«Средневековый разум: История развития мысли и эмоций в Средние века»

Отказ соответствовать, хотя и не отказ предпринимать миссии к саксам, исходил от ирландско-шотландской церкви. Поскольку Ирландия никогда не была втянута в римский мир, ее обращение было позже, чем Британии. И все же, по-видимому, в Ирландии были христиане до 431 года; ибо в том году, согласно более старой записи, процитированной Бедой, Палладий, первый епископ (primus episcopus), был послан Целестином, римским понтификом, «ad Scottos in Christum credentes». Миссия Палладия, по-видимому, не была принята ирландцами. Некоторые отчеты спутали его историю с историей Патрика, «Апостола Ирландии», чья апостольская слава не была опровергнута критикой. Более достоверные отчеты, и прежде всего его собственная «Исповедь», во многом объясняют успех Патрика. Его ранняя юность, проведенная в рабстве в Антриме, дала ему понимание ирландцев; и, несомненно, у него были великие миссионерские способности и рвение. Естественный подход к такому народу был через их племенных королей, и Патрик, по-видимому, совершил свой главный натиск на друидское язычество в Таре, обители верховного короля Ирландии. Самые ранние отчеты не ссылаются на какую-либо власть из Рима. Патрик, по-видимому, действовал по спонтанному вдохновению; и подобная независимость характеризует монашеское христианство, которое возникло в Ирландии и перепрыгнуло через воду на Иону, чтобы христианизировать Шотландию, а также северное англосаксонское язычество.

Ирландское монашество было аскетически упорядоченным продолжением ирландского общества. Если, подобно другому раннему западному монашеству, оно и черпало предложения из Сирии или Египта, то в гораздо большей степени оно было продуктом ирландского темперамента, обычаев и условий. Можно также найти мощный источник в монашеских общинах, которые, как утверждается, существовали в Ирландии во времена друидов. Несомненно, многие члены этой касты стали христианскими монахами.

Благороднейшей страстью ирландского монашеского христианства было peregrinare ради Христа и распространение Веры среди язычников; самые интересные эпизоды его истории — это странствия, миссионерские труды и основания его лидеров. Карьеры Колумбы и Колумбана дают грандиозные примеры. Кое-что было сказано о первом. Монастырь, который он основал на острове Иона, был источником Веры для Шотландии и саксонского севера Англии в шестом и седьмом веках. Примерно во время рождения Колумбы люди из Далриады на северном побережье Ирландии переправились через воду, чтобы основать другую Далриаду в нынешнем Аргайлшире и перенести имя Скотия (Ирландия) на Шотландию. Когда Колумба высадился на Ионе, эти поселенцы были сильно притесняемы язычниками-пиктами под предводительством короля Бруде или Бридия. В сопровождении двух пиктских христиан он проник в жилище Бруде, недалеко от современного Инвернесса, обратил этого монарха в 565 году и предотвратил свержение Далриады. В течение следующих тридцати лет Колумба и его монахи не прекращали своих трудов; было основано множество монастырей, дочерей Ионы; и большая часть Шотландии стала христианской, по крайней мере, по названию. Высшей властью был аббат Ионы со своим советом монахов; «епископы» выполняли свои функции под его началом. В начале седьмого века святой Айдан был рукоположен в епископы на Ионе и послан обращать англосаксов Нортумбрии. История Ирландской церкви на севере — это история эффективной миссионерской работы, но неуспешной организации, в чем она уступала Римской церкви. Ее представители потерпели поражение на Синоде в Уитби в 664 году. Пятьдесят лет спустя Иона отказалась от своих отдельных обычаев и приняла римскую Пасху.

Миссионерские труды ирландцев не ограничивались Великобританией, но распространялись далеко и широко по всей западной Европе. В шестом и седьмом веках ирландские монастыри были основаны в Австразии и Бургундии, Италии, Швейцарии, Баварии; они были основаны среди фризов, саксов, алеманнов. И как центры латинского образования, а также христианства, имена Боббио и Санкт-Галлена придут на ум каждому. Из них первый непосредственно, а второй через ученика были обязаны Колумбану. С ним мы входим на более широкие пути ирландских миссий к язычникам, полуязычникам и нерадивым, а также к вопросу об их эффективности в сохранении латинского образования среди разорванных и раздробленных фрагментов западной Римской империи. История жизни Колумбана поучительна и забавна.

