«Человек на самом дне: Записки о жизни бедняков в Европе»

В одном месте вдоль дороги мы остановились на несколько минут у придорожного трактира. Это было бревенчатое строение с одной большой, длинной, низкой, пустынной комнатой, в углу которой была стойка, за которой председательствовала женщина с кислым лицом. Двое или трое мужчин слонялись по скамейкам в разных частях комнаты, но здесь опять же работу делала женщина.

Каждую милю или две, казалось мне, мы встречали телегу, нагруженную доверху большими выпуклыми мешками размером с матрас. В каждом случае этими телегами управлял маленький еврей с проницательным лицом. Эти телеги, как я узнал, приехали тем утром из России, и груз, который они везли, был гусиным пухом.

Чуть дальше мы догнали пешехода, который направлялся к границе большими шагами. Он оказался евреем, высокой, прямой фигурой, с обычной круглой плоской шляпой и длинным черным сюртуком, которые отличают польского еврея. Наш кучер сообщил нам, однако, что он русский еврей, и указал на отсутствие пейсов как на признак этого факта. Хотя этот человек имел внешний вид, манеры и одежду евреев, которых я видел в Кракове, было что-то в энергичной и прямой осанке, что поразило меня до такой степени, что я предложил остановиться и поговорить с ним. Поскольку мы уже были недалеко от границы, и он был явно из России, я предложил доктору Парку показать ему наши паспорта и спросить его, пустят ли нас в Россию.

Он резко остановился, когда мы заговорили с ним, и повернул на нас свои черные, пронзительные глаза. Не говоря ни слова, он взял паспорта, быстро просмотрел их, постучал по ним тыльной стороной ладони и вернул их нам.

«Это не паспорт», — сказал он, а затем добавил: «на нем должна быть виза вашего консула».

Сказав это, он резко повернулся, не дожидаясь дальнейшего разговора, и зашагал дальше. Мы вскоре догнали и обогнали его, но он не поднял глаз. Чуть позже мы остановились на границе. Я огляделся, чтобы увидеть, что стало с нашим странствующим евреем, но он исчез. Возможно, он остановился в гостинице, а возможно, у него был свой способ пересечения границы.

Я вспомнил эту странную фигуру несколько месяцев спустя, когда заметил в одной из лондонских газет телеграмму из Вены о том, что в Кракове было арестовано около тридцати человек, подозреваемых в том, что они являются главарями «в том, что считается широко распространенной революционной организацией русских беженцев». В сообщении добавлялось, что «целая телега винтовок Манлихера, пистолетов Браунинга и динамитных гранат, вместе с большим количеством компрометирующих документов и планов военных объектов, была изъята в результате обысков полицией в домах арестованных мужчин».

Я часто видел подобные сообщения в газетах и раньше, но теперь они приобрели для меня новое значение, когда я посетил пограничную страну, где эта торговля с тем, что называли «подпольной» или «революционной» Россией, была частью повседневного опыта людей. Все это напомнило мне истории, которые я слышал, когда был мальчиком, из уст моей матери об американской подземной железной дороге и приключениях беглых рабов в их попытках пересечь границу между свободными и рабовладельческими штатами. Это напомнило мне также о более диких и отчаянных битвах, о которых мы привыкли слышать шепотом во времена рабства, когда рабы стремились обрести свободу путем восстания. Это было время, когда в южных штатах, независимо от того, насколько хорошими были отношения между отдельным хозяином и его рабами, каждая раса жила в постоянном страхе перед другой. Именно в этом состоянии, насколько я могу судить, живет сегодня большая часть людей в России, ибо это фатально верно, что ни одно сообщество не может жить без страха, в котором одна часть людей стремится управлять другой частью через террор.

Австрийская и российская граница в Баранях, деревне, в которую мы теперь прибыли, не впечатляет. Проволочный забор и ворота, подобные тем, что иногда используются для охраны железнодорожного переезда, — это все, что отделяет одну страну от другой. С одной стороны этих ворот я заметил маленькую будку часового, отмеченную широкими полосами австрийских цветов, а на другом конце ворот была похожая маленькая будка, отмеченная широкими полосами российских цветов. На австрийской стороне было большое здание для использования таможенными чиновниками. На российской стороне было похожее здание с добавлением большого двора. В этом дворе было около двадцати русских солдат, праздно стоящих вокруг, с оседланными и взнузданными лошадьми. Причина присутствия солдат на российской стороне границы была связана с тем, что дело таможенных чиновников — не просто собирать пошлины на торговлю, которая пересекает границу в этом пункте, но и предотвращать любой въезд или выезд из страны. Поскольку Россия налагает почти запретительный налог на эмиграцию, большинство российских эмигрантов тайно переправляются через границу.

В то же время необходимо тщательно охранять границу, чтобы, как я уже говорил, предотвратить ввоз книг и бомб — двух элементов западной цивилизации, которых Россия, по-видимому, боится больше всего.

Оставив наш дрожки на австрийской стороне границы, доктор Парк и я обратились к страже на пропускном пункте между двумя странами. Крупный добродушный российский чиновник ухмыльнулся, но покачал головой, давая понять, что нас не пропустят. Наш кучер заговорил с ним по-польски, но тот либо не понял, либо сделал вид, что не понимает. Затем мы нашли человека, который говорил по-русски и по-немецки, и через него объяснили, что просто хотим посетить город и иметь возможность сказать, что хотя бы прикоснулись к русской земле. После этого мужчина разрешил нам подойти к таможне и изложить свою просьбу там. У таможни мы постарались выглядеть как можно более безобидно, и с помощью переводчика, которого взяли с собой, я объяснил, чего мы хотим.

На таможне все были вежливы, добродушны и, по-видимому, интересовались нами не меньше, чем мы ими. Однако мне сказали, что придется подождать прибытия некоего более высокого и важного лица. Через полчаса это важное лицо появилось. Он внимательно осмотрел нас, выслушал объяснения своих подчиненных, а затем, добродушно улыбнувшись, дал нам разрешение осмотреть деревню. С этим любезным разрешением мы отправились в путь.

Первое, что я заметил, — это то, что гладкая твердая дорога, по которой мы ехали из Кракова до границы, внезапно обрывалась на российской стороне. Дорога через деревню была полна выбоин и грязи, а печальные, перепачканные грязью упряжки, стоявшие у ворот в ожидании перехода границы, слишком наглядно демонстрировали трудности передвижения по стране, через которую они прошли. В Европе я усвоил, что дороги — довольно хороший показатель характера правительств, которые их содержат, поэтому с самого начала было нетрудно заметить, что русские — очень плохие хозяева, по крайней мере, по сравнению со своими австрийскими соседями. Очевидно, это было связано не с нехваткой людей и чиновников для выполнения работы. Считая гражданских чиновников и солдат, я полагаю, что в этой маленькой приграничной деревне их было от двадцати до тридцати человек, а может и больше, чтобы собирать пошлину с мелкого движения, пересекавшего этот пункт. Однако они были лишь частью огромной армии чиновников и солдат, которую Российская империя содержит вдоль своей западной границы от Балтийского до Черного моря, чтобы нести стражу между востоком и западом; чтобы останавливать, проверять и облагать налогом не только обычное движение, но и обмен мнениями и идеями.

Я не мог не думать о том, насколько выгоднее было бы, если бы эти солдаты, клерки, чиновники и огромная армия пограничников, к которой они принадлежали, были заняты, например, строительством дорог, а не поддержанием заборов; облегчением торговли, открытием пути к цивилизации, а не ее преграждением.

Действительно, уже не казалось странным, что при всех огромных ресурсах, которыми обладает Россия, народные массы добились столь малого прогресса, когда я подумал о том, какая значительная часть населения не имела иной задачи, кроме как держать людей в узде, препятствуя, а не вдохновляя и направляя усилия масс к подъему.

Я не успел далеко отойти во время нашей прогулки по деревне, как обнаружил, что поляк, который так любезно вызвался нам помочь, был человеком более чем незаурядного ума. Он повидал мир, и я нашел его довольно сплетнические комментарии о характере разных людей, которых мы встречали, и о привычках жителей деревни в целом не только занимательными, но и поучительными. У него, например, было откровенное презрение к тому, что он называл глупостью чиновников по обе стороны границы, и было ясно, что он не питает любви к солдатам и правительству. В какой-то момент, когда мы свернули на боковую улицу, он сказал: «Вон там жандарм. Он точно такой же, как одна из тех глупых, верных сторожевых собак, которые ощетиниваются и лают на каждого прохожего. Сейчас увидите. Он прибежит, тяжело дыша, чтобы остановить вас и повернуть назад».

«Что нам делать, когда мы его встретим?» — спросил я.

«О, ничего не поделаешь, кроме как вернуться, если он так скажет, но вам, возможно, будет интересно понаблюдать за тем, как он себя ведет».

Вскоре мы заметили солдата, поспешно перелезающего через соседний забор, и через несколько минут он догнал нас с лицом, искаженным выражением встревоженного удивления.

«Это тот самый жандарм, о котором я вам говорил», — тихо сказал наш гид и продолжил говорить об этом человеке так, словно его здесь не было.

Поскольку мы сами не могли разговаривать с этим солдатом, а он в любом случае не выглядел многообещающе, мы неспешно побрели назад, пока наш гид пускался в длинные объяснения того, кто мы и что мы. Полагаю, он должен был изрядно приукрасить свой рассказ, потому что я заметил, как солдат время от времени поглядывал на нас, его глаза становились все больше и больше, а рот открывался все шире, пока он не уставился на нас с глупым, благоговейным ужасом. Наконец переводчик объявил, что жандарм пришел к выводу, что мы можем идти по дороге так далеко, как захотим, только он будет обязан сопровождать нас, чтобы мы никоим образом не нарушили общественный порядок.

Под руководством нашего самозваного гида мы посетили пыльный, затхлый маленький бар, который, казалось, был центром той жизни, что существовала в деревне. Мы обнаружили нескольких деревенских парней, развалившихся на скамейках, и обычную сварливую, остролицую, переутомленную женщину, которая ворчливо оставила свою работу по дому, чтобы спросить, чего мы хотим.

Содержимое бара состояло из рядов маленьких бутылочек с ликерами разных цветов, перемежавшихся пачками сигарет, все из которых были произведены и продавались под надзором правительства. Я купил одну из этих маленьких бутылочек водки, как ее называют, потому что хотел посмотреть, что правительство дает пить крестьянам. Это была белая, бесцветная жидкость, похожая на сырой спирт, и, как я позже узнал, по большей части, если не полностью, являлась тем, что химики называют «метилированным спиртом» или древесным спиртом.

Мы посетили один из маленьких крестьянских домов в окрестностях таможни. Это была низкая бревенчатая хижина с прудом для уток перед дверью и загоном для коров, расположенным под прямым углом к дому. Там было две комнаты: спальня и кухня. На кухне с земляным полом три, четыре или пять членов семьи сидели на табуретках, собравшись вокруг большой миски, в которую каждый макал свою ложку. Спальня была аккуратной маленькой комнатой с высокой кроватью, богато украшенным комодом и была наполнена любопытными предметами деревенского искусства, включая, среди прочего, несколько религиозных картин и образов.

Хотя все в этом доме было очень простым и примитивным, в нем чувствовалась атмосфера самоуважительной бережливости и опрятности, которая показывала, что семья, живущая здесь, была относительно зажиточной и благополучной.

Не менее интересными для меня, чем дома, которые мы посетили, были истории, которые рассказывал нам наш гид о людях, живших в них. Я вспоминаю, среди прочих, историю молодой вдовы, которая служила клерком на таможне и жила в одной комнате в углу крестьянской избы, о которой я только что упоминал. Она была женщиной из высших слоев, как, казалось, указывали ее предприимчивые манеры и умное лицо; одна из мелкого дворянства, вышедшая замуж за русского чиновника, осужденного за ту или иную провинность служить на этом захолустном посту. Он умер здесь, оставив ребенка с рахитом и без средств к существованию.

В другой раз наш гид указал нам на более внушительное здание, чем другие, которые мы видели, хотя оно было построено в том же деревенском стиле, что и небольшие крестьянские избы вокруг него. Этот дом, по-видимому, когда-то принадлежал одному из дворян, но теперь им владел крестьянин. Этот крестьянин, как я понял, когда-то был крепостным и служил конюхом в богатой семье. От этой семьи он унаследовал, в награду за долгую и верную службу, значительную сумму денег, на которую купил это место и обосновался, в небольшом масштабе, в качестве землевладельца.

Я получил, как мне кажется, более близкое представление о крестьянской жизни в Польше, чем в любой другой части Европы, которую я посетил. По этой причине, а также потому, что я надеялся, что эти кажущиеся тривиальными вопросы, возможно, окажутся столь же интересными и наводящими на размышления для других, как и для меня, я подробно изложил в этой и предыдущих главах впечатления, которые я там собрал.

В маленькой деревне Бараны, в Российской Польше, я достиг точки, наиболее удаленной, если не по расстоянию, то по своим институтам и цивилизации, от Америки; но, стоя на небольшом возвышении на краю деревни и глядя на холмистый пейзаж, я чувствовал, что нахожусь лишь у входа в мир, в котором, при многих внешних изменениях и различиях в обстоятельствах, была во многом та же жизнь, которую я знал и которой жил среди фермеров-негров в Алабаме. Я также верил, что найду в этой жизни русских крестьян многое, что будет поучительным и полезным для масс моего собственного народа.

До завершения своих европейских впечатлений я соприкоснулся не только с австрийскими, но и с российскими и германскими польскими провинциями, но мне хотелось бы зайти дальше, в Варшаву и Познань, и глубже заглянуть в жизнь и узнать больше о замечательной борьбе, которую польский народ, особенно в этих двух последних провинциях, ведет за сохранение польской национальности и улучшение условий жизни польского народа.

В этой связи, завершая то, что я хочу сказать о своих наблюдениях в Польше, я хочу отметить один своеобразный и, как мне кажется, показательный факт: из трех частей польской нации — германской, российской и австрийской — есть две, в которых, согласно информации, которую я смог получить, народ угнетен, и одна, в которой они, кажется, если не сказать больше, являются угнетателями. В Российской Польше и в Германской Польше поляки ведут отчаянную борьбу за сохранение своего национального существования, но в этих двух странах поляки процветают. Российская Польша в последние годы стала одним из крупнейших производственных центров Европы, а массы польского народа стали процветающими гражданами и рабочими. В Германской Польше польские крестьяне за последние сорок лет стали зажиточным фермерским классом. Крупные поместья, которые ранее находились в руках польского дворянства, были в значительной степени разделены и проданы быстро растущему классу мелких землевладельцев. Другими словами, то, что изначально было политическим движением в этих двух странах за возрождение и восстановление королевства Польского, стало решительной попыткой поднять уровень жизни масс польского народа.

В Австрийской Польше, напротив, где австрийское правительство, возможно, чтобы держать политические устремления русинов под контролем, предоставило им свободу действий в управлении провинцией, они имеют значительно большую свободу, но добились меньшего прогресса.

Я излагаю этот факт прямо, как он был представлен мне, без каких-либо попыток объяснения. Многие различные факторы, несомненно, объединились, чтобы создать этот кажущийся парадокс. Я лишь добавлю следующее наблюдение: там, где поляки продвигаются вперед, прогресс начался снизу, среди крестьян; там, где они остались на месте, польское дворянство все еще правит, а массы народа еще не были вынуждены в значительной степени вступить в борьбу за национальное существование. Дворяне довольствуются возможностью играть в политику, в чем-то вроде старого традиционного способа, и не осознали необходимости развития ресурсов, которые существуют в массах народа. С другой стороны, угнетение еще не пробудило крестьян, как это произошло, в частности, в Германии, к объединенным усилиям помочь самим себе.

Я упоминаю этот факт не только потому, что он интересен, но и потому, что я убежден, что любой, кто изучает движения и прогресс негров в Америке, найдет много интересного для сравнения в нынешней ситуации польского народа и американских негров. Мое собственное наблюдение убедило меня, например, что в тех штатах, где лидеров негров поощряли обращать свое внимание на политику, массы народа не добились такого же прогресса, как в тех штатах, где лидеры, из-за расовых предрассудков или по другим причинам, были вынуждены искать свое спасение в просвещении и созидании, в моральном и материальном направлениях, более низших членов своего собственного народа.

Я не хочу проводить сравнения, но думаю, что могу с уверенностью сказать, в качестве иллюстрации, что ни в одной другой части Соединенных Штатов массы негров не были более полно лишены политических привилегий, чем в штате Миссисипи, и все же в то же время едва ли найдется какая-либо часть страны, в которой массы народа построили бы больше школ и церквей, или где они получили бы более прочную опору на земле и в промышленности штата.

Обращая внимание на этот факт, я не намерен предлагать оправдание для лишения кого-либо из членов моей расы каких-либо привилегий, на которые закон дает им право. Я просто хочу подчеркнуть тот факт, что для них есть надежда в других и более фундаментальных направлениях, чем обычная партийная политика. Особенно я хочу подчеркнуть один факт — а именно, что для негров, как и для других народов, которые борются за то, чтобы встать на ноги, успех приходит к тем, кто учится использовать свои недостатки и превращать свои трудности в свои возможности. Это то, что поляки в Германии, в большей степени, чем любые другие угнетенные национальности в Европе, по-видимому, сделали.

ГЛАВА XVI ЖЕНЩИНЫ, КОТОРЫЕ РАБОТАЮТ В ЕВРОПЕ

Несколько раз во время моего пребывания в Лондоне я наблюдал, как на углу в одной из самых людных частей города стоит молодая женщина и продает газеты. В Лондоне много женщин, молодых и старых, которые продают газеты, но любой мог с первого взгляда увидеть, что эта девушка была другой. В ее голосе и манере было что-то, что поразило меня, потому что это казалось одновременно робким, заискивающим и немного дерзким, если это не слишком сильное слово. Эта молодая женщина была, как я вскоре узнал, суфражисткой, и она продавала газеты — «Голоса женщинам».

Это была моя первая встреча с женщинами-бунтовщицами Англии. Однако день или два спустя мне довелось столкнуться с несколькими из этих суфражисток-газетчиц. Одна из них в живой и забавной манере рассказывала историю о событиях этого утра. Я едва мог не слышать, что она говорила, и вскоре очень заинтересовался разговором. На самом деле, я вскоре обнаружил, что настолько увлечен яркими и остроумными рассказами этих молодых женщин об их приключениях, что вскоре начал проникаться духом их крестового похода и впервые в жизни осознал, какой славной и захватывающей вещью было быть суфражисткой, и, должен добавить, сколько удовольствия эти молодые женщины получали от этого.

Мне не приходило в голову, когда я отправлялся из Америки, чтобы познакомиться с человеком на самом дне, что я буду каким-либо образом связан с женским вопросом. Однако я пробыл в Лондоне не более нескольких дней, прежде чем обнаружил, что женщина, находящаяся на дне лондонской жизни, так же интересна, как и мужчина на том же уровне жизни, и, возможно, является более достойным объектом изучения и наблюдения.

В некотором смысле все, что я видел относительно положения женщины на дне, связывалось в моем сознании с агитацией, которая идет по поводу женщины наверху.

За исключением Англии, женское движение, насколько я смог узнать, не проникло в какой-либо степени в низшие слои жизни, и это поражает меня как один из интересных фактов об этом движении. Это показывает, в какой степени интересы, надежды и амбиции современной жизни вошли или, скорее, не вошли в жизнь людей на дне и не стали силой в ней.

Так получилось, что мой интерес ко всему, что я видел у работающих женщин в Европе, был окрашен мыслью о том, что произойдет, когда нынешняя агитация за эмансипацию и более широкую свободу женщин в целом достигнет и повлияет на женщин на самом дне.

В моем путешествии по Европе я интересовался в каждой из разных стран, которые посетил, определенными и характерными вещами. В Лондоне, например, мое внимание привлекли некоторые разрушительные последствия высокоорганизованной и сложной городской жизни, а также методы, которые правительство и организованная филантропия использовали для их исправления. В других местах меня интересовало главным образом положение сельскохозяйственного населения. Однако во всех своих наблюдениях и исследованиях я обнаружил, что факты, которые я узнал о положении женщин, имели тенденцию выделяться и приобретать особое значение в моем сознании. Именно по этой причине я предлагаю дать, насколько я могу, связный отчет о них в этом месте.

Что особенно поразило меня в Лондоне, так это масштаб и последствия привычки к пьянству среди женщин низших классов. До того, как я поехал в Лондон, я не верю, что видел более одного или двух раз в жизни женщин, стоящих бок о бок с мужчинами, чтобы выпить в общественном баре. Одной из первых вещей, которую я заметил в Лондоне, было количество пьяных, праздношатающихся женщин, которых проходишь на улицах бедных кварталов. Не раз я натыкался на этих пьяных и одурманенных существ с красными, пятнистыми лицами, которые говорили о годах постоянного излишества — оборванных, грязных и неопрятных в своей одежде — пьяно прислонившихся к внешней стороне джин-паба или мирно спящих на тротуаре переулка.

В некоторых частях Лондона бар, по-видимому, является общим местом встреч мужчин и женщин. Там по вечерам соседи собираются и сплетничают, попивая свое черное, горькое пиво. По закону родителям запрещено брать детей в бары, но я часто наблюдал женщин, стоящих у дверей пивной с младенцами на руках, неспешно болтающих, пока они потягивали пиво. В таких случаях они часто дают детям допивать остатки из своих стаканов.

В Америке мы обычно думаем о баре как о своего рода мужском клубе, и если женщины вообще заходят в такое место, их впускают тайком через «семейный вход». Среди бедных классов в Англии бар — это такой же женский клуб, как и мужской. Свет, тепло и свободные и дружеские сплетни в этих местах делают их привлекательными, и я могу понять, что люди в этих густонаселенных кварталах города, многие из которых живут в одной или двух тесных маленьких комнатах, должны тянуться к этим местам из желания получить немного человеческого комфорта и социального общения.

В этом отношении бары в бедных частях Лондона похожи на пивные залы, которые встречаешь на континенте. Однако есть разница — влияние алкоголя на людей в Англии кажется более разрушительным, чем в случае с людьми на континенте. Это не потому, что английский народ в целом потребляет больше спиртных напитков, чем люди в других местах, потому что статистика показывает, что Дания лидирует в остальной Европе по количеству спиртных напитков, так же как Бельгия лидирует по количеству пива, потребляемого на душу населения. Одна из проблем, по-видимому, заключается в том, что при английской промышленной системе люди идут на больший риск, они подвергаются большему стрессу и напряжению, и это приводит к нарушениям и чрезмерному пьянству.

Когда я был в Вене, я отправился в одно воскресное воскресенье в Пратер, большой общественный парк, который кажется своего рода сочетанием Центрального парка в Нью-Йорке и Кони-Айленда. В этом парке можно увидеть все типы австрийской жизни, от самых высоких до самых низких. Воскресенье, однако, кажется днем простых людей, и в тот вечер, когда я посетил это место, там, помимо обычных рабочих людей города, были сотни, возможно, тысячи крестьян из деревни. Это были в основном молодые мужчины и женщины, которые, очевидно, приехали в город на воскресный праздник. Рядом со строгой, современной одеждой городских толп эти крестьянки с их высокими сапогами, ярко окрашенными платками на головах и широкими, развевающимися, объемными юбками (чем-то похожими на юбки цирковой наездницы, только немного длиннее и не такими прозрачными) выглядели странно и живописно.

Тем временем звучала громкая музыка определенного рода; а множество дешевых шоу, фигляров, мюзик-холлов, театров, каруселей и танцевальных павильонов придавали месту вид грандиозной ярмарки. Не думаю, что я когда-либо видел где-либо, кроме пикника или барбекю среди негров в южных штатах, людей, которые отдавались бы так откровенно и с таким полным рвением этому простому, физическому виду удовольствия. Повсюду ели, пили и танцевали, но, тем не менее, я не видел беспорядка; очень немногие люди, казалось, страдали от пьянства, и ни в одном случае я не видел людей, которые демонстрировали бы в беспорядке своей одежды или в пятнистом виде своих лиц последствия постоянных излишеств, таких, какие видишь во многих частях Лондона. Люди были, по большей части, опрятно и чисто одеты; каждый класс людей, казалось, имел свое место для развлечений и свой кодекс манер, и каждый, казалось, легко и естественно оставался в рамках ограничений, предписанных обычаем.

Я не хочу сказать, что одобряю такой способ проведения субботы. Я просто хочу указать на тот факт, который заметили другие, что влияние привычки к пьянству кажется совершенно иным в Англии, чем в странах на континенте.

У меня была возможность наблюдать пагубные последствия привычки к пьянству на английских женщинах низших классов, когда я посетил некоторые полицейские суды в бедных частях Лондона. Когда я заметил газетному знакомому в Лондоне, что хочу увидеть как можно больше, пока я в городе, жизни бедных людей, он посоветовал мне посетить полицейские участки на Уоршип-стрит и Темз. Участок на Уоршип-стрит расположен в одной из самых людных частей Лондона, в непосредственной близости от Бетнал-Грин и Спиталфилдс, которые в течение многих лет были домами для бедных рабочих классов, и особенно тех бедных людей, известных как домашние работники и поденщики, которые живут на чердаках и делают бумажные коробки, искусственные цветы и т. д., или берутся за любую случайную работу, которую могут найти. Станция Темз расположена недалеко от Лондонского дока и недалеко от печально известного Рэтклифф-Хайвей, который до нескольких лет назад был самой грубой и опасной частью Лондона.

Возможно, я должен сказать с самого начала, что две вещи в отношении лондонских полицейских судов особенно поразили меня: во-первых, порядок и достоинство, с которыми ведется суд; во-вторых, тщательность, с которой судья расследует все факты каждого дела, которое он рассматривает, беспокойство, которое он проявляет для обеспечения прав подсудимого, и снисходительность, с которой обращаются с теми, кто признан виновным. Во многих случаях, особенно тех, в которых мужчин или женщин обвиняли в пьянстве, заключенных отпускали с не более чем мягким и отеческим выговором.

Прослушав в течение нескольких часов различные дела, которые поступали на слушание, я мог хорошо понять, что полиция иногда жаловалась, что их усилия по искоренению преступности не поддерживаются магистратами, которые, по их словам, всегда принимают сторону преступников.

В этой связи я мог бы упомянуть заявление, на которое я наткнулся недавно, человека, который служил в свое время магистратом как в полицейских судах на Уоршип-стрит, так и на Темз. Он сказал, что среди некоторых фабричных девушек Ист-Лондона было много пьянства, хотя их редко арестовывали и приводили в суд за это правонарушение.

Он добавил: «Нельзя забывать, что количество осуждений за пьянство отнюдь не является надлежащим мерилом нетрезвости. Если полицейский видит пьяного человека, ведущего себя тихо или спящего в дверном проеме, он проходит мимо и не обращает внимания. Те, кто осужден, принадлежат, как правило, к беспорядочным классам, которые, как только спиртное ударяет им в голову, проявляют свои естественные склонности через шумное и буйное поведение. На одного пьяницу такого порядка должно приходиться пятьдесят тех, кто ведет себя тихо и всегда умудряется добраться до своих домов, каким бы зигзагообразным ни был их путь туда».

Это заявление было сделано много лет назад, но я убежден, что оно остается верным и сейчас, потому что я заметил, что большинство лиц, арестованных и доставленных в суд, особенно женщины, были в крови и сильно избиты.

В большинстве этих случаев, как я уже сказал, людей отпускали с выговором или небольшим штрафом. Единственный случай, в котором, как мне показалось, судья проявил склонность быть суровым, был случай с бедной женщиной, которую обвинили в попрошайничестве. Она была бледной, изможденной и совершенно жалко выглядящей маленькой женщиной, и обвинение против нее заключалось в том, что она ходила по улицам, ведя одного из своих детей за руку, и просила милостыню, потому что она и ее дети голодали. Я узнал из разговора с офицером, который расследовал дело, что заявление, которое она сделала, скорее всего, было правдой. Он знал ее некоторое время, и она была в очень печальном состоянии. Но тогда, кажется, закон требовал, чтобы в таких обстоятельствах она отправилась в работный дом.

Я думаю, что каждое утро, когда я посещал суд, приводили до пятнадцати или двадцати женщин. Большинство из них были арестованы за ссоры и драки, и почти все они показывали в своих одутловатых лицах и в своем беспорядочном виде, что постоянное и одурманенное пьянство было в основе их проблем.

Я обнаружил с тех пор, как вернулся из Европы, что масштаб пьянства среди англичанок часто был предметом наблюдения и комментариев. Ричард Грант Уайт в своем томе «Англия внутри и снаружи» говорит:

Я был поражен ужасом от одурманенного состояния столь многих женщин — женщин, которые рожали детей каждый год и кормили их грудью, и которые казались мне немногим лучше, чем грязные человеческие перегонные кубы, через которые проклятый ликер, которым они были пропитаны, фильтровался капля за каплей в маленьких пьяниц у их груди. К этим детям пьянство приходит бессознательно, как их родной язык. Они не могут вспомнить время, когда это было для них новым. Они выходят из облачного мира младенчества с впечатлением, что пьянство — одно из нормальных состояний человека, как голод и сон.

Это было написано тридцать лет назад. Говорят, что условия значительно улучшились в последние годы в отношении количества пьянства среди бедных слоев Лондона. Тем не менее, я замечаю в последнем томе «Ежегодного регистра благотворительных организаций» для Лондона заявление о том, что пьянство, по-видимому, растет среди женщин и что оно преобладает в такой тревожной степени среди женщин во всех слоях общества, что «национальные действия становятся необходимыми для самого существования нации».

Статистика лондонской преступности показывает, что, хотя арестовывается примерно вдвое меньше женщин, чем мужчин, по обвинениям в «простом пьянстве» и «пьянстве с отягчающими обстоятельствами», более чем в три раза больше женщин, чем мужчин, арестовывается по обвинению в «привычном» пьянстве. Еще одна вещь, которая поразила меня, заключалась в том, что американские полицейские суды обращаются с женщинами гораздо суровее. Это, безусловно, верно в южных штатах, где почти все женщины, доставленные в полицейские суды, — негритянки.

Класс людей, к которому я обращался, представляет, как само собой разумеется, самых низких и деградировавших среди рабочих классов. Тем не менее, они представляют собой очень большой элемент населения, и само существование этого безнадежного класса, который составляет отбросы жизни в больших городах, является показателем трудностей и горечи борьбы за существование в классах выше них.

Я попытался в том, что я уже сказал, указать на положение женщин на дне в сложной жизни самого большого и, если можно так выразиться, самого цивилизованного города в мире, где женщины сейчас требуют всех прав и привилегий мужчин. Но есть части Европы, где, насколько я смог узнать, женщины до сих пор никогда не слышали, что у них есть какие-либо права или интересы в жизни, отдельные и отличные от интересов их мужей и детей. Я уже упоминал о растущем числе босоногих женщин, которых я встречал, путешествуя на юг из Берлина. Сначала это были по большей части женщины, работавшие в полях. Но к тому времени, как я добрался до Вены, я обнаружил, что встретить босоногих женщин в самых людных и модных частях города — не редкость.

Опыт путешествий научил меня, что ношение обуви — довольно точный показатель цивилизации. Тот факт, что в значительной части южной Европы женщины, приезжающие из сельских районов, еще не достигли того момента, когда они чувствуют себя комфортно в обуви, является показателем отсталости народа.

Что заинтересовало и удивило меня больше, чем растущее отсутствие обуви среди сельских женщин, так это растущее число женщин, которых я видел занятыми тяжелым и неквалифицированным трудом любого рода. Я никогда не видел негритянок, выполняющих ту работу, которую я видел у женщин южной Европы. Когда я добрался до Праги, например, я заметил груз угля, проходящий по улицам. Мужчина вел его, но женщины стояли сзади с лопатами. Тогда я узнал, что это обычай — нанимать женщин для погрузки и разгрузки угля и переноски его в дома. Вождение и работа лопатой выполнялись мужчиной, но самая грязная и тяжелая часть работы выполнялась женщинами.

В Вене я видел сотни женщин, работающих помощницами на строительстве зданий; они смешивали раствор, загружали его в бадьи, клали на головы и несли на два или три этажа вверх к мужчинам, работающим на стенах. Женщины, которые занимаются этим видом труда, носят маленькие круглые коврики на головах, которые поддерживают грузы, которые они несут. Некоторые из этих женщин еще молоды, просто повзрослевшие девушки, только что из деревни, но большинство из них выглядели как старухи.

Нередко я натыкался на женщин, везущих тележки по улицам. Иногда рядом с ними в тележку была запряжена собака. Это, например, способ, которым сельские женщины иногда привозят свои садовые продукты на рынок. Чаще, однако, их можно увидеть приносящими свои садовые продукты на рынок в больших корзинах на головах или перекинутыми через плечи. Я помню, когда я был в Будапеште, что, возвращаясь в свой отель довольно поздно ночью, я проходил через открытую площадь возле рынка, где были сотни этих рыночных женщин, спящих на тротуарах или на улице. Некоторые из них бросили охапку соломы на тротуар под свои телеги и уснули там. Другие, которые привезли свою продукцию в город из деревни на своих спинах, во многих случаях просто поставили свои корзины на тротуар, легли, накинули часть своих юбок на головы и уснули. В этот час город был еще широко открыт. Из соседней пивной доносились звуки музыки и случайные крики смеха. Тем временем люди проходили мимо по улице и по тротуару, но они не обращали на этих спящих женщин больше внимания, чем если бы они были лошадьми или коровами.

В других частях Австро-Венгрии я натыкался на женщин, занятых различными видами тяжелого и неквалифицированного труда. Когда я был в Кракове, в Австрийской Польше, я видел женщин, работающих в каменных карьерах. Мужчины взрывали породу, но женщины помогали им в удалении земли и в погрузке телег. В то же время я видел женщин, работающих на кирпичных заводах. Мужчины делали кирпич, женщины выступали в качестве помощниц. Когда я был в Кракове, одним из самых интересных мест, которые я посетил, где работают женщины, был цементный завод. Человек, отвечающий за него, был достаточно любезен, чтобы позволить мне пройти по заводу, и объяснил процесс дробления и обжига камня, используемого в производстве цемента. Большая часть тяжелой работы на этом цементном заводе выполняется девушками. Работа по загрузке печей выполняется ими. Очень невозмутимые, тяжелые и грязные на вид существа они были. У них не было той свежести и здоровья, которые я так часто замечал среди девушек, работающих в полях.

Пока я изучал различные виды работы, которую выполняют женщины в Австро-Венгрии, мне вспомнилась жалоба, которую я иногда слышал от женщин в Америке, что им отказывают в их правах в отношении труда, что мужчины в Америке хотят держать женщин в доме, привязанными к домашним обязанностям.

В южной Европе, во всяком случае, не кажется, что есть какое-либо желание держать женщин привязанными к домам. По-видимому, им разрешено выполнять любой вид труда, который разрешено выполнять мужчинам; и они, по сути, выполняют очень много видов труда, которые мы в Америке считаем подходящими только для мужчин. Я заметил, более того, как правило, что только тяжелый, неквалифицированный труд был отведен им. Если женщины работали в каменных карьерах, мужчины выполняли ту часть работы, которая требовала навыков. Мужчины использовали инструменты, выполняли работу по взрыву породы. Если женщины работали на зданиях, они выполняли только самые грубые и дешевые виды работы. Я не видел ни одной женщины, кладущей кирпич, и я нигде не видел женщин-плотников или каменщиков.

В Америке негритянки и дети заняты очень широко во время сбора урожая на хлопковых полях, но я никогда не видел в Америке, как я видел в Австрии, женщин, занятых в качестве рабочих на железной дороге, или копающих канализацию, перевозящих уголь, носящих носилки или выполняющих тяжелую работу на кирпичных заводах, печах и цементных заводах.

В южных штатах Америки низшая форма неквалифицированного труда — это труд мужчин, которые заняты на так называемых общественных работах — то есть, копании канализации, строительстве железных дорог и так далее. Я был очень удивлен, когда был в Вене, увидеть женщин, занятых бок о бок с мужчинами в копании канализации. Это было такое новое зрелище для меня, что я остановился, чтобы посмотреть, как эти женщины обращаются с киркой и лопатой. Они были, по большей части, молодыми женщинами, того тяжелого, невозмутимого типа, о котором я упоминал. Я наблюдал за ними некоторое время, и я не мог не видеть, что они делали свою работу так же быстро и так же легко, как мужчины рядом с ними. После этого я пришел к выводу, что нет ничего, что мог бы сделать мужчина, чего не могла бы сделать и женщина.

В Польше женщины, по-видимому, выполняют большую часть работы на фермах. Многие мужчины уехали в Вену искать свое счастье. Многие также уехали в города, а другие находятся в армии, потому что на континенте каждый здоровый мужчина должен служить в армии. Результат заключается в том, что все больше и больше работы, которая ранее выполнялась мужчинами, теперь выполняется женщинами.

Одним из самых интересных зрелищ, которые я встретил в Европе, был рынок в Кракове. Этот рынок — большая открытая площадь в самом центре древнего города. На этой площади расположен древний Суконный ряд, великолепное старое здание, которое восходит к Средним векам, когда оно использовалось как место для выставки товаров, главным образом текстиля различных видов. На четырех сторонах этой площади находятся некоторые из главных зданий города, включая Ратушу и Мариацкий костел, с высокой башни которого часы озвучиваются мелодичными нотами горна.

В рыночные дни вся эта площадь заполнена сотнями, возможно, тысячами рыночных женщин, которые приезжают из деревни рано утром со своей продукцией, остаются до тех пор, пока она не будет продана, а затем возвращаются в свои дома.

На этом рынке можно увидеть все, что производят крестьяне в своих домах или на фермах. Среди прочего, выставленного на продажу, я отметил следующее: гуси, куры, хлеб, сыр, картофель, салаты, фрукты различных видов, грибы, корзины, игрушки, молоко и масло.

Что заинтересовало меня не меньше всего, так это наблюдение, что почти все, что продавалось на этом рынке, приносилось в город на спинах женщин. Практически, я думаю, можно сказать, что весь город Краков с населением 90 000 человек питается продуктами, которые крестьянки приносят в город, некоторые из них путешествуют до десяти или пятнадцати миль ежедневно.

Однажды, проезжая по рынку Кракова, наш экипаж поравнялся с энергичной молодой крестьянкой, которая босиком бодро шагала по шоссе с узлом, перекинутым через плечо. В этом узле, я заметил, она несла бидон с молоком. Мы остановились, и кучер заговорил с ней по-польски, а затем перевел моему спутнику, доктору Парку, на немецкий. Сначала женщина казалась встревоженной и испуганной. Как только мы сказали ей, что мы из Америки, однако, ее лицо прояснилось, и она, казалось, была очень рада ответить на все мои вопросы.

Я узнал, что она вдова, владелица маленькой фермы с двумя коровами. Она жила примерно в четырнадцати километрах (около десяти миль) от города, и каждый день она приходила в город, чтобы сбыть молоко, которое она получала от своих двух коров. Она не шла весь путь пешком, а проезжала половину расстояния на поезде, а другую половину шла пешком. У нее была лошадь, сказала она, но лошадь работала на ферме, и она не могла позволить себе использовать ее, чтобы ехать в город. Чтобы ухаживать за коровами, доить их и добраться до города достаточно рано, чтобы доставить молоко, ей приходилось вставать очень рано утром, так что она обычно возвращалась домой около десяти или одиннадцати часов. Затем, во второй половине дня, она занималась домом и работала в саду. Это довольно хороший пример, подозреваю, того, как работают некоторые из этих крестьянок.

Весь день напролет видишь этих женщин в их ярко окрашенных крестьянских костюмах, приходящих и уходящих по улицам Кракова с корзинами на спинах. Многие из них босые, но большинство из них носят очень высокие кожаные сапоги, которые отличаются от тех, что я видел на крестьянках в других частях Австрии и Венгрии, тем, что у них очень маленькие каблуки.

У меня была возможность увидеть очень много типов женщин во время моего путешествия по Европе, но я не видел ни одной, кто выглядел бы так красиво, свежо и энергично, как эти польские крестьянки.

О польских женщинах, как и о женщинах славянских рас в целом, говорят, что они все еще живут в умственном и физическом рабстве прошлых веков. Вероятно, очень немногие из них когда-либо слышали о правах женщин. Но если это правда, это просто показывает, как мало связи такие абстрактные слова имеют с состоянием, благополучием и счастьем людей, которые наслаждаются свободой и независимостью сельской жизни. Во всяком случае, я осмелюсь сказать, что есть очень немногие женщины, даже в высших слоях работающих женщин в Англии, чье положение в жизни сравнимо с положением этих энергичных, здоровых и крепких крестьянок.

Как может работа в удушающей атмосфере фабрики или на каком-нибудь тесном городском чердаке сравниться с жизнью, которую ведут эти женщины, работая в полях и живя на свободе и на открытом воздухе?

Эмиграция в Америку оставила огромный избыток женщин в Европе. В Англии, например, женщины относятся к мужчинам в пропорции шестнадцать к пятнадцати. В некоторых частях Италии есть города, говорят, где все здоровые мужчины покинули страну и уехали в Америку. Изменения, принесенные эмиграцией, не повлияли, в целом, как мне кажется, на жизнь женщин благоприятно. Но то же самое верно и в отношении изменений, вызванных ростом городов и использованием машин. Мужчины выиграли от использования машин больше, чем женщины. Машины отняли у женщин занятия, которые они имели в домах, и это заставило их взяться за другие формы труда, более или менее временного характера, в которых они переутомлены и недоплачены.

Повсюду мы находим женщин в Европе либо занимающимися устаревшими вещами, либо выполняющими какую-то форму неквалифицированного труда. Например, все еще есть сто тысяч человек, в основном женщин, в Ист-Лондоне, говорят, которые заняты домашними промыслами — другими словами, потогонной системой труда, изнуряя свои жизни на тесных чердаках, пытаясь конкурировать с машинами и организацией в производстве одежды или искусственных цветов, и в других видах работы этого же общего описания.

Движение за избирательные права женщин в Англии, которое началось в высших классах среди женщин Вест-Энда, дошло, в некоторой степени, до низших уровней среди женщин, которые работают руками. Собрания за избирательные права женщин проводились, я узнал, в Бетнал-Грин и Уайтчепеле. Но я не верю, что одно только голосование улучшит положение работающих женщин.

Должно быть новое распределение профессий. Слишком много женщин в Европе выполняют вид труда, для которого они не приспособлены по своей природе и для которого они не получили специальной подготовки. Слишком много женщин в рядах неквалифицированного труда. Мое собственное убеждение заключается в том, что то, что больше всего нужно работающим женщинам Европы, — это вид образования, который поднимет большее их число в ряды квалифицированного труда — который научит их делать что-то, и делать это что-то хорошо.

Негритянки в Америке имеют большое преимущество в этом отношении. Они повсюду допущены в те же школы, в которые допущены мужчины. Все негритянские колледжи переполнены женщинами. Они допущены в индустриальные школы и к обучению различным профессиям на тех же условиях, что и мужчины. Одним из главных практических результатов агитации за избирательные права в Европе будет, я полагаю, обращение внимания женщин высших классов на нужды женщин низших классов. В Европе много работы для женщин среди своего собственного пола, ибо, как я сказал в другом месте, в Европе человек на самом дне — это женщина.

ГЛАВА XVII ОРГАНИЗАЦИЯ СЕЛЬСКОЙ ЖИЗНИ В ДАНИИ

В Европе человек, чье положение наиболее близко соответствует положению негра в южных штатах, — это крестьянин. Я видел изображения крестьян до того, как поехал в Европу, но признаюсь, что у меня было очень смутное представление о том, кто такой крестьянин. Я знал, что он мелкий фермер, как и большинство фермеров-негров в южных штатах, и что, опять же, как и фермер-негр, он в большинстве случаев происходил из класса, который в свое время находился в некотором роде подчинении у крупных землевладельцев, с той разницей, что, в то время как крестьянин был крепостным, фермер-негр был рабом.

Что касается нынешнего положения крестьянина в окружающей его жизни, его образа жизни, его возможностей и амбиций, то у меня было лишь самое смутное представление. Картины, которые я видел, не внушали оптимизма в этом отношении. Образ, который произвел на меня самое глубокое впечатление, — это тяжелое, тупое, получеловеческое существо, стоящее посреди пустынного поля. Грязь и глина прилипли к нему, и он опирался на огромную, тяжелую кованую мотыгу, подобные которой раньше использовали негры-рабы. Этот образ примерно соответствовал моему представлению о крестьянине.

Во время моего путешествия по Италии и Австро-Венгрии я видел немало людей, которые напоминали мне этот и другие образы крестьян, что всплывали в моей памяти. Я видел, как я уже говорил, крестьянок, спящих, словно уставшие животные, на городских улицах; видел других, живущих в одной комнате со своим скотом; однажды я зашел в маленькую хижину и увидел, как вся семья ест из одной миски. На Сицилии я обнаружил крестьян, живущих в условиях грязи, нищеты и убожества, которые почти невозможно описать. Но повсюду среди этих людей, даже самых низших слоев, я находил индивидов, которые, когда мне удавалось с ними поговорить, неизменно проявляли такую долю проницательной, практической мудрости, добродушия и здравого смысла, что это напоминало мне некоторых старых негров-фермеров, с которыми я знаком у себя на родине. Удивительно, как меняется впечатление о человеке, если вы остановитесь и пожмете ему руку, вместо того чтобы просто критически разглядывать его, пытаясь провести холодную социологическую инвентаризацию его характера и положения.

Одни из самых приятных воспоминаний о Европе — это беседы, которые я вел, конечно, через переводчика, с некоторыми из этих невежественных, но трудолюбивых, порой босоногих, но всегда добродушных крестьян. В результате еще задолго до окончания моего путешествия я перестал воспринимать буквально некоторые из виденных мною картин с изображением крестьян. Я обнаружил, что художник, чьи картины произвели на меня столь глубокое впечатление, стремился сжать в фигуре одного человека нищету и бедствия целого класса; что он также пытался вынести на поверхность и сделать видимыми на своей картине все те лишения и деградацию, которые случайный наблюдатель не видит, а возможно, и не хочет видеть.

Однако только по прибытии в Данию я почувствовал, что действительно начал узнавать европейского крестьянина, потому что именно в этой стране я увидел, каковы возможности крестьянства. До этого я видел человека, который боролся, изнемогая под бременем невежества и пережитков древнего угнетения. В Дании же этот человек обрел себя. Крестьяне уже владеют большей частью земли. Три четверти ферм находятся в их руках, и число мелких фермерских хозяйств неуклонно растет. В Дании крестьянин, как заметил один джентльмен, которого я там встретил, не только свободен, но и правит. Крестьянин — лидер во всем, что касается прогресса сельского хозяйства. Продукция кооперативных молочных заводов, кооперативных обществ по сбору яиц и переработке свинины, организованных и контролируемых крестьянами, приносит на мировых рынках более высокие цены, чем аналогичная продукция из любой другой страны Европы.

Крестьяне в настоящее время являются контролирующей силой в датском парламенте. Когда я был там, половина членов действующего министерства были крестьянами, а половина членов кабинета министров — либо сами крестьяне, либо их сыновья.

Позвольте добавить, что существует очень тесная связь между ценой на крестьянское масло и влиянием, которое крестьяне оказывают на политику. В течение многих лет, полагаю, вплоть до 1901 года, самой влиятельной партией в Дании была та, которую представляли крупные землевладельцы. Сорок лет назад крестьяне имели все политические права, которыми обладают сейчас, но они не имели большого веса в политических делах. В то время в Дании было два вида масла: масло, производимое на маслобойнях крупных землевладельцев, так называемых «джентльменских поместий», и масло от мелких фермеров. Иными словами, существовало «джентльменское масло» и «крестьянское масло». Однако крестьянское масло стоило на рынке лишь около половины того, что стоило масло из джентльменского поместья. Однако, когда цена на крестьянское масло начала расти, политическая ситуация стала меняться. Год за годом число кооперативных молочных заводов увеличивалось, и год за годом число крестьян-фермеров в парламенте множилось. Иными словами, датский крестьянин стал силой в датской политике, потому что сначала он стал лидером в промышленном развитии страны.

Дания не только очень мала, примерно в три раза меньше Алабамы, но и не особенно плодородна. Это чрезвычайно равнинная страна, без холмов, долин или сколько-нибудь значимых рек. Мне сказали, что самая высокая точка Дании, называемая «Холмом Небес», находится всего на 550 футов выше уровня моря — то есть примерно вдвое ниже башни Метрополитен-билдинг в Нью-Йорке. В результате большая часть страны продувается ветрами, а в северной Ютландии, где датский полуостров вдается узкой полоской земли в штормовые воды Северного моря, сорок лет назад было 3300 квадратных миль вересковых пустошей, где не росло даже дерево. С тех пор, благодаря сложным процессам физической и химической обработки почвы, все земли, кроме тысячи квадратных миль, были освоены. В результате там, где когда-то бродили лишь одинокие пастухи, «вяжущие чулки», как говорит Якоб Риис, «чтобы платить налоги», теперь процветают маленькие города.

Еще один недостаток, от которого страдает Дания, связан с тем, что более трети страны состоит из островов, которых насчитывается не менее сорока четырех. По пути из Копенгагена в Гамбург поезд, на котором я ехал, пересекая путь с одного острова на другой, а оттуда на полуостров, был дважды вынужден переправляться на пароме, и на одной из этих переправ мы находились на лодке около полутора часов.

Ездить верхом или в экипаже по Дании сегодня — все равно что ехать по Иллинойсу или любому другому сельскохозяйственному региону Среднего Запада, за тем исключением, что поля здесь меньше, а количество людей, скота и усадеб гораздо больше, чем можно увидеть в любой части Соединенных Штатов. Я слышал, как путешественники по Дании выражали сожаление, что с прогрессом страны исчезли причудливые крестьянские костюмы и другие черты первобытной жизни крестьянских общин, которые все еще можно увидеть в других частях Европы. Один из моих попутчиков пытался убедить меня, что крестьяне в Европе были гораздо счастливее в тихой, простой жизни этих маленьких и изолированных фермерских общин, каждая со своими живописными костюмами, интересными местными традициями и любопытными суевериями.

Такого мнения придерживается немало туристов. Однако, увидев Европу, я пришел к выводу, что люди и места, на которые интереснее всего смотреть, не всегда самые счастливые и довольные. Напротив, я обнаружил, что места, где жизнь крестьян наиболее интересна для туристов, — это обычно те места, которые крестьяне покидают в наибольшем количестве. Эмиграция в Америку делает большую часть Европы обыденной, но она делает ее лучшим местом для жизни.

Реорганизация сельскохозяйственной жизни в Дании произошла не только благодаря эмиграции, но она оставила очень мало от живописной крестьянской жизни, и большая часть того, что осталось, теперь хранится в музеях. Однако, путешествуя по стране, я заметил два типа фермерских построек, которые, по-видимому, сохранились с более ранних времен. Один из них представлял собой длинное низкое здание, один конец которого был сараем, а другой — жилым помещением. Другой тип здания был почти такой же формы, за исключением того, что он образовывал одну сторону двора, две другие стороны которого были огорожены сараями и конюшнями.

Наведя справки, я узнал, что первый тип жилища принадлежал человеку, которого называли хусмен, или «домовладелец»; иными словами, мелкому фермеру, чья собственность состояла из дома с очень маленьким участком земли вокруг него. Другой тип жилища принадлежал человеку, которого называли гордмен, или «дворник», потому что он владел достаточным количеством земли, чтобы иметь горд, или двор. В Дании фермеры до сих пор обычно делятся на хусменов и гордменов; все фермеры, владеющие менее чем двадцатью четырьмя акрами, называются «домовладельцами», а все, у кого их больше, — «дворниками», независимо от того, как построены их здания.