«Средневековый разум: История развития мысли и эмоций в Средние века»

«Civitas Dei» — это венчающий пример той радикальной силы, с которой Отцы Церкви приводили данные человеческого понимания в соответствие с обоснованием католического христианства. Во время его написания вера нуждалась в защите в мире. Аларих вошел в Рим в 410 году; и именно чтобы встретить крик тех, кто хотел возложить эту катастрофу на двери Церкви, Августин начал «Civitas Dei». Вскоре после этого пылкий молодой испанец по имени Орозий пришел в паломничество к великому учителю в Гиппон и, найдя расположение в его глазах, был попрошен написать светскую историю, доказывающую обилие бедствий, которые постигли человечество до времени Христа. Так Орозий посвятил несколько лет (417-418) составлению всемирной хроники, используя латинские источники и назвав свою работу «Семь книг истории против язычников». Обращаясь к Августину в своем прологе, он говорит:

«Ты повелел мне, чтобы против тщетной риторики тех, кто, будучи чуждыми Содружеству Божьему, приходя с сельских перекрестков и деревень, называются язычниками, потому что они знают земные вещи, которые не ищут будущего и игнорируют прошлое, но хулят настоящее время как наполненное злом, только потому, что верят во Христа и поклоняются Богу; — ты повелел мне собрать из историй и анналов все великие беды, несчастья и ужасы, которые были от войн и эпидемий, от голода, землетрясений и наводнений, от извержений вулканов, от молний или от града, а также от чудовищных преступлений в прошлые века; и чтобы я кратко расположил и изложил материал в книге».

История Орозия о четырех великих Империях — Вавилонской, Македонской, Африканской и Римской — представляет собой кровавую сказку о резне. Он считал, «что такие вещи должны быть увековечены, чтобы с тайной невыразимых судов Божьих, частично раскрытой, те глупые ропотники на наши христианские времена поняли, что один Бог предопределил судьбы Вавилона в начале, а в конце — Рима; поняли также, что именно благодаря Его милосердию мы живем, хотя и жалко из-за нашей невоздержанности. Подобным было происхождение Вавилона и Рима, и подобными были их сила, величие и их судьбы, добрые и злые; но не подобными были их исходы, поскольку Вавилон потерял свое царство, а Рим сохраняет свое»; и Орозий ссылается на милосердие варварских победителей, которые как христиане щадили христиан.

В начале своей седьмой книги он снова представляет свою цель и выводы:

«Я думаю, собрано достаточно доказательств, чтобы доказать, что один и истинный Бог, явленный христианской верой, создал мир и Свое творение, как Он желал, и что Он упорядочил и направил его через многие вещи, цели которых он не видел, и предопределил его для одного события, провозглашенного через Одного; и точно так же проявил Свою силу и терпение через многообразные аргументы. О чем, я замечаю, спотыкались стесненные и тревожные умы, думая о столь большом терпении, соединенном с такой великой силой. Ибо, если Он был способен создать мир, и установить его мир, и привить ему знание о Своем поклонении и Себе, какая была нужда в столь великом и (как они говорят) столь болезненном терпении, проявленном до конца, чтобы наконец, через ошибки, убийства и труды людей, возникло то, что могло бы скорее возникнуть в начале Его силой, которую вы проповедуете? На что я могу правдиво ответить: человеческий род с самого начала был так создан и назначен, что, живя под религией с миром без труда, плодом послушания он мог заслужить вечность; но он злоупотребил добротой Творца, превратил свободу в своевольную распущенность и через презрение впал в забвение; теперь терпение Божье справедливо и вдвойне справедливо, действуя так, чтобы это презрение не погубило полностью тех, кого Он хотел пощадить, но могло быть уменьшено через труды; а также так, чтобы Он мог всегда предлагать руководство, хотя бы невежественному творению, которому, если оно покается, Он милосердно восстановит средства благодати».

Такова была точка зрения и таковы были мотивы этой книги, которой предстояло стать par excellence источником древней истории для Средних веков. Но, будучи занятым главным образом языческими народами, Орозий имеет мало ощутимых чудес, чтобы рассказать. Чудо заключается в ineffabilis ordinatio событий Богом, и особенно в удивительных хронологических параллелях, показанных в историях народов, для нашего назидания. Точно так же для средневековых людей эти невыразимые хронологические соответствия (которые никогда не существовали в действительности) должны были быть свидетельством провиденциального руководства миром со стороны Бога.

Примерно через тридцать лет после того, как Орозий написал, священник из Марселя по имени Сальвиан сочинил другой род трактата, с похожей целью демонстрации праведной обоснованности провиденциального упорядочения дел Богом, особенно в те неспокойные времена варварского нашествия, через которые тогда проходила Империя. Книга заявила о своей цели в названии — De gubernatione Dei. Ее содержание далее разъясняется названием, данным ей современником: De praesenti (Dei) judicio. Она знаменита картинами (несомненно, преувеличенными), которые она дает низкого состояния морали среди римских провинциалов и сравнительной порядочности варваров.

Эти примеры достаточно указывают на широкую апологетическую цель в патристическом написании истории. Был другой класс сочинений, биографический, а не исторический, целью которого было дать назидательные примеры благодати Божьей, действующей в святых людях. Ссылка, конечно, на Vitae sanctorum, число которых с четвертого века становится легионом. Они излагают чудесные добродетели анахоретов и их чудеса. На Востоке главным примером является Афанасиевское «Житие Антония»; Иероним также написал на латыни жития предшественника Антония Павла и других святых. Но для латинского Запада типичным примером было «Житие» святого Мартина Турского, самого популярного из святых, написанное Сульпицием Севером.

Называть этот класс сочинений (а здесь есть классы внутри классов) некритичным, легковерным, намеренно неправдивым, не оправдано без предварительного рассмотрения их цели. В целом она заключалась в назидании; писатель рассказывает моральную историю, иллюстрирующую благодать Божью на примерах святых людей. Но божественная благодать — это реальное дело; жизнь святого — лишь пример. Благодать Божья существует; она действует таким образом. Что касается иллюстративных деталей ее действия, зачем быть чрезмерно обеспокоенным их правильностью? Только vita должна быть интересной, чтобы зафиксировать внимание читателя, и должна быть назидательной, чтобы улучшить его. Эти принципы оказывали иногда меньшее, иногда большее влияние; и, соответственно, хотя, возможно, ни одна из vitae не лишена благочестивого окраса, как класс они варьируются от довольно заслуживающих доверия биографий до носителей назидательного мифа.