Он родился в Ленстере. Будучи еще мальчиком, он чувствовал конфликт между плотскими похотями и той контр-аскетической страстью, которая по всему христианскому миру влекла тысячи в монастыри. Аскетизм, вместе со стремлением к знанию, одержал победу, и юноша поступил в монастырь Бангор, на крайнем северо-востоке Ирландии. Там он провел годы труда, учебы и самобичевания. Наконец, на него нашла страсть паломничества-миссии (coepit peregrinationem desiderare), и его настойчивость преодолела нежелание аббата отпустить его. Говорят, что двенадцать учеников последовали за ним через воду к берегам Британии. Там они колебались в тревожном сомнении, пока не было решено переправиться в Галлию.

Это было около 590 года. Суровая и властная фигура Колумбана, его бесстрашие, его быстрый и огненный язык произвели впечатление на людей, среди которых он оказался. Слухи о его святости распространились; множество людей искали его благословения. Он путешествовал по стране, проповедуя и подавая свой собственный суровый пример, пока не достиг земли бургундов, где правил Гонтран, внук Хлодвига. Хорошо принятый этим правителем, Колумбан обосновался в старом замке. Его ученики росли числом, и через некоторое время Гонтран предоставил ему обширное римское сооружение под названием Люксовиум (Люксейль), расположенное на границе Бургундского и Австразийского королевств. Колумбан превратил его в монастырь, и вскоре среди его монахов оказалось много знатных франков и бургундов. Для них он составил монашескую regula, суровую и жестокую в своих наказаниях многими ударами, налагаемыми за тривиальные ошибки. «Кто пожелает узнать его энергичность (strenuitatem), тот найдет ее в его предписаниях», — пишет монах Иона, который жил под его началом.

Энергичность этого властного и высокомерного человека проявилась в его споре с галликанским духовенством, которому он пытался навязать день Пасхи, соблюдаемый Кельтской церковью на Британских островах. В своем письме к галликанскому синоду он указывает на их ошибки и читает им лекции об их христианских обязанностях, прося в конце прощения за свою многословность и самонадеянность. Годы спустя, вступая в другой спор, он написал необычное письмо Папе Бонифацию IV. Надпись гибернийская: «Прекраснейшей главе всех церквей всей Европы, сладостнейшему папе, высочайшему президенту, преподобнейшему исследователю: О удивительно! mirum dictu! nova res! rara avis! — что низший к высочайшему, клоун к вежливому, заика к принцу красноречия, чужестранец к сыну дома, последний к первому, что Лесной голубь (Palumbus) должен осмелиться написать Отцу Бонифацию!» После чего этот Лесной голубь пишет длинное письмо, в котором воинственные увещевания чередуются с самоуничижением. Он называет себя «garrulus, presumptuosus, homunculus vilissimae qualitatis», который венчает свою дерзость тем, что пишет без приглашения. Он умоляет о прощении за свою резкую и слишком язвительную речь, в то время как он оплакивает — тому, кто восседал на нем — infamia Престола Петра, и кричит Папе следить: «Vigila itaque, quaeso, papa, vigila; et iterum dico: vigila»; и он удивляется смертельному сну Папы.

Тот, кто так ругал папу и духовенство, мог быть критичным к принцам. Гонтран умер. После различных династических проблем бургундская земля перешла под правление номинально молодого Теодориха, но фактически его властной бабушки, знаменитой Брунгильды. Чтобы власть никакой королевы-жены не вытеснила ее собственную, она поощряла своего внука довольствоваться любовницами. Юноша испытывал трепет перед суровой старой фигурой, правящей в Люксейле, который не раз упрекал его за то, что он не женится на законной королеве. Случилось однажды, когда Колумбан был в резиденции Брунгильды, что она вывела различных сыновей Теодориха, чтобы он благословил их. «Никогда скипетр не будет держаться этим приплодом борделя», — сказал он.

Отныне это была война между ними двумя: Теодорих был осью бури; один воздействовал на его страхи, другой играл на его похотях. Брунгильда победила. Она подстрекала короля настаивать на том, чтобы Люксейль был открыт для всех, и со своей свитой пробиться в монастырь. Святой яростно сопротивлялся ему и предсказал его гибель. Король отступил; святой последовал за ним, осыпая его упреками, пока молодой король не сказал с некоторой сдержанностью: «Вы надеетесь завоевать венец мученичества через меня. Но я не сумасшедший, чтобы совершить такое преступление. У меня есть план получше: раз вы не хотите следовать путями людей мира сего, вы вернетесь той же дорогой, которой пришли».

Так король послал своих слуг схватить упрямого святого. Они отвезли его как пленника в Безансон. Он сбежал и поспешил обратно в Люксейль. Снова король послал, на этот раз графа с солдатами, чтобы изгнать его из страны. Они боялись святотатства, поднимая руку на старика. В церкви, окруженный своими монахами, молящимися и поющими псалмы, он ждал их. «О человек Божий, — кричал граф, — мы умоляем тебя подчиниться королевскому приказу и отправиться в то место, откуда ты пришел». «Нет, я лучше угожу своему Творцу, оставаясь здесь», — ответил святой. Граф отступил, оставив нескольких грубых солдат выполнить волю короля. Они, все еще боясь применять насилие, умоляли святого сжалиться над ними, несправедливо обремененными этой злой задачей — ослушаться приказа означало их смерть. Святой повторяет свою решимость остаться, пока они не падают на колени, цепляются за его одежду и со стонами умоляют о прощении за преступление, которое они должны совершить.

Из жалости святой наконец уступает, и отряд людей короля готовится и сопровождает его из королевства на запад в сторону Бретани. Многие чудеса отмечают путешествие. Они достигают Луары и садятся на нее. Продвигаясь вниз по реке, они доходят до Тура, где святой просит позволения высадиться и помолиться у святыни святого Мартина. Лидер велит гребцам держаться середины потока и грести дальше. Но лодка непреодолимо направилась к пристани. Колумбан провел ночь у святыни, а на следующий день был гостеприимно принят епископом, который спросил, почему он возвращается на свою родину. «Пес Теодорих изгнал меня от моих братьев», — ответил святой. Наконец Нант был достигнут недалеко от устья Луары, где судно ждало, чтобы отвезти изгнанника обратно в Ирландию. Колумбан написал письмо своим монахам, в котором излил свою любовь к ним с множеством советов относительно их будущего поведения. Письмо наполнено горем — подавленным, чтобы оно не лишило мужества его любимых детей. «Пока я пишу, приходит гонец сказать, что корабль готов нести меня, невольного, в мою страну. Но нет стражи, чтобы предотвратить мой побег, и эти люди даже, кажется, желают этого».

Письмо заканчивается, но не история. Колумбан не отплыл в Ирландию. Иона говорит, что судну чудесным образом помешали, и что тогда Колумбану было разрешено идти, куда он хотел. Так бесстрашный старик отправился обратно от моря и пошел к Нейстрийскому двору, люди по пути приносили ему своих детей для благословения. Он не остался в Нейстрии, ибо у него было желание проповедовать язычникам. Пробираясь к Рейну, он сел на корабль недалеко от Майнца, поднялся по реке и, наконец, обосновался со своими учениками на Констанцском озере. Там они проповедовали язычникам и бросали своих идолов в озеро. У него была мысль проповедовать вендам, но этому не суждено было сбыться.

Вскоре настало время, когда вся Австразия перешла в руки Брунгильды и Теодориха, и Колумбан решил перебраться в Северную Италию, в гневе расставшись со своим учеником Галлом, который был слишком болен, чтобы последовать за ним. С другими учениками он совершил этот трудный путь и достиг земли лангобардов. Король Агилульф подарил ему Боббио, расположенный в ущелье Апеннин близ Генуи, где он основал монастырь, которому надолго суждено было стать оплотом книжности. Его собственный жизненный путь был почти завершен; он удалился в уединенное место на берегах реки Треббии, где и скончался, будучи, по-видимому, в возрасте около семидесяти лет.

Может показаться удивительным, что этот суровый аскет временами находил досуг для написания латинских стихов в подражание античным авторам. До наших дней дошло одно такое послание другу:

«Прими, молю, сейчас в двустопном размере сложенные скромные дары моих стишков».

Стихи состоят главным образом из классических аллюзий и советов, скорее античного, нежели христианского толка: мудрый перестанет множить монету на монету и будет презирать богатство, но не забаву такими стихами, какие

«Знаменитая поэтесса по имени Сапфо»

имела обыкновение слагать. «Теперь, дорогой Федолий, оставь ученые размеры и прими наши безделки — frivola nostra. Я диктовал их, будучи угнетен болью и старостью: “Живи, прощай, радуйся и помни о старости”». Последнее — языческая реминисценция, которую христианская душа святого, возможно, не прочувствовала глубоко. Но стихотворение свидетельствует о классическом образовании святого, которое, вероятно, было исключительным. Ибо нет свидетельств подобных знаний ни у одного ирландца до него; а после него, в VII или VIII веке, латинское образование в Ирландии ограничивалось лишь несколькими монастырскими центрами. Небольшое меньшинство изучало светские науки, иногда потому, что они им нравились, но чаще как средство для достижения мастерства в священном учении.

Ирландцы обладали сметливостью, легкостью, пылом и энергией. Они многое сделали для распространения христианства и книжности. Их недостатком было отсутствие организации; они обладали лишь малой способностью к упорядоченной дисциплине, смиренно и послушно принимаемой от других. Вследствие этого, когда период евангелизации в Западной Европе прошел и потребовалась организация с едиными и настойчивыми усилиями ради порядка, ирландцы перестали быть лидерами или даже поспевать за теми, кому некогда принесли Евангелие. В англосаксонской Англии и на Каролингском континенте они стали лишь передаточным звеном влияния. Такова была судьба, постигшая их как иллюстраторов рукописей и хранителей знаний. Более того, их эмоциональные черты влились в более широкие потоки средневекового чувства и воображения. Черты ирландского или родственного ему кельтского темперамента перешли в такие «бретонские» сюжеты, как история Тристана, где любовь предстает как необузданная страсть и более отчетливо выпадает из рамок этических соображений, чем, например, столь же прелюбодейная история Ланселота и Гвиневры.

II

Саксонские вторжения V и VI веков изгнали христианство и книжность из земель, где процветали полуроманизированные бритты и их церковь. Вновь обратить и наставить отпавшую в язычество страну — такова была задача, которую Григорий Великий возложил на готового к этому Августина. Историю этой знаменитой миссии (597 г. н. э.) нет нужды пересказывать; но мы можем отметить способ представления христианства язычникам-саксам и характер его восприятия. Весьма впечатляющим было это принесение веры. Августин и его отряд монахов прибыли как величественное посольство из Рима, традиционного центра имперской и духовной власти. Их приход был торжественным призывом к англам приобщиться ко всему, что было наиболее величественного и авторитетного на небе и на земле. Согласно Беде, Августин отправил гонца к Этельберту, кентскому королю, чтобы возвестить, что он прибыл из Рима, неся благую весть, и обеспечит тем, кто внемлет, вечные радости на небесах и бесконечное владычество с живым и истинным Богом. Для Этельберта, чье королевство лежало на краю великого мира, весть пришла от верховного понтифика этого мира, который неким грозным образом представлял его всемогущего Бога и имел власть допускать в Его царство. Он не был несведущ в том, что было во власти Рима даровать. Его жена была католической христианкой, дочерью франкского короля, и имела своего собственного епископа. Несомненно, королева говорила со своим господином. И все же Этельберт опасался чародейства этого внушающего трепет посольства и согласился встретиться с Августином только под открытым небом. Августин пришел на встречу, неся перед собой серебряный крест как знамя и живописный образ Христа, а его монахи пели литании и громко молили своего Господа о спасении короля и своем собственном. Знание, авторитет, сверхъестественная сила — все было представлено здесь. И как мог король не быть поражен благородством евангельской вести Августина, ее ясной уверенностью, ее любовью и ужасом, столь ошеломляющими и убедительными, столь далеко превосходящими языческую религию Этельберта? Конечно, в христианской любви и прощении заключалось некое противоречие саксонской морали, например, долгу мести. Но это не было заметно в христианстве того времени; и опыт показал, что лишь в единичных случаях это учение препятствовало принятию Евангелия.

Этельберт принял этих миссионеров благосклонно; предоставил им жилище в Кентербери с привилегией совершать свои христианские обряды и проповедовать своему народу. Там они пребывали, усердствуя в бдениях и постах и проповедуя слово жизни. Некоторые язычники обратились, затем король, а потом и его народ во множестве — обычный путь. Под руководством Григория Августин действовал с тем сочетанием настойчивости, достоинства и терпимости, которое так хорошо понимали в Римской церкви. Настаивали на основных доктринах и требованиях веры — на римском дне Пасхи и крещении, в противовес обычаям Британской церкви. Терпимость проявлялась в отношении языческих капищ и жертвенных пиршеств; капища следовало переосвятить в христианские церкви; пиршества должны были продолжаться в честь истинного Бога.

Помимо усердия, знаний и авторитета, успеху предприятия Августина способствовали чудеса. Устранить путем какого-либо радикального отрицания чудотворный элемент из причин успеха такой миссии — значит закрыть глаза на ситуацию. Все люди ожидали чудес; Григорий, пославший Августина, был ими увлечен. Августин совершал их, или верил, что совершает, и другие верили в это тоже. На протяжении этих веков, и даже в поздний средневековый период, способность и привычка творить чудеса составляли святость отшельника или монаха, тем самым выделяя его как особое орудие воли Божьей или милосердия Девы Марии. Разумеется, чудеса приписывались великим миссионерам-апостолам, таким как Августин или Бонифаций; и это убеждение приводило ко многим обращениям.

Среди язычников-англов, готовившихся к обращению, существовало разнообразие взглядов и настроений относительно веры. Они испытывали трепет перед этими пришельцами из Рима, опасаясