошло до меня, те немногие присланные корректурные оттиски были уже розданы; конечно, у меня не так много друзей, но и оттисков было немного. Поэтому лучшее, что я могу сделать, — это прислать оригинал фотографии. Полагаю, это вольность — присылать то, о чем не просили; но это лучшее, что я могу сделать, и вы можете выбросить ее, если она вам не нужна.

Моя повесть закончена, и я жду известий о ее судьбе, прежде чем отправиться в путь. Уверен, она вам понравится, и вы узнаете многое из описанных пейзажей. Не знаю, как долго я пробуду в Нью-Йорке; возможно, совсем недолго, но вполне достаточно, чтобы увидеть вас однажды — ненадолго. А может, мне взбредет в голову остаться на Севере — право, не знаю, что буду делать.

Было бы неплохо, если бы удалось устроить это, жить в деревне или в какой-нибудь глуши и отправлять свою работу по почте. Но боюсь, это будет возможно только тогда, когда я стану Древним, как Луна, — если я когда-нибудь стану древним.

Very truly,

Lafcadio Hearn.

P.S. Я больше не встречал здесь индусов, но встретил несколько других странных существ.

Моим последним питомцем был китайский врач, чье имя я не могу произнести. Он пытался научить меня китайскому, но я обнаружил, что носовые звуки почти невозможно имитировать — рычащие звуки, похожие на злобные вопли дерущихся котов... «Гха! — хо-лха! Кум Яда! Гха! гванг хва! — йоу сум!» Под безмятежной наивностью ребенка мой китайский наставник скрывал удивительное понимание человеческих мотивов и человеческих низостей. Он наблюдал, как судья, и улыбался всегда — всегда, вечной, полусострадательной, полубожественной улыбкой изображений Фо.

Г. Э. КРЕЙБИЛУ. Новый Орлеан, 1887 г.

Дорогой Крейбил, все, что меня сейчас задерживает, — это новости от Harper’s, которые я жду. Я отправил свою законченную повесть — попытку трактовки современной южной жизни в том же духе философского романа, который пытались воплотить «Призраки», — попытку достучаться до того чего-то в читателе, что называют Душой, Богом или Непознаваемым, в зависимости от того, гармонирует ли мысль с христианскими, пантеистическими или спенсеровскими идеями, не вступая в конфликт ни с одной из них. Конечно, я немного волнуюсь из-за этих родов; понятия не имею, какое впечатление это произведет на Олдена. Через неделю от сегодняшнего дня я надеюсь получить от него известия. Тогда я смогу поехать.

Конечно, Нью-Йорк для меня — ужасный кошмар. Я уже много лет демофоб — боюсь толп и ненавижу несимпатичных персонажей больше всего на свете. Я был в театре в Новом Орлеане всего один раз, чтобы послушать пение Патти, и вышел после того, как она спела одну песню. Я вряд ли могу быть кому-то в радость. Здесь я навещаю нескольких друзей постоянно в течение пары месяцев, а потом исчезаю на полгода. Ничего не могу с собой поделать; это просто нервное состояние, которое делает усилия неприятными. Поэтому я хочу быть очень хорошо спрятанным в Нью-Йорке — не видеть никого, кроме вас и Джо. Есть один или два человека, которых я должен буду навестить, но я позабочусь о том, чтобы сделать эти визиты прямо перед отъездом из города.

Ваше предложение насчет каталога было таким любезным, что я не знаю, как вас благодарить. Что меня в нем беспокоит, так это следующие моменты:

1. Если коллекция большая, мне кажется, что каждый отдел должен быть доверен специалисту. Одно только японское оружейное дело требует этого. Вы знаете, что значит дамасская сталь в литературных и научных исследованиях; а японские мастера превзошли весь мир в такой работе. Затем фарфор, лаки, инкрустация, иллюстрированные книги, ювелирное дело и т. д. Я ничего не смыслю в этих вещах.

2. Японский эксперт мог просто ограничиться названиями, датами, именами или сделать пояснительный текст как можно более подходящим и сухим. Если он это сделал, я не вижу, как можно составить уникальный каталог. Единственный способ, как я себе это представляю, — сделать пояснительный текст живописным и богатым анекдотами; что потребовало бы огромного чтения и покупки множества дорогих книг по искусству и истории — Де Рони, Гонса, Мечникова и т. д. Восточное искусство — это одна из тех вещей, которые я никогда не смогу позволить себе изучать. Это слишком дорого — роскошь богатого дилетанта.

3. Мне кажется, что такая работа потребовала бы не менее шести месяцев, чтобы сделать ее хоть как-то, и целый год, чтобы сделать ее хорошо. Не думаю, что я мог бы позволить себе это сделать. Я не могу писать или читать по ночам. Если бы это был просто вопрос перевода и компоновки, это было бы сделано скоро; и мне понадобилось бы лишь несколько технических и искусствоведческих трактатов, некоторые из которых у меня уже есть...

Мне нужен отдых и смена обстановки на некоторое время — не то чтобы я чувствовал себя больным, но постоянная борьба с малярией оставляет нервы человека ужасно расслабленными, как перетянутые струны... ну, лучше оставлю остальную часть сравнения вам... Не знаю, ходят ли «Призраки», но мне сказали, что это принесло мне много пользы в литературных кругах Бостона. Издатели добровольно заключили со мной 5-летний контракт на 10 процентов, но я от них ничего не слышал. Отзывы были очень противоречивыми за пределами Нью-Йорка и Бостона. Некоторые говорили, что рассказы — это буквальные переводы; другие говорили, что это выдумки без какой-либо китайской основы; третьи говорили, что книга непристойна; четвертые называли ее «изысканно духовной» — короче говоря, критики, казалось, не знали, что с ней делать. Три строчки в «Атлантик» с лихвой утешили меня за вредную западную критику.

Вы можете ожидать от меня окончательного ответа очень скоро — самое позднее, полагаю, через десять дней.

Affectionately,

L. Hearn.

Есть ли у вас представление, какого размера должен быть каталог? — 100, 200, 300 страниц в 16-ю долю листа? Будет ли он индексироваться в целом или по отделам — дуплексно или одиночно? Пять страниц в день на такой работе — это труд. Затем переписывание со скоростью 10 страниц в день. Все при условии, что не потребуется никаких исследований или детальной проработки инцидентов — только описание и объяснение.

Мне пришлось открыть конверт, чтобы задать еще один вопрос: хочет ли он, чтобы каталог был написан на французском языке? Потому что, если хочет, я бы за это не взялся. Никто, кроме француза или таких редких людей, как Россетти и Суинберн, не может писать на художественном французском. Я не могу писать по-французски с изяществом и правильностью.

Или он просто хочет, чтобы плохой французский был превращен в хороший английский?

Мой опыт таков. Перевод — за исключением художественного мотива и при наличии достаточного досуга — никогда не окупается, ни в плане самоудовлетворения, ни в чем-либо еще. Каталогизация, чистая и простая, — это самый ужасный и утомительный из земных трудов; сначала блокнот и глаза; затем упорядочивание расширенных заметок по «а» и «б»; затем конвертирование или боксирование, и наклеивание, затем переписывание; затем, о Боже! — корректура!

Я знаю, как это делать, но это столько выброшенной жизни — столько времени для размышлений сделано бесплодным. В данном случае главной компенсацией была бы возможность изучить фазы японского искусства — дух.

ЭЛИЗАБЕТ БИСЛЕНД. Нью-Йорк, 1887 г.

Дорогая мисс Бисленд, маленькое существо позвонило в дверь дома 136 по Мэдисон-авеню. Ответил крупный и решительный консьерж, и последовал следующий разговор:

С. К. — «Мисс Бисленд —?»

К. — «Нет, сэр!»

С. К. — «Мисс Э-лиз-а-бет Бисленд —?»

К. — «Нет, сэр!»

С. К. — «Разве это не 136 Мэдисон-авеню?»

К. — «Да. Раньше жила здесь. Переехала».

С. К. — «Вы не знаете, где —?»

К. — «Нет, сэр».

С. К. — «Никого из ее друзей или родственников здесь, кто мог бы мне сказать?»

К. — «Нет!»

Внезапное закрытие двери здесь поставило точку и финал.

Затем я побрел прочь по двойному ряду великолепных вещей, которые казались меньше зданиями, чем окаменелостями — изумлениями высоты и безмолвной мощи — и гадал, что должна была чувствовать мисс Элизабет Бисленд, когда впервые ступила на эти огромные тротуары и увидела эти колоссальные каменные мечты, пытающиеся коснуться луны. И, добравшись до дома моего друга Крейбила, я сделал эту краткую запись о своей тщетной попытке встретить серые глаза Э. Б.

Lafcadio Hearn.

Г. Э. КРЕЙБИЛУ. Сен-Пьер, Мартиника, 1887 г.

Дорогой Крейбил, я был рад получить ваше письмо, первое, которое дошло до меня из Америки во время моей поездки. Моя собственная переписка была нерегулярной, хотя я написал довольно много коротких писем; но объем работы, который был у меня на руках, был просто колоссальным — и у меня было всего пять свободных дней, вызванных лихорадкой из-за неосторожности. Я попал в болотистый город, промок и пришел домой с жгучей головной болью. Результат не был серьезным, за исключением того, что мне пришлось прекратить всякое писательство на некоторое время.

Вы просите меня дать намек о моей работе; но я думаю, лучше ничего о ней не говорить. У меня подготовлено очень большое количество рукописей, и я еще не знаю, что собираюсь с ними делать: они не отполированы так, как я хотел бы, но надеюсь довести их до надлежащего вида через несколько дней. Они состоят просто из подробного отчета о впечатлениях, ощущениях, цветах и т. д. Я попытался перенести на бумагу все чувство поездки. Затем у меня есть фотографии на сумму около 60 долларов, чтобы проиллюстрировать это. Мой набор фотографий очень полный; у меня также есть богатая коллекция типов кули и полукровок, включая множество этюдов в стиле ню.

Как ни странно, эта поездка выбивает из меня поэзию! Воображение не стимулируется, а парализуется пресыщением всеми его стремлениями и реализацией самых смелых мечтаний. Художественное чувство онемело от демонстрации цветов, которые не смог бы нарисовать ни один художник; а философское чувство убаюкано до бездействия постоянным потоком новых впечатлений, непрерывным потоком незнакомых сенсорных переживаний. Концентрация ума невозможна.

Мне, однако, приятно, что я добыл материал для рассказов, которые могу написать дома; а для романтического материала Вест-Индия предлагает беспрецедентное поле для исследований. Я вернусь к ним снова при первой же возможности; почва абсолютно непаханая, и совершенно не похоже, что кто-то в облике креола когда-либо собирается ее пахать.

СЕН-ПЬЕР И МОН-ПЕЛЕ ДО ИЗВЕРЖЕНИЯ

К этому времени вы уже увидели куклу. Я хочу напомнить вам, что это больше, чем кукла; это действительно художественная модель одежды, которую носят женщины Мартиники — большие серьги и все такое. Настоящие серьги и ожерелья — чистое золото; первые стоят 175 франков за пару; вторые часто доходят до 500, 600, даже 900 франков.

В случае, если это дойдет до вас до отъезда из Нью-Йорка, надеюсь, вы сможете договориться с Джо или кем-то еще, чтобы я мог положить свои вещи в безопасное место на день или два, пока не смогу попытаться уладить дела с Harper’s. Я буду вынужден остаться на короткое время в Нью-Йорке — и мне очень понадобится комната, пока мои рукописи и фотографии не будут распределены, а моя корректура «Читы» не будет сделана. С нежными приветами всем,

Very truly yours,

Lafcadio Hearn.

P.S. Я возвращаюсь на «Барракуде».

Мои расспросы о маримбе и других инструментах не дали результата, кроме открытия, что наши негры играют на гитаре, флейте, флейте-пикколо, корнет-а-пистоне! Некоторые играют очень хорошо; все оркестры и группы цветные. Но цивилизованный инструмент убил местное производство аборигенных изделий. Единственная надежда была бы на маленькие острова или там, где еще существует рабство, как на Кубе. Есть одна или две африканские песни, которые все еще в ходу, но их поют под там-там —

Welleli, welleli,

hm, hm!

Papa mon ce papa mon

hm, hm!

Welleli, welleli,

hm, hm!

Maman mon ce maman mon

hm, hm!

Welleli, etc.

ЭЛИЗАБЕТ БИСЛЕНД. Джорджтаун, Демерара, июль 1887 г.

Дорогая мисс Бисленд, полагаю, у вас будет хоть крошечное любопытство узнать о моих впечатлениях здесь? Все они были приправлены тем чарующим ощущением, которое художники называют «сюрпризом». Эффект на меня был таким, что, думаю, Север всегда будет казаться мне оцепенелым — как онемевшая и бледная часть нашей планеты. Почти все эти острова вулканические; и это во многом объясняет зеленую и пурпурную симметрию их форм. Цвета из тех, что называют «невозможными»; и дни имеют такое лазурное расширение, такую огромную светимость, что кажется, будто над нами не наше небо, а небеса какого-то большего мира.

Это все, что я могу попытаться сказать об этом сейчас (в общем), не утомляя вас.

Представьте себе старый Новый Орлеан, ту милую причудливую его часть, молодой и идеализированный, как мог бы идеализировать его мастер-художник — сделанный полностью тропическим, с более узкими и яркими улицами, взбирающимися по склону вулканического пика к тропическому лесу или спускающимися террасами ступеней к морю; представьте наши креольские дворики, наполненные гигантскими манго и колонновидными пальмами (иногда сто футов в высоту); и все выкрашено в яркие цвета, и все в костюмах более чем восточной живописности; и изумления красоты полукровок; и грандиозный теплый ветер, окутывающий город в одно вечное ароматное объятие — представьте все это, и вы можете получить слабое представление о самом милом, самом странном, самом дорогом маленьком городе на Антильских островах: Сен-Пьер, Мартиника. Надеюсь, он будет моим местом жительства в течение следующих двух месяцев — и на последнюю часть моего жалкого маленького существования. Я люблю его, как если бы он был человеком.

Снаружи — странные маленькие французские острова со странными названиями — Мари-Галант — довольно старое название для острова — полное китерианских ассоциаций.

Мы покидаем эту очень фантастическую и нездоровую землю — ныне охваченную «золотой лихорадкой», как и другими болезнями — завтра. Затем будет Тринидад с его индусскими деревнями, которые стоит увидеть. Фотографии, купленные в Демераре и на Сент-Китсе, предвещают видения индийской грации, ради которых стоит рискнуть увидеть перпендикулярное солнце. Я сейчас единственный пассажир. Мой последний спутник — прекрасный человек с Северо-Запада — боюсь, оставит свои кости в буше. Из глубинки людей перевозят обратно на побережье умирать, но поток устремляется к золотым приискам. Мой шахтер думает, что выдержит: он копал африканское золото под более свирепым небом. Он был странным парнем. Не видел красоты в этих островах. «Нет, партнер — если хочешь увидеть пейзаж, посмотри на Скалистые горы: вот на что стоит посмотреть! Даже море боится тех гор — убежало от них: ты можешь увидеть четыре тысячи футов вверх, где море пыталось взобраться, прежде чем испугалось!»

Иногда обезьян на борту учат жизненному опыту, преимуществам цивилизации. Торпеды привязывают к их хвостам; петарды окружают их кругами треска и пламени. Также их иногда парализуют неожиданные ощущения электричества; они познакомились с гальванической батареей; их побуждали делать глупости, которые приводили к резким и незнакомым болям и ожогам. Их жизни — это изумления и затяжные спазмы ужаса.

Море ночью — это ужасное и великолепное зрелище. Оно выглядит адским, ахеронтским — черные валы, разбивающиеся в звездные брызги; бездна, полная движущихся огней, которые приходят и уходят.

Что ж, я не могу написать хорошее письмо сейчас; подождите, пока я вернусь на Мартинику. Я хотел, чтобы вы знали, что я не забыл свое обещание написать. Вы должны совершить поездку сюда когда-нибудь. Здесь не жарче, чем в Нью-Йорке, кроме как на солнце. Вы можете делать все, что хотите. У вас есть сила сделать это. У вас в кончиках пальцев больше мозгов, чем у некоторых, кому удалось заработать большую репутацию. Тот маленький разговор о Гранд-Айл в ту ночь был абсолютной поэмой — дал мне ощущение очарования этого места, такое же, как я чувствовал в первое прекрасное утро там. Вы не знаете, что можете сделать, если захотите.

Думаю, мне стоит сделать что-то с этим новым материалом, он такой богатый абсурдным цветом! Но я не чувствую энтузиазма сейчас. Энтузиазм был онемел от длинной серии бурных ощущений и неожиданных переживаний. У меня художественное несварение; собираюсь попытаться выспаться от этого в божественной, райской Мартинике. Там я напишу вам снова. Мой адрес будет: на имя американского консула. Но вы не должны писать, если у вас нет много времени; я только отдаю свои долги, а не пытаюсь заставить вас тратить бумагу, отвечая мне.

Полагаю, я начинаю писать абсурды: здесь так жарко, что дождевые облака формируются в голове.

Прощайте, верьте в меня как можно лучше.

Your friend,

Lafcadio Hearn.

ЭЛИЗАБЕТ БИСЛЕНД. Сен-Пьер, Мартиника, 1887 г.

Дорогая мисс Бисленд, я обосновался здесь по крайней мере на месяц; жаль, что не могу обосноваться здесь навсегда. Я люблю этот причудливый, капризный, удивительно раскрашенный маленький городок — все его взлеты и падения, виды на лазурную гавань и затеняющие вулканические холмы — все камни, которые шепчут под мириадами обнаженных ног этого фантастического населения. Мне приятно обнаружить, что моя привязанность к нему — не просто вдохновение: это место очаровало не одного практичного американца — убедило их оставить амбиции, споры, популярное уважение, друзей, общество — и поселиться здесь на остаток своих дней в восхитительной праздности и мечтательном довольстве.

В моем чемодане есть кое-что для вас: браслет девушки-кули. Он будет смотреться на вашей руке не так хорошо, как на ее, потому что его эффект зависит от фона темного цвета; и все эти неуклюжие индийские украшения сделаны нехудожественно. Они действительно сделаны в основном по экономическим причинам. Кули так носят свое богатство; я видел одну индусскую жену с украшениями на сумму около 900 долларов.

В маленькой деревне кули недалеко от Порт-оф-Спейн, Тринидад, я сидел и смотрел на грубо раскрашенных индийских богов, ожидая, пока серебряных дел мастер сядет перед своей нелепой маленькой наковальней. Все пальмовые тени, интенсивно черные, ползали снаружи, как тарантулы; это был светящийся день — ослепительно синий: свет большего солнца, казалось, наполнял мир — белое солнце — Сириус!

«Ра!» — крикнул кули-кузнец, когда я сказал ему, что хочу посмотреть на его украшения; и вошла его жена. Она была одета в индусское одеяние без длинных вуалей: белое платье, похожее на греческий хитон, или, скорее, на женскую сорочку — оставляющее руки и лодыжки обнаженными и перехваченное на талии. Я счел ее очень милой — стройной и изящной — идеального бронзового цвета: золотой цветок, прикрепленный к ноздре, не нарушал симметрии лица; необыкновенные глаза и зубы. Она протянула свои хорошенькие круглые руки для осмотра: на каждой было около десяти серебряных колец: два внешних были круглыми, внутренние восемь — плоскими. Рука была бесконечно красивее браслетов; я выбрал одно кольцо, и кузнец открыл и снял его железным инструментом и дал мне. У него был слабый мускусный запах: возможно, поэтому кузнец настоял на том, чтобы положить его в нелепо маленькую печь и очистить по индийскому обычаю.

Я хотел купить пару детских браслетов; поэтому они принесли ребенка — девочку, и поэтому (?) одетую. Маленькие дети другого пола не носят ничего, кроме серебряных кругов на руках и лодыжках. Иногда обычай распространяется; ибо маленькая жена, которая несла свою девочку в почтовое отделение, когда я был в Демераре, несла ее обнаженной на бедре самым примитивным образом.

У этого ребенка с Тринидада были нелепо большие глаза — выглядели сверхъестественно: глаза матери, увеличенные. Она подняла свои маленькие ручки, и я выбрал два кольца. Затем она заговорила со мной на... креольском патуа! Это коммерческий диалект бедных; и кули хорошо его усваивают.

Always truly,

Lafcadio Hearn.

Здесь есть пальмы высотой более 200 футов. Здесь есть рыбы всех цветов болотного заката.

ЭЛИЗАБЕТ БИСЛЕНД. Фор-де-Франс, Мартиника, июль 1887 г.

Дорогая мисс Бисленд, представьте себя превращенной в мрамор, всю белую — одетую по моде Директории — стоящую вечно на мраморном пьедестале, под огромным лазурным днем — окруженную кольцом высоких пальм, грациозных, как креольские женщины — и глядящую всегда, всегда, через летнее море, в сторону изумрудных Труа-Иле.

Это Жозефина! Думаю, она выглядит точно так же, как вы, «Мамзель Жозефина» — или Зефина, если хотите.

Я хочу рассказать вам маленькую историю о ней — просто маленький анекдот, который кто-то рассказал мне на улице, который я хочу развить в очерк на следующей неделе.

Это было после падения Второй империи — после того, как Франция почувствовала железную пяту Германии на своем горле.

Далеко в этой восхитительной маленькой Мартинике республиканская ярость дала о себе знать; огромная реакция прошла через океан, как магнитный ток. Так случилось, что через некоторое время мартиникские политики решили сделать то, что уже было сделано во Франции, — стереть воспоминания об Империи.

Там была Мамзель Зефина, par exemple!... Они накинули веревку на ее прекрасную белую шею. Они готовились уничтожить статую.

Тогда Кто-то позвонил в церковный колокол — (вам стоит увидеть эту сонную маленькую церковь: она заставляет вас дремать, как только вы входите в ее прохладную тень). Огромная толпа собралась на Саване.

Это была толпа женщин — в основном женщин, которые были рабынями — квартеронки, мулатки; домашняя прислуга, бонны, няни и экономки старых времен. (Вы не смогли бы составить никакого представления об этом цветном креольском элементе, не увидев его: его не существует в Новом Орлеане.) Они собрались, чтобы защитить Мамзель Зефину.

Когда республиканские чиновники пришли со своими рабочими на рассвете, Мамзель Зефина все еще смотрела в сторону Труа-Иле; она была бела, как всегда; ее чистое холодное страстное лицо было таким же прекрасным: она казалась совершенно безразличной к тому, что должно было произойти — она видела свой вечный жалобный сон.

Но она вполне могла позволить себе чувствовать безразличие! Вокруг нее, под кругом пальм, бурлило живое море — прилив сердитых желтых лиц, над которыми сверкали молнии тростниковых ножей, топоров, couteaux de boucher. «Ah! li vieu! — lâches! ca fa’ds! pott’ons! Vos pas cabab toucher li! Touché li — yon tête fois! — Osé toucher li. Capons Républicains! Osé toucher li!»

Мамзель Зефина все еще жалобно смотрела в сторону Труа-Иле. Она, должно быть, казалась этому желтому населению живой; ибо для каждого она олицетворяла какую-то молодую хозяйку, какого-то избалованного ребенка, какое-то воспоминание о старых колониальных днях. И вся любовь раба к хозяину — вся странная страстная бессмысленная привязанность слуги к креольской семье — была взбудоражена до шторма одной лишь мыслью о предложенном осквернении. Человек, который осмелился бы приложить злой палец к Жозефине в тот день, был бы разорван на части на публичной площади. Чиновники были напуганы и обескуражены: они дали слово, что статую не тронут.

Поэтому они убрали веревки; и они навалили цветы к белым ногам Мамзель Зефины; они украсили ее гирляндами; они обвили пурпурные жасмины тропиков вокруг ее прекрасной белой шеи.

И она все еще здесь — всегда в кругу пальм, всегда глядящая на Труа-Иле, всегда прекрасная и милая, как молодая креольская девушка — мечтательная, грациозная, любящая — с улыбкой, которая подобна какому-то слабому, сладкому воспоминанию о других днях.

Always,

Lafcadio Hearn.

ЭЛИЗАБЕТ БИСЛЕНД. Нью-Йорк, 1887 г.

Дорогая мисс Бисленд, спасибо за любезное письмецо. Я хотел бы увидеть вас и других друзей, но судьба запрещает. Расстояния слишком огромны; обязательства императивны; приготовления к предстоящему путешествию заставили мою голову кружиться. Ибо я возвращаюсь в тропики, дорогая мисс Бисленд, — вероятно, навсегда: я полагаю, что цивилизация больше не увидит меня, разве что как посетителя с очень большими интервалами. Я хотел бы писать вам иногда, моля лишь о том, чтобы мои письма никогда не показывали газетчикам. Вы скоро снова услышите обо мне. Я уезжаю в пятницу днем и не имею даже необходимого времени, чтобы сделать то, что должен сделать в плане простых мелких покупок, экипировки и т. д.

Прощайте, с наилучшими пожеланиями и чем-то большим, тоже.

Lafcadio Hearn.

Я совсем не видел Крейбила — был вне города, когда вернулся, и, кажется, не нашел времени после.

ЭЛИЗАБЕТ БИСЛЕНД. Нью-Йорк, 1887 г.

Ваше письмо дошло до меня как раз в то время, когда все, что казалось твердым, разрушалось, и субстанция стала Тенью. Оно сделало меня очень глупым — заставило меня плакать. Ваш упрек за тривиальную фразу в моем письме был очень красивым, а также очень заслуженным. Но я не думаю, что это вопрос воли. Необходимо подчиняться импульсам Неизвестного ради Искусства — или, скорее, вы должны подчиняться им. Очарование спаги невидимыми Силами было чисто физическим. Думаю, я прав, уезжая: возможно, я неправ, думая о том, чтобы сделать тропики домом. Вероятно, это будет то же самое снова: импульс и случай, принуждающие к еще одной перемене.

Экипаж — нет, нью-йоркский извозчик и кэб (никакой романтики или сентиментальности в них!) — ждет, чтобы отвезти меня к 49-му причалу, Ист-Ривер. Так что я должен закончить. Но я написал такое нелепое письмо, что не поставлю на нем ничьего имени.

ДЖОРДЖУ М. ГУЛДУ. Сен-Пьер, Мартиника, май 1888 г.

Дорогой Гулд, одно из ваших писем, кажется, почтовая карточка, много месяцев назад застало меня в Британской Гвиане, другое сегодня нашло меня здесь. Я покинул Н. О. в июне 1887 года и с тех пор путешествую, или, по крайней мере, пребываю в этих тропиках. Я тоже болел — у меня были некоторые проблемы с борьбой с влиянием климата, проблемы с попытками осуществить большие планы с нелепо малыми ресурсами; и я не смог воздать должное своим друзьям. Как вы могли подумать, что я мог обидеться? Только на днях в письме редактору «Harper’s» я ссылался на одну из ваших восхитительных теорий цвета.

Похвалу от вас я ценю очень высоко. Поскольку произвести впечатление на такой ум, как ваш, для меня означает большую гордость и удовольствие. Я рад, что «Чита» вам понравилась.

Я написал ряд очерков о Вест-Индии — некоторые из которых могут появиться через несколько месяцев, другие позже. У меня была надежда создать уникальную книгу об этих странных Гесперидах с их необычайно смешанными расами; но я не знаю, смогу ли я осуществить этот проект.

Климат антагонистичен работе. Это онемевающая сила, делающая концентрированную мысль почти невозможной. Теперь я могу понять, почему тропики произвели так мало литературы.

Мы находимся на карантине и изолированы в настоящее время из-за долгой эпидемии оспы, которая среди этих популяций означает нечто столь же фатальное, как восточная чума. Белые освобождены. Но болезнь, хотя и идет на спад, все еще преобладает до такой степени, что сомнительно, когда я смогу выбраться отсюда.

Я хотел бы услышать от вас, когда у вас будет время. Я временно обосновался здесь, и все идет достаточно хорошо сейчас, так что я могу писать регулярно.

With best affection,

Lafcadio Hearn.

ДЖОРДЖУ М. ГУЛДУ. Гранд-Анс, Мартиника, июнь 1888 г.

Дорогой доктор Гулд, я пишу вам из безвестной, красивой вест-индской деревни, редко посещаемой путешественниками. Высокие пальмы и грандиозное ревущее море, синее, как лазурит, несмотря на свое движение.

Я, безусловно, был даже более рад получить известие от вас, чем вы могли быть при получении моего письма; ибо в дополнение к интеллектуальному и сочувственному удовольствию от такой переписки, относительная редкость дружеских посланий, повышая их ценность, придает им определенный магнетизм, который трудно описать — ощущение, возможно, того Севера и той северной бодрости ума, которая сделала мир таким, какой он есть, и того чистого острого воздуха, полного Непознаваемого Нечто, которое создало Северную Мысль.

У меня теперь редко есть шанс читать или говорить по-английски; и английские фразы, которые раньше казались абсолютно естественными, уже начинают выглядеть для меня несколько странно. Если бы я продолжал жить здесь еще несколько лет, я почти уверен, что мне было бы трудно писать по-английски. Ресурсы интеллектуальной жизни здесь отсутствуют — нет библиотек, нет книг ни на каком языке; ум, привыкший к дисциплине, становится похож на сад, давно не возделываемый, в котором редкие цветы возвращаются к своим примитивным диким формам или заглушаются буйными, жесткими зарослями, которые следует вырвать и выбросить. Природа не позволяет вам думать здесь, или серьезно учиться, или усердно работать: восстаньте против нее, и одним тонким прикосновением лихорадки она оставляет вас беспомощными и бездумными на месяцы.

Но она настолько прекрасна, тем не менее, что вы любите ее все больше и больше с каждым днем — что вы постепенно перестаете желать делать что-либо вопреки ее местным законам и обычаям. Медленно вы начинаете терять всякую привязанность к великой Северной няньке, которая учила вас думать, работать, стремиться. Затем, через некоторое время, эта обнаженная, теплая, дикая, влюбчивая Южная Природа преуспевает в убеждении вас, что труд, усилия и цель — глупые вещи — что жизнь очень сладка без них; и вы действительно обнаруживаете, что готовы признать, что стремления и вдохновения, рожденные борьбой за жизнь на Севере, — все безумие, что они потратили годы, которые могли бы быть восхитительно проспаны в земле, где воздух всегда теплый, море всегда цвета сапфира, леса вечно зеленые, как оперение зеленого попугая.

Должен признаться, у меня был подобный опыт. Мне кажется невозможным смириться с тем, чтобы снова жить в большом городе и в холодном климате. Конечно, мне придется на какое-то время вернуться в Штаты — вероятно, на короткий срок, — но я не думаю, что когда-нибудь там осяду. Я склонен уставать от мест — или, по крайней мере, от неприятных фактов, которые в той или иной степени присущи всем местам и становятся тем более заметными и невыносимыми, чем дольше в них находишься. Поэтому в конечном итоге я обязательно куда-нибудь уеду. Вы можете понять, как человек устает от самих камней города — от запахов, цветов, очертаний теней и оттенка неба; и как мелкие раздражители становятся колоссальными и подавляющими из-за многолетнего повторения; но, возможно, вы не поймете, что можно по-настоящему устать от целого уклада жизни, от цивилизации, даже имея весьма ограниченный опыт. Именно таково мое нынешнее чувство — невыразимая усталость от агрессивных характеристик существования в высокоорганизованном обществе. Чем выше социальное развитие, тем острее борьба. Особенно сильно это ощущается в Америке — в нервных центрах мировой активности. Мне представляется, что в тропиках, где само по себе выживание требует таких усилий, у человека не остается сил на то, чтобы пытаться расширять свою индивидуальность за счет другой. Я ясно осознаю, что человеку, влюбленному в тропики, остается только одно из двух: либо оставить интеллектуальную работу, либо победить очарование природы. Что именно я сделаю, будет зависеть от необходимости. Я бы остался в этой зоне, если бы мог поддерживать здесь определенное положение, а для этого нужны средства. Я могу зарабатывать только писательством, и все же, если я останусь еще на несколько лет, я (возможно?) стану неспособен писать. Поэтому, если я хочу жить в тропиках, как мне того хотелось бы, я должен заработать на это в кратчайшие сроки.

Я полностью оставил журналистику после отъезда из Нового Орлеана. В июле и августе прошлого года я отправился в Демерару и посетил Малые Антильские острова, через три месяца вернулся в Нью-Йорк с рукописью, продал ее, почувствовал себя очень несчастным при мысли о том, чтобы остаться в Нью-Йорке, где у меня были хорошие предложения, и внезапно решил вернуться в тропики на том же самом пароходе, который меня привез. У меня не было заказов, и я решил положиться на работу с журналами. Пока что мне удается едва сводить концы с концами; климат притупляет умственную жизнь, и вдохновение, на которое я надеялся, не приходит. Реальное — превосходящее воображение — подавляет идеальное, скрывая его из виду и лишая слуха. Мир здесь молод, он не стар, мудр и сед, как на Севере, и не стоит искать в нем Святого Духа. Я подозреваю, что материал, предоставляемый тропиками, можно использовать только в северной атмосфере. Мы поговорим об этом вместе, ибо я непременно как-нибудь навещу вас в Филадельфии.

На вашем месте я бы не раздумывал и начал свой magnum opus; единственное время для колебаний — это когда работа уже полностью завершена, перед тем как отдать ее в печать. Тогда, возможно, стоит с пользой поразмышлять о том, что можно приобрести или потерять, ожидая получения новых знаний благодаря дальнейшему развитию науки. Но истинный путь к созданию долговечного произведения — начать его как долг, вообще не думая о себе, а только о предмете, который вы любите все больше, чем дольше его лелеете, и который с годами терпеливого труда обретает форму, цвет и красоту.

Я ужасно невежествен в научных вопросах, но иногда поддержка дилетанта способствует успеху прелата.

Теперь отвечу на ваш вопрос о «Чите». «Чита» была основана на факте спасения ребенка после катастрофы на Лост-Айленде местными луизианскими рыбаками, которые ее и воспитали. Спустя годы креольский охотник узнал ее и сообщил о ее местонахождении родственникам. Те, будучи богатыми людьми, решили воспитать ее так, как воспитывают юных леди на Юге, и отправили в монастырь. Но она привыкла к свободной и здоровой жизни на побережье и не смогла вынести монастыря; она сбежала, вышла замуж за рыбака и живет где-то там до сих пор, будучи матерью множества детей.

Что касается моей работы, могу сказать лишь следующее: скоро, в течение четырех-пяти месяцев, в Harper’s Monthly выйдут две иллюстрированные статьи о моей поездке на Вест-Индию. За ними последуют краткие вест-индские очерки. Другие очерки, не подходящие для журнала, составят том, который будет опубликован позже. Я не веду переписку и не пишу ни для каких газет, и я всегда буду заранее сообщать вам, где будет опубликовано что-либо написанное мной.

Вы знаете, чего стоит нервное напряжение при определенной творческой работе, и я не думаю, что смогу заниматься ею здесь. В таком климате не остается жизненной энергии. Я не могу читать здесь Спенсера — в отчаянии бросил второй том «Биологии». Но я не пропустил замечательную страницу об эволюции глаза, волос, рогов улитки и т. д. Я хочу видеть все, что вы пишете и что я могу понять при моих ограниченных знаниях научных терминов и фактов. И когда будете писать снова, расскажите мне, что вы говорили о Лоти в письме, которое я так и не получил. Вы читали его «Роман спаги»? Я думал, вам понравится. Если нет, дайте знать почему, потому что Лоти оказал на меня большое литературное влияние, и я хочу знать как о его достоинствах, так и о недостатках. С любовью к вам,

Lafcadio Hearn.

ДЖОРДЖУ М. ГУЛДУ Сен-Пьер, Мартиника, август 1888 г.

Дорогой Гулд, большое спасибо за quid! — удивительный quid. Я ждал возможности прислать вам quo, который мне нравится не так сильно, как тот, что был сделан в Новом Орлеане, копии которого у меня под рукой нет. Но прежде чем рассказывать вам что-либо о quo, я должен отругать вас за ваш поразительный обман. Я представлял вас гораздо моложе себя — хотя и прекрасно осознавал, что встретил интеллект гораздо более зрелый и проницательный, чем мой собственный, и с большим жизненным опытом: это, однако, меня не удивило, ибо все качества, которыми я обладаю, лежат лишь в том одном направлении, которое вам понравилось и завоевало вашу дружбу; более того, я встречал нескольких людей гораздо моложе меня, которые были моими интеллектуальными превосходствами во всех отношениях. Но внезапно вы предстаете передо мной с таким откровением своей личности, что я начинаю вас побаиваться. Я вижу, что ваш envergure гораздо шире, чем я предполагал: я имею в виду, конечно, размах умственных крыльев; а ваши советы и предложения, демонстрируя вашу способность многому меня научить в моей области, напоминают лишь советы старых опытных мастеров литературного наставничества. Это в точности советы Олдена, среди немногих других.

Теперь о quo. Мой рост около пяти футов трех дюймов, вес в добром здравии около 137 фунтов; лихорадка сгоняла меня до 126. Никакой чахотки — 36¾ дюйма в обхвате груди на голое тело. Родился в июне (27-го), 1850 года, в Санта-Мавре (античная Левкада), от матери-гречанки. Мой отец, доктор Чарльз Буш Хирн, проведший большую часть жизни в Индии, был старшим хирургом 76-го британского полка (ныне в составе Вест-Ридингского батальона). Ничего не знаю о своей матери, жива она или мертва; в последний раз о ней слышали (она вышла замуж повторно) в Смирне около 1858–1859 годов. Отец умер по возвращении из Индии. В истории брака моего отца была странная романтическая история. Впрочем, она не того рода, чтобы заинтересовать вас в письме. Я очень близорук, потерял один глаз, что меня значительно обезображивает; а близорукость всегда мешала мне удовлетворять естественный penchant к физическим упражнениям. Я хороший пловец; вот и все.