Чудеса никогда не отсутствуют. Vita обычно черпалась меньше из личного знания, чем из отчетов или традиций. Отчет растет, переходя из уст в уста, и расширяется иллюстративными инцидентами. Поскольку никакое неверие не блокировало принятие чудес, их рост опережал рост других элементов истории, потому что они интересовали большинство людей. И все же было мало оригинальности, и vitae постоянно воспроизводили похожие инциденты. Особенно следовали библейским прототипам, как видно в «Диалогах» Григория Великого, рассказывающих о карьере святого Бенедикта Нурсийского. Папа обнаруживает, что великий основатель западного монашества совершил многие из чудес, приписываемых библейским персонажам. Здесь мы видим действие внушения и подражания на «легенду»; но Григорий нашел скорее дополнительную чудотворную черту, что Бог не только совершил чудеса через Бенедикта, но в Своей невыразимой мудрости решил привести дела святого в соответствие с образцом библейских прототипов. И так, в Vitae sanctorum, соединение внушения и воли верить буквально творило чудеса.

Обычно Отцы Церкви были так же заинтересованы в чудесах, как и необразованные миряне. Амвросий, великий архиепископ Миланский, пишет длинное письмо своей сестре Марцеллине об обнаружении мощей определенных мучеников и чудесах, совершенных этой находкой. Что касается Иеронима, конечно, он очень открыт и не слишком осторожен в своих собственных отчетах. Его страсть к мощам святых проявляется в его полемике Contra Vigilantium. Какой интерес, при написании или слушании, люди проявили бы к жизни отшельника в пустыне, которая была лишена чудес? Пустыня и лесное уединение всегда были полны чудес. В «Житиях» Павла и Илариона Иеронима романтические и живописные элементы состоят исключительно из чудесного. И опять же, как мог кто-либо посвятить себя культу почти современного святого или поклонению мученику и не найти обильных чудес? Сульпиций Север написал Vita святого Мартина, пока святой был еще жив; и не было бы причин для поклонения святому Феликсу, проводимого годами Павлином Ноланским, если бы мощи Феликса не имели спасительной силы. Именно этому очаровательному попечителю мертвых, впоследствии канонизированному как святой Павлин Ноланский, Августин адресовал свой сдерживающий трактат по этим вопросам, озаглавленный De cura pro mortuis. Он не видит никакой выгоды в погребении тела близ гробницы мученика, если только для того, чтобы стимулировать молитвы живых. Как мученики помогают нам, превосходит мое понимание, говорит писатель; но известно, что они помогают. Очень немногие были такими критичными, как епископ Гиппонский; и все люди признавали эффективность молитв мученикам и магическую силу их мощей.

Сказав так много об интеллектуальных искажениях Отцов Церкви, было бы хорошо остановиться на мгновение на их силе. Их вдохновением была христианская вера, работающая внутри них и сгибающая их силу к своему призыву. Их ментальные энергии соответствовали их пониманию веры и их интерпретации ее библейского представления. Их достижением было католическое христианство, состоящее из союза двух дополнений: церковной организации и полного и последовательного организма доктрины. Здесь, по сути, два живых организма были объединены как тело и душа. Каждый был приспособлен к другому, и ни один не мог существовать отдельно. В своем союзе они должны были оказаться не имеющими равных в истории по связности и эффективности. Велика тогда была энергия и интеллектуальная сила людей, которые построили Церковь и доктрину. Велик был Павел; велик был Тертуллиан; велики были Ориген, Афанасий и греческие Григории. Велики также были те латинские Отцы четвертого и пятого веков, Августин, их последний и величайший, который окончательно завершил Церковь и доктрину для передачи Средним векам — доктрину, однако, которой суждено было быть перенастроенной в отношении акцента и варваризированной по характеру тем, чей ум, по крайней мере, патристически рекреативен, но чья душа средневекова, Григорием Великим.

ГЛАВА V

ЛАТИНСКИЕ ПЕРЕДАТЧИКИ АНТИЧНОЙ И ПАТРИСТИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

Для латинского Запада творческая патристическая эпоха завершается со смертью Августина. За ней следует период, отмеченный прекращением интеллектуальной оригинальности. Люди заняты переводами с греческого; они усердно комментируют более старые сочинения или излагают с иными акцентами систематические построения своих предшественников. Появляются эпитомы и компендии — упрощенные и механические выжимки из элементарных основ унаследованного знания и современного образования. Составляются компиляции, собранные из отрывков, включенных в сочинения компилятора без какой-либо обработки. Знание опускается до более варварского уровня. И все же темперамент еще некоторое время сохраняется и по-прежнему проявляется в результатах.

Представителями этого постпатристического периода переводов, комментариев, компендиев и переосмысления с изменением акцентов, продиктованным темпераментом, являются два современника — Боэций и Кассиодор; затем Григорий Великий, ставший папой вскоре после того, как Кассиодор закрыл глаза в возрасте девяноста лет или более; и, наконец, Исидор, архиепископ Севильский, скончавшийся в 636 году, через двадцать два года после Григория. Все они были воспитаны в латинской традиции и принадлежали скорее к римскому миру, нежели к тем новым народам, чье варварство ускоряло распад декадентского порядка, но чье недавно обретенное рвение к обращению в веру вскоре должно было способствовать дальнейшему распространению латинского христианства. Они выступают как передатчики античной и патристической мысли, поскольку, почти ничего не создавая, они собирали материал, созвучный их собственным снижающимся интеллектуальным пристрастиям, а потому являвшийся подходящей духовной пищей для времен, в которых смешались декаданс и варварство, а также для последующих периодов средневекового возрождения, которые продолжали оглядываться на очевидное и простое.

Вместо «передатчиков» — слова, указывающего на функцию, — этих людей можно было бы назвать «посредниками», тем самым обозначив как их положение, так и роль. Оба слова, однако, следует воспринимать относительно. Ибо все отцы, рассматривавшиеся до сих пор, были в некотором смысле передатчиками или посредниками, даже если они проявляли творческий подход в своей работе по систематизации, дополнению или иному преобразованию материала. И все же никто не назвал бы Августина передатчиком, поскольку он был в гораздо большей степени переработчиком или творцом. А вот Григорий Великий предстанет поистине мрачным переработчиком; в то время как Боэций, Кассиодор и Исидор — скорее чистые передатчики, или посредники, причем последний из названных достойных мужей был обречен стать самым популярным из них всех благодаря своей безошибочной способности отбирать для своих компиляций самое глупое и плоское.

Среди них лишь Боэций был привязан к античности близостью чувств и склада ума. Хотя он, несомненно, был исповедующим христианство, его чувства были чувствами языческой философии. «Утешение философией», которое предстает перед нами как само его воплощение, — это произведение эклектического языческого морализаторства, слитое в личное единство благодаря художественной и эмоциональной натуре автора, глубоко взволнованной его заключением и опасностью. Он пользовался благосклонностью великого остгота Теодориха, правителя Италии, но затем попал под подозрение и был заключен в тюрьму, где и был казнен в 525 году в возрасте сорока трех лет. Его книга трогает всех читателей своим сдержанным и благородным пафосом, ставшим еще более привлекательным благодаря романтическому ореолу, окружающему ее создание. Она стала par excellence средневековым источником этических наставлений и утешения, которые можно было почерпнуть из рационального самоконтроля и смирения перед путями Провидения. Но в данный момент нас интересует круг интеллектуальных интересов Боэция и его труды по передаче знаний. Он был человеком античного склада, чья любовь к знанию не вращалась вокруг «спасения» — патристического фокуса интеллектуальных усилий. Скорее, им двигало пламенное желание представить своим латинским современникам лучшее из классического образования и философии. Он прежде всего переводчик с греческого на латынь, а во-вторых — полезный комментатор произведений, которые он переводит.

Ему было немногим более двадцати лет, когда он написал свое первое произведение — «Арифметику». Это был вольный перевод «Арифметики» Никомаха, неопифагорейца, жившего около 100 года. Работа Боэция открывается посвятительным предисловием к своему тестю Симмаху. В нем и в первой главе он демонстрирует широкое понимание образования и показывает, что любители мудрости не должны презирать арифметику, музыку, геометрию и астрономию — четырехпутье, или квадривиум, — слово, которое он, возможно, первым использовал в этом значении. У него арифметика рассматривает количество само по себе, музыка — количество в отношении к мере, геометрия — неподвижное количество, а астрономия — движущееся. Он был лучшим знатоком греческого, чем математиком, и его вольный перевод игнорирует некоторые тонкости работы Никомаха, которые впечатлили бы человека, более искушенного в математике.

Молодой ученый продолжил свою первую работу трактатом о музыке, демонстрирующим знание греческой гармоники. Затем последовала «Геометрия», в которой автор черпает сведения как из Евклида, так и из практических знаний римских землемеров. Он сочинил или перевел другие работы по элементарным отраслям образования, как следует из королевского письма, написанного Кассиодором от имени Теодориха: «В твоих переводах Пифагор-музыкант, Птолемей-астроном, Никомах-арифметик, Евклид-геометр читаются итальянцами, в то время как Платон-теолог и Аристотель-логик спорят римским голосом; и ты вернул сицилийцам механика Архимеда на латыни». Делая скидку на вежливость, это письмо указывает на значительные достижения Боэция, которому было всего двадцать пять лет, когда оно было написано. Мы переходим к комментированным переводам Аристотеля, за которые он теперь взялся. «Хотя обязанности консульской должности препятствуют уделению нашего времени этим занятиям, все же кажется подобающей частью нашей заботы о Республике обучать ее граждан знаниям, которые приобретаются трудами при светильнике. Поскольку доблесть минувших времен принесла этой единственной Республике господство над другими городами, я не заслужу упрека со стороны соотечественников, если наставлю нравы нашего государства искусствами греческой мудрости». Эти предложения открывают вторую книгу перевода Боэцием «Категорий» Аристотеля. Его план работы, по-видимому, расширялся и становился более определенным с годами, каждый из которых приносил свою долю достижений. Во всяком случае, некоторое время спустя, когда ему было, возможно, около тридцати пяти лет, он говорит в порыве интеллектуального предвкушения, которое оправдывали многие годы труда, на которые еще можно было рассчитывать:

«Труд облагораживает человеческий род и завершает его плодами гения; но праздность омертвляет разум. Не опыт, а невежество в труде отвращает нас от него. Ибо какой человек, испытавший труд, когда-либо оставлял его? И сила разума заключается в поддержании его в напряжении; ослабить его — значит погубить. Мое твердое намерение, если на то будет мощная милость божества, состоит в том (хотя другие и трудились на этом поприще, но не с удовлетворительным методом), чтобы перевести на латынь каждое произведение Аристотеля, которое попадет мне в руки, и снабдить его латинским комментарием. Таким образом, я смогу представить, хорошо упорядоченным и освещенным светом комментария, любую тонкость искусства логики, любой вес морального опыта и любое понимание природной истины, которые могут быть почерпнуты из Аристотеля. И я намерен перевести все диалоги Платона или свести их в своем комментарии к латинской форме. Совершив это, я не пренебрегу мнениями Аристотеля и Платона, если вызову некое согласие между ними и покажу, в сколь многих важных для философии вещах они сходятся — если только жизнь и досуг продлятся. Но теперь вернемся к нашей теме».

Видна подлинная любовь к интеллектуальному труду и любовь к результирующему ментальному приросту. Это отчетливо античное, а не патристическое отношение к интересам разума. Несмотря на свой неудачный стиль письма шестого века и ментальные упадки, обозначенные им, Боэций обладал старым языческим духом и действительно показывает, как могли различаться вкусы в шестом веке. Он так и не перевел всего Аристотеля и Платона; а его идея примирения их двоих демонстрирует поверхностный эклектический дух уходящих языческих времен. Тем не менее он выполнил свое намерение в той мере, в какой перевел на латынь с обильными комментариями весь «Органон», то есть все логические сочинения Аристотеля. Прежде всего, и с подробными объяснениями, он перевел знаменитое «Введение» Порфирия к «Категориям» Учителя. Затем сами «Категории», также с обильными объяснениями. Затем «Об истолковании» Аристотеля в двух редакциях: первая с простым комментарием, подходящим для начинающих, вторая — с лучшей разработкой формальной логики, которую он мог придумать или скомпилировать. Эти элементарные части «Органона» в передаче переводов Боэция составляли логическую дисциплину средневековых школ до второй половины двенадцатого века. Он перевел также «Первую» и «Вторую аналитики» Аристотеля, «Топику» и «О софистических опровержениях». Но такие продвинутые трактаты выходили за рамки потребностей ранних средневековых веков. С ослаблением интеллектуальной энергии они ушли в забвение, чтобы вновь появиться лишь тогда, когда их потребовала более живая ментальная деятельность более позднего времени.

Список работ Боэция еще не исчерпан, ибо он написал несколько второстепенных логических трактатов и объемный комментарий к «Топике» Цицерона. Он, вероятно, был автором некоторых христианских богословских трактатов, которые сами по себе менее известны, чем споры, долгое время бушевавшие по поводу их авторства. Если он их и написал, то лишь отдал дань вежливости господствующим интеллектуальным интересам того времени.

Комментарии Боэция воспроизводили комментарии других комментаторов, и он представляет лишь логические процессы мышления. Но именно эти, проанализированные и сведенные в таблицы, части философии должны были быть захвачены периодом, чья нехватка ментальной оригинальности быстро опускалась до варварского склада ума. Логические работы Боэция были формальными, педантичными, даже механическими. Они неизбежно представляли метод, а не сущность философской истины. Но их изучение упражняло бы разум, и они были особенно приспособлены служить дисциплиной для грядущих веков, которые не могли стать прогрессивными, пока не овладели своим античным наследием, включая этот главный метод представления элементарных форм истины.

«Жизнь и досуг» Боэция были прерваны его безвременной кончиной. Кассиодор, хотя и был на год или два старше, пережил его на полвека. Он родился в Сквиллаче, калабрийском городе, который смотрит на юго-восток через небольшой залив, носящий то же название. Его отец, дед и прадед были генералами и высокопоставленными чиновниками. Сам он сорок лет служил при Теодорихе и его преемниках и в конце концов стал преторианским префектом, высшей должностью в готско-римском королевстве. Благодаря своему происхождению, образованию, долгой официальной карьере и, возможно, своей гибкости, он принадлежал и готам, и римлянам и, подобно великому королю, которому он служил первым, выступал за политику примирения и ассимиляции двух народов, а также за веротерпимость между арианами и католиками.

Спустя несколько лет после смерти Теодориха, когда готское королевство прошло через междоусобные распри и, казалось, наконец пало перед мастерством Велизария, Кассиодор оставил мирские заботы. Он удалился на свою родину в Сквиллаче и там, в благоприятных условиях, основал приятный монастырь для киновитов и более суровый скит для тех, кто хотел вести жизнь в суровом уединении. Для себя он выбрал первое. Это был год благодати 540-й, за три года до смерти Бенедикта Нурсийского. Кассиодору было за шестьдесят. Уходя от мира, он следовал инстинкту своего времени, но умеренно и с приращением мудрости. Ибо он был первым влиятельным человеком, осознавшим пригодность монастыря для трудов благочестивого ученого и переписчика. Не будет преувеличением считать его инициатором ученых, компилирующих, комментирующих и переписывающих функций монашества. Не только как покровитель, но и через свои собственные труды он был здесь лидером. Его сочинения, созданные после ухода на покой, представляют интеллектуальные интересы западного монашества во второй половине шестого века. Они указывают круг занятий, подобающий монахам: именно грамматика, орфография и другие элементарные отрасли, которые они могли знать; именно история, с которой им следовало быть знакомыми; а затем, превосходя все остальное, те библейские штудии, которым они могли бы посвятить свою жизнь ради спасения своих и чужих душ.

При обзоре этих сочинений нет необходимости останавливаться на интересном собрании писем — «Разнообразных посланиях» (Variae epistolae), — которые были плодом официальной жизни Кассиодора, прежде чем он закрыл внешнюю дверь монастыря перед трудами на государственной службе. Он «отредактировал» их ближе к концу своей общественной карьеры. До того как она закончилась, он составил жалкую «Хронику», небрежно и не слишком честно скомпилированную. Он также написал свою «Историю готов», гораздо более качественную работу. Она сохранилась лишь в компендии невежественного Иордана, факт, подобный которому будет неоднократно повторяться в шестом и последующих веках, когда варварский менталитет постоянно предпочитает компендий более крупному и лучшему оригиналу, требующему больших усилий от читателя. Чуть позже Кассиодор сочинил «О душе» (De anima), трактат о природе, качествах и судьбах души. Хотя он был создан по просьбе друзей, он указывал на поворот интереса государственного деятеля к вопросам, занимавшим его последние годы, в течение которых его литературные труды направлялись отеческой целью. Можно поставить его в один ряд с работами, вышедшими из-под его пера за те тридцать лет уединения, когда учеба и сочинительство скорее стимулировались, чем нарушались заботой о его монастыре и поместьях — той долей активной деятельности, которая была необходима старику, чья жизнь прошла в управлении государственными делами. Его предисловие излагает тематическое расположение в манере, предвосхищающей схоластические методы:

«Давайте сначала узнаем, почему она называется Anima; во-вторых, ее определение; в-третьих, ее субстанциальное качество; в-четвертых, следует ли приписывать ей какую-либо форму; в-пятых, каковы ее моральные добродетели; в-шестых, ее природные силы (virtutes naturales), которыми она удерживает тело вместе; в-седьмых, о ее происхождении; в-восьмых, где ее особое местопребывание; в-девятых, о форме тела; в-десятых, о свойствах душ грешников; в-одиннадцатых, о свойствах душ праведников; и в-двенадцатых, о воскресении».

Короткий трактат, который следует за этим, не является ни оригинальным, ни проницательным. Он завершается восхвалением числа двенадцать, прославлением Христа и молитвой.

Вскоре после того, как Кассиодор обосновался в Виварии, как он называл свой монастырь из-за окружавших его рыбных прудов и садов, он принялся за переписывание Священного Писания и начал огромный «Комментарий на Псалмы». Но он прервал эти начинания в 543 году, чтобы написать для своих монахов учебный план их священного и светского образования. Название работы было «Наставления в божественных и светских науках» (Institutiones divinarum et saecularium litterarum). В начале он ссылается на свою неудачу в основании школы христианского учения в Риме из-за войн. Частично чтобы исправить этот недостаток, он составит введение к изучению Писания и словесности. Оно не будет излагать его собственные мнения, но мнения прежних людей. Через толкования Отцов мы восходим к божественному Писанию, как по лестнице. Правильный порядок для «новобранцев Христа» — сначала выучить Псалмы, а затем приступить к изучению остального Писания по тщательно исправленным кодексам. Когда «воины Христа» завершат чтение Писания и запечатлеют его в своих умах постоянным размышлением, они начнут узнавать отрывки при цитировании и смогут находить их. Им также следует знать латинских комментаторов, и даже греческих, которые толковали различные книги.

Первая книга этих «Наставлений» является строго руководством к изучению Писания и ни в коем случае не комментарием. Например, начиная с «Октатеха» как составляющего первый «кодекс» Писания, Кассиодор рассказывает, какие латинские и какие греческие Отцы толковали его. Он кратко продолжает в том же духе с остальной частью Ветхого и Нового Заветов. Он упоминает Вселенские соборы, которые выносили суждения о христианском вероучении, а затем ссылается на деление Писания Иеронимом, Августином и в Септуагинте. Он излагает правила сохранения чистоты текста, восклицает о его невыразимой ценности и упоминает знаменитые доктринальные труды, такие как «О Троице» Августина и «Об обязанностях» Амвросия. Затем он рекомендует изучение церковных историков и называет великих из них, которые, попутно рассказывая о светских событиях, показали, что таковые зависели не от случая и не от власти слабых богов, а исключительно от воли Творца. Затем он кратко характеризует великих латинских учителей: Киприана, Илария, Амвросия, Иеронима и Августина, и упоминает удобный сборник отрывков из трудов последнего святого, сделанный неким священником. Далее он наставляет студента относительно внимательного чтения Писания и предлагает удобные сокращения для записи цитат. Он говорит о желательности знания космографии в достаточной мере, чтобы понимать, когда Писание говорит о странах, городах, горах или реках, а затем возвращается к необходимости знакомства с Семью искусствами; эта светская мудрость, будучи изначально похищенной из Писания, должна теперь быть призвана обратно на свою истинную службу. Те монахи, которым не хватает интеллекта для таких занятий, могут должным образом работать в полях и садах, окружающих Виварий (Колумелла и другие авторы по сельскому хозяйству могут быть найдены в монастырской библиотеке), и всем рекомендуется забота о больных. Вторая книга «Наставлений» — это краткий и неравномерный компендий Семи искусств, в котором диалектика рассматривается наиболее подробно.

Остальные работы Кассиодора выступают как специальные пособия для студента в выполнении программы первой книги «Наставлений». Таким пособием был объемный «Комментарий на Псалмы»; другим таким была знаменитая «Трехчастная история» (Historia tripartita), составленная из церковных историй Сократа, Созомена и Феодорита, переведенная другом Кассиодора и грубо сведенная им самим в одно повествование. Наконец, еще одной такой работой была компиляция по латинской орфографии, которую добрый старик сделал для своих монахов на девяносто третьем году жизни.

Эта долгая и полезная жизнь не демонстрирует рвения к знанию ради самого знания, которое отличает труды Боэция. Именно христианский утилитарный взгляд на знание представляет Кассиодор, и все же не узко, и без следа той нетерпимости ко всему, что не имело прямого отношения к спасению, которую можно найти у Григория. От любви Боэция к философии и от практического интереса Кассиодора к образованию — это действительно переход к духовной тревожности и страху перед адом, охватившим этого великого папу.

Оценивая мнения человека и ясность или мутность его ума, следует учитывать его темперамент и дух его времени. Григорий был ограничен, а также движим темпераментными стремлениями и отвращениями, усугубленными настроением века, который породил Бенедикта Нурсийского и мрачно созерцал крах и упадок Империи, что теперь ощущалось мыслящими людьми более остро, чем в эпоху Августина. Его характер черпал из преобладающих настроений и, в свою очередь, запечатлел свою духовную остроту на влияниях, которые он впитывал; и его сочинения, столь выразительные для его собственного темперамента и всего, что его питало, должны были мощно воздействовать на умы и настроения людей будущего.

Родившись в знатной римской семье около 540 года, он был примерно тридцати пяти лет от роду, когда умер Кассиодор. Его образование было лучшим, что мог дать Рим. Несмотря на его собственные заявления об обратном, риторическая подготовка видна в антитетической силе его стиля; например, в том звучном предложении в посвятительном письме, предваряющем его «Моралии», где он, казалось бы, готов отбросить грамматику на ветер. Хотя оно цитируется до дыр, оно настолько иллюстративно, что оправдывает цитирование: «Nam sicut hujus quoque epistolae tenor enunciat, non metacismi collisionem fugio, non barbarismi confusionem devito, situs motusque et praepositionum casus servare contemno, quia indignum vehementer existimo, ut verba coelestis oraculi restringam sub regulis Donati». Ни в коем случае он не будет бежать от столкновения часто повторяющейся буквы М или избегать путаного варваризма; он будет презирать законы места и падежа, потому что считает крайне неуместным ограничивать слова небесного оракула правилами Доната. Всем этим Григорий хочет сказать, что он намерен писать свободно, в соответствии с потребностями своего предмета, и игнорировать искусственные правила несколько опустошенной риторики, скажем, посланий Кассиодора.

В ранней молодости он, естественно, был призван принять участие в делах и стал городским претором (Praetor urbanus). Но вскоре преобладающее чувство трудности служения Богу в миру привело его к уединению. Дворец своего отца на Целийском холме он превратил в монастырь, на месте которого сейчас стоит церковь Сан-Грегорио-Маньо; и там он стал монахом. Он страстно любил монашескую жизнь, о которой ему предстояло тщетно тосковать большую часть грядущих лет. Вскоре его вырвали из общения с «Марией», чтобы служить с «Марфой». Трудящееся папство не могло позволить человеку его способностей оставаться в тени. Он был запряжен в его активную службу и отправлен в качестве папского представителя к Императорскому двору в Константинополь; откуда вернулся через несколько лет, в 585 году. Вернувшись в свой монастырь на Целии, он стал его аббатом; но был снова вытянут оттуда и сделан папой по аккламации и настоянию в 590 году. Нет нужды говорить об эффективной и непрестанной деятельности этого понтифика, чье тело никогда не было свободно от боли, а душа — от тоски по уединению, которую могла принести только могила.

Ум Григория был менее античным и более варварским и средневековым, чем у Августина, чье учение он воспроизводил с искажающими изменениями тона и акцентов. За полтора века, прошедших между ними, римские институты разрушились, декаданс продвинулся вперед, и патристический ум перешел от безразличия к законам физических явлений к чему-то вроде чисто варварского невежества в них. Все, что у Амвросия, Иеронима или Августина представляло собой убеждение или мнение, у Григория стало ментальной привычкой, спонтанностью принятия, само собой разумеющимся делом. Чудесное для него — это склад ума; а аллегорический метод понимания Писания больше не является намеренным, не говоря уже о своеволии, как у Августина, но стал постоянной бессознательной привычкой. Августин желал познать Бога и Душу, а также истинное христианское учение со всем, что способствовало его обоснованию. Он сознательно закрывал свой ум для всего, что не имело к этому отношения. Натура Григория обосновалась внутри этой схемы христианского знания, которую выстроил Августин. У него нет интеллектуальных наклонностей, выходящих за ее пределы. Он не осознает, что закрывает свой ум для посторонних знаний. Его ментальные привычки и темперамент настолько идеально приспособлены к границам этого круга, что все за его пределами перестало для него существовать.

Так что у Григория патристическое ограничение интеллектуального интереса, безразличие к физическим явлениям и принятие чудесного больше не являются просто мыслями и мнениями, сознательно поддерживаемыми; они составляют часть его натуры. В его взглядах на знание, священное и светское, не было ничего нового. Но в его выражениях присутствует мутная сила темперамента. В результате его яростные слова епископу Дезидерию Вьеннскому были восприняты так, что великий папа стал выглядеть варварствующим идиотом. Он с ужасом восклицает по поводу сообщения о том, что епископ занимается преподаванием грамматики; он шокирован тем, что епископские уста должны воспевать хвалу Юпитеру, что непригодно даже для произнесения мирянином. Но Григорий здесь не порицает, как и в предложении, процитированном из письма, предваряющего его «Моралии», достойное владение латынью. Он лишь с темпераментной яростью заявляет, что преподавание грамматики и поэзии не является подобающей функцией епископа — в данном случае епископа важнейшей кафедры. У Григория было не больше вкуса к светским занятиям, чем у Тертуллиана четырьмя веками ранее. Однако для обоих словесность имела свою служебную функцию, которую они эффективно выполняли в случаях этих двух великих риторов.

Излишне говорить, что вся литературная деятельность Григория была религиозной. Его работы, как по времени, так и по качеству, находятся посередине между работами Амвросия и Августина и работами каролингских переработчиков патристических мнений. Григорий, который трудился главным образом как комментатор Писания, не был высокооригинальным в своих мыслях, однако не был и простым составителем выписок из патристических толкований, подобно Рабану Мавру или Валафриду Страбону, которые принадлежат к девятому веку. Изучая Писание, он мыслил и толковал аллегориями. Но он был также человеком, искушенным в жизненных невзгодах, и его религиозные наставления были мудрыми и проницательными. Его грандиозный «Комментарий на Иова» не без оснований называют «Моралиями» Григория. И как моральные советы и увещевания исходили от епископа Григория, так и аллегорические толкования были по большей части его собственными, или, по крайней мере, не заимствованными и применяемыми механически.

Григорий представляет патристический ум, переходящий в более варварскую стадию. Он находил удовольствие в чудесах и написал свои знаменитые «Диалоги о жизни и чудесах италийских отцов», чтобы утешить заботы своего понтификата. Работа демонстрирует наивное принятие любого рода чудес и представляет гибкого средневекового дьявола во всех его обманчивых метаморфозах.

Вполне в согласии с интересом Григория к этим историям находится его разработка некоторых пунктов вероучения, например, почитание святых, чье заступничество и сверхдолжная праведность могут быть обращены молитвой и поклонением на пользу почитателя. Так он комментирует восьмой стих двадцать четвертой главы Иова:

«Они мокнут от горных ливней и, не имея убежища, жмутся к скале. Горные ливни — это слова учителей. О каких горах сказано голосом Церкви: «Возведу очи мои к горам». Ливни гор орошают их, ибо потоки святых отцов насыщают. Мы принимаем «убежище» как покров добрых дел, которым человек покрывается, так что перед очами всемогущего Бога скрывается скверна его извращенности. Поэтому написано: «Блаженны те, чьи беззакония прощены и чьи грехи покрыты» (Пс. 31:1). И под именем камней кого мы понимаем, кроме сильных мужей Церкви? К которым сказано через первого пастыря: «И вы, как живые камни, устрояйте из себя дом духовный» (1 Петра 2:5). Так те, кто не полагается ни на какое собственное дело, бегут под защиту святых мучеников и припадают со слезами к их священным телам, умоляя получить прощение через их заступничество».

Еще один пункт григорианского акцента: ни одно прегрешение не отпускается без наказания. Чтобы дополнить этот принцип, Григорий развивает учение о покаянии в его трех элементах: contritio (сокрушение), conversio mentis (обращение ума), satisfactio (удовлетворение). Вся наша жизнь должна быть одним долгим покаянием и епитимьей, и крещением слезами; ибо наше первое крещение не может смыть позднейшие грехи и не может быть повторено. В четвертой книге «Диалогов» он развивает свое родственное учение о Чистилище и распространяется о местоположении и характере ада. Эти вещи подразумевались у Августина и существовали до него: у Григория они стали явными, разработанными и на них стали настаивать с повторяющимся акцентом. Таким образом, августинианство изменено в форме и варваризировано.

Григорий во всем является предфигурацией Средневековья, которое он также предвосхищает в своем величии как суверенный епископ и человек церковных дел. Он энергичен, мудр и умерен. Практическая мудрость Католической Церкви заключена в нем и в его справедливо прославленной книге «Пастырское правило». Умеренность и мудрость его писем с наставлениями Августину Кентерберийскому восхитительны. Практическая необходимость, казалось, всегда имела эффект смягчения любого крайнего мнения, которое он мог бы высказать в отрыве от нее; как видно, например, в тех письмах этому апостолу англичан или в его письме Серену, епископу Марсельскому, который был слишком яростен в отношении картин и изображений. Позиция Григория умеренна и разумна. Также он выступает против применения силы для обращения евреев, хотя твердо настаивает на том, что ни один еврей не может владеть христианским рабом.

Уже был повод заметить, что декаданс имеет тенденцию объединяться с варварством на общем интеллектуальном уровне. Если бы Боэций жил в более великую эпоху, он, возможно, не был бы адаптатором элементарной арифметики и геометрии, и его лучшие годы не были бы посвящены переводу и иллюстрированию логических трактатов. Несомненно, его труды были нужны временам, в которые он жил, и векам, которые последовали за ними как по духу, так и хронологически. Он был главным поставщиком, строго говоря, интеллектуального помола раннего Средневековья; и было весьма уместно, что великий схоластический спор об универсалиях должен был почерпнуть свой исходный текст из его перевода «Введения» Порфирия к «Категориям» Аристотеля. Григорий, с другой стороны, был поставщиком теологии, предмета, к которому логика должна была применяться главным образом. Он поставлял материал, весьма отвечавший средневековому вкусу; например, свои мудрые практические наставления; свою разработку такого учения, как учение о покаянии, столь осязаемого, что его можно было потрогать и ощутить самыми пальцами; и, наконец, свое высшее интеллектуальное усилие — аллегорическое шпалерное плетение Писания, которому Средневековье должно было посвятить свои мысли и сделать его теплым и живым любовью и томлением своих душ. Сходящиеся потоки — декаданс и варварство — встречаются и соединяются в мощной личности Григория. Он воплощает интеллектуальный декаданс, который утратил всякое независимое желание к знанию и отбросил весь круг смертных интересов разума; который ухватился за близкое, осязаемое и зловещее в теологии, пока не укоренил религию в страхе перед адом. Все это можно рассматривать как декадентский отказ от более интеллектуального и духовного дополнения к грубым фактам греха, покаяния и едва избегнутого ада. Но, с другой стороны, это была также варваризация, и она содержала силу варварского сужения мотивов и непреодолимость варварского страха.

Таковы были роли Боэция и Григория в передаче античных и патристических интеллектуальных интересов в средневековое время. Совершенно иной была роль младшего современника Григория, Исидора, княжеского и чрезвычайно влиятельного епископа Севильи, главной кафедры в той земле Испании, которая, как бы она ни меняла династии, была обречена никогда не быть свободной от своего рода священнического рабства. Во времена Исидора королевство вестготов недавно перешло от арианства к католицизму и носило свое новое священническое ярмо с рвением. Боэций предоставил формальную дисциплину, а Григорий — много материала, уже медиевализированного. Но весь генеральный план ума Исидора соответствовал склонностям и методам каролингского периода, который должен был стать школьными днями Средневековья. Благодаря своим собственным привычкам к учебе, благодаря качеству своего ума, которое побуждало его выбирать осязаемое, глупое и механически коррелированное, в конечном счете, благодаря своим ментальным способностям и интересам, Исидор собрал и расположил в своих трактатах конгломерат знаний, светских и священных, точно подходящий для грядущих веков.

Черпая из своего духовного наследия, эпоха берет то, что ей нравится; и если она сравнительно декадентская, варваризированная или детская в своих интеллектуальных симпатиях, она все равно сумеет почерпнуть то, что подобно ей самой. В этом случае, вероятно, она не будет черпать непосредственно из великих источников, а из посредников, которые частично их обесценили. Из этих мутных композиций еще более тупая эпоха продолжит выбирать очевидное и худшее. Это указывает на характер работы Исидора. Его сочинения говорят сами за себя через свои названия и настолько плоски, настолько прозрачны, настолько ощутимо взяты у ближайших авторитетов, что нет нужды анализировать их. Но их названия с некоторым легким указанием на их содержание покажут характер выписок в ментальных процессах Исидора и проиллюстрируют предвосхищением подобные качества, вновь появляющиеся у каролингских докторов.

«Вопросы к Ветхому Завету» Исидора — его главная работа в характере комментария к Писанию. Она ограничена теми отрывками Ветхого Завета, которые считались наиболее насыщенными аллегорическим смыслом. Его предисловие раскрывает его обычный метод процедуры: «Мы взяли некоторые из тех событий священной истории, которые были рассказаны или совершены фигурально и наполнены мистическими таинствами, и сплели их вместе в последовательности в этой маленькой работе; и, собирая мнения старых церковников, мы сделали выбор цветов, как с разных лугов; и кратко представляя несколько вопросов из столь многих, с некоторыми изменениями или дополнениями, мы предлагаем их не только прилежным, но и привередливым читателям, которые ненавидят многословие». Каждый может чувствовать уверенность, что будет читать толкования Отцов, а не Исидора — «мой голос — лишь их язык». Он заявляет, что его источники — Ориген, Викторин, Амвросий, Иероним, Августин, Фульгенций, Кассиан и «Григорий, столь выдающийся своим красноречием в наше время». Дух средневекового комментария — в этом предисловии. Фраза о «сборе мнений Отцов, как цветов с разных лугов», будет повторена сотни раз. Такой комментарий — это вещь из выписок; так что он покоится на авторитете. Писатель таким образом утешает как своего читателя, так и себя; никто не рискует оригинальностью, и вместе они покоятся на широкой груди Отцов.

На протяжении всех своих сочинений Исидор обычно действует таким образом, говорит он об этом или нет. Мы можем назвать сначала случайные работы, которые представляют отдельные части его энциклопедических собираний, а затем взглянуть на его сведение их воедино в его «Этимологиях». Сбор открывается двумя книгами «Различий» (Differentiarum). Первая касается различий слов, сходно звучащих и сходно значащих. Она расположена в алфавитном порядке. Вторая касается различий вещей: она начинается с Бога и Творения и переходит к физическим частям и духовным чертам человека. Нет нужды говорить, что она не содержит ничего, что было бы собственным Исидора. Теперь идут «Некоторые аллегории Священного Писания», которые дают в хронологическом порядке аллегорическое значение всех важных лиц, упомянутых в Ветхом и Новом Завете. Это был один из самых ранних справочников библейских аллегорий и является чистым кусочком Средневековья по духу и методу. Сущность, конечно, взята у Отцов. Далее, небольшая работа «О рождении и смерти Отцов» излагает короткими абзацами место рождения, продолжительность жизни, место погребения и примечательные черты библейских персонажей.

За этим следует сборник кратких исидоровских предисловий к книгам Писания. Затем идет любопытная книга, которая, возможно, была подсказана писателю словами самого Августина. Это «Книга чисел» (Liber numerorum), книга чисел, встречающихся в Писаниях. Она рассказывает о качествах и мистическом значении каждого числа от одного до шестнадцати и главных между шестнадцатью и шестьюдесятью. Эти числа были «самыми святыми и самыми полными тайн» для Августина, и Августин — человек, на которого Исидор главным образом опирается в этом трактате — Августин в своем самом худшем проявлении. Можно было бы долго искать более подходящий пример церковного писателя, тщательно эксплуатирующего самые глупые утверждения, которые только можно было найти в трудах великого предшественника.

Исидор сочинил полемический трактат о Католической вере против евреев — «О Католической вере против иудеев». Доброму епископу нечего было добавить к патристической дискуссии об этом веском споре. Его книга наполнена цитатами из Писания. Она свела материал воедино способом, подходящим для его эпохи и грядущих веков, и в раннее время была переведена на немецкий и другие народные языки. Три книги «Сентенций» следуют за этим, о содержании христианского вероучения — о Боге, мире, зле, ангелах, человеке, Христе и Церкви. Они состоят из выписок из трудов Григория Великого и более ранних Отцов Церкви. Более оригинальной работой является «О церковных службах» (De ecclesiasticis officiis), о службах Церкви и чинах духовенства и мирян. Она представляет литургические практики и церковные правила эпохи Исидора.

Исидор, кажется, вложил больше всего благочестивого чувства в работу, названную им «Синонимы», к какому названию было добавлено дополнительное обозначение: «О плаче души». Сначала Душа изливает свой плач в мучительном повторении, повторяя одно и то же общее место христианского благочестия синонимичными фразами. Когда ее длинная жалоба закончена, Разум отвечает наставлениями, синонимично повторяемыми в той же манере. Эта работа сочетала грамматическую с благочестивой целью и стала очень популярной благодаря своей двойной назидательной природе и потому, что она нанизывала так много легких общих мест христианского благочестия. Исидор также составил «Правило» для монахов, и книга о «Порядке Творения» была приписана ему. Это завершает сумму его сохранившихся работ на религиозные темы, от которых мы переходим к тем, что имеют светский характер.

Первая из них — «О природе вещей» (De rerum natura), написанная, чтобы просветить своего короля Сисебута «о схеме (ratio) дней и месяцев, границах года и смене времен года, природе элементов, курсах солнца, луны и звезд, знаках бурь и ветров, положении земли и приливах и отливах моря». Обо всем этом, продолжает Исидор, «мы сделали краткую заметку из трудов древних (veteribus viris), и особенно тех, кто был Католической веры. Ибо это не суетное знание (superstitiosa scientia) — знать природу этих вещей, если мы рассматриваем их в соответствии со здравым и трезвым учением». Так Исидор компилирует книгу светского физического знания, сущность которого взята из «Шестоднева» Амвросия и трудов других Отцов, а также из утраченных «Лугов» (Prata) языческого Светония.

Конечно, Исидор занимался также историей. Он сделал мрачную всемирную «Хронику» и, возможно, «Историю королей готов», через которую пробивается дыхание национальной гордости; и по модели Иеронима он написал «О знаменитых мужах» (De viris illustribus), касающуюся около пятидесяти достойных мужей Церкви, процветавших между временем Иеронима и его собственным.

Здесь мы заканчиваем несколько сухое перечисление различных работ Исидора вне его знаменитых «двадцати книг Этимологий». Эта работа была метко названа Konversationslexikon, если использовать отличное немецкое слово. Она была названа «Этимологии», потому что автор всегда дает этимологию всего, что он описывает или определяет. Действительно, десятая книга содержит только этимологические определения слов, расположенных в алфавитном порядке. Эти этимологии следуют случайным сходствам слов и часто бессмысленны. Иногда они показывают фантастический каприз, указывающий на ум, пропитанный аллегорическими толкованиями, как, например, когда «Amicus, как говорят, происходит от animi custos; также от hamus, то есть крюк любви, откуда мы говорим hami или крюки, потому что они держат». Это не столько невежество, сколько фантазия.

«Этимологии» предназначались для охвата текущих знаний того времени, доктринальных, а также светских. Но последние преобладают, как это было бы в Konversationslexikon. Общее расположение трактата не алфавитное, а тематическое. Указать источники его содержания было бы трудно, а также утомительно. Исидор опирался на многих предыдущих авторов и компиляторов: к Кассиодору и Боэцию он обращался за риторикой и диалектикой и совершал частые поездки к «Лугам» Светония за естественным знанием — или невежеством. В вопросах вероучения он опирается на Отцов Церкви; а для своего эпитома юриспруденции в пятой книге — на Отцов, начиная с Тертуллиана, и (вероятно) на какую-то элементарную книгу юридических Институций. Взглянув на обращение с темами в «Этимологиях», чувствуешь, что это была огромная коллекция терминов и определений. Фактическая информация, передаваемая ими, очень мала. Исидор находится под заклятием слов. Были ли они фетишами для него? Несли ли они моральную силу? Во всяком случае, работа его ума отражает вековую доминантность грамматики и риторики в римском образовании, которое рассматривало другие темы почти как иллюстрации этих главных отраслей.

ГЛАВА VI

ВАРВАРСКОЕ РАЗРУШЕНИЕ ИМПЕРИИ

Латинизация северной Италии, Испании и Галлии была частью расширения римского владычества. По всем этим землям чуждые народы подчинялись римскому порядку и приобретали новые черты от обучения его дисциплине. Добровольно или по принуждению они обменивали свои институты и обычаи на таковые римской Италии, а свои родные языки — на латынь. Образование и культура высших классов стали идентичными тем, что были получены в школах вокруг Форума, и римская литература была литературой, которую они изучали и создавали. В большей или меньшей степени их характеры были латинизированы, в то время как их традиции были оставлены ради традиций Рима. И все же, хотя романизированные и латинизированные, эти народы не были римлянами. Их культура была приобретенной, их характеры были изменены, но со старыми чертами, сохранившимися. По характеру и способностям, как и по географическому положению, они были промежуточными, и по роли они были медиаторными. Многое из того, что они получили, и чем они сами стали, они вынужденно передавали более грубому человечеству, которое, по мере ослабления Империи, проникало внутрь, служа, грабя, убивая и, наконец, амальгамируясь с этими провинциалами. Сохранившаяся латинская культура перешла к смешанным населениям, которые превращались в зачаточные романские нации в Италии, Испании и Галлии. Точно так же христианство, романизированное, паганизированное, варваризированное, было принято через эти страны. И теперь эти смешанные народы, эти зачаточные романские нации, должны были совершить более широкое посредничество в распространении рудиментов латинской культуры, вместе с великой новой Религией, варварским народам за пределами романского ареала.

Посредническая роль римских провинциалов началась с момента их первого подчинения римскому порядку. Варваров постоянно привозили в провинции в качестве рабов или военнопленных. Затем они стали поступать на службу в качестве вспомогательных войск, прибывая главным образом из колеблющихся тевтонских окраин Империи. И в то время беззакония и военной анархии, которое пришлось на период между смертью Коммода (192 г. н. э.) и воцарением Диоклетиана (284 г. н. э.), тевтонские вторжения угрожали самому устройству империи. Но, помимо явных вторжений, с конца второго века наблюдался постоянный рост притока тевтонов. Они все больше возделывали поля, все больше заполняли ряды армии. Они становились армейскими офицерами и государственными чиновниками. До тех пор, пока в латинизированном населении Империи сохранялись жизненная сила и рост, и до тех пор, пока соблюдались римские закон и порядок, ассимиляционная мощь латинской культуры и римских институтов была огромной; варвары романизировались. Но когда у римлян и провинциалов иссякли силы самосохранения и принудительная энергия, когда защита закона перестала быть надежной, а гражданские институты поразила сухая гниль, тогда римская цивилизация утратила часть своей преобразующей добродетели. Варварство тевтонского притока становилось все более упорным по мере ослабления преобразующих сил цивилизации. Очевидно, что приходящая в упадок цивилизация Империи уже не могла поднять этих варваров до уровня своих великих периодов; она могла лишь в лучшем случае привить им ту культуру и тот порядок, которыми еще обладала. Более того, реагируя на эти тревожные и немощные условия, варварство проявило позитивную преобразующую энергию, стремясь варваризировать Империю, ее правительство, ее армию, ее жителей. Распад римских институтов и привитие тевтонских институтов к римским остаткам были столь же всеобщими, как и смешение рас, характеров и традиций. Ход событий можно кратко рассмотреть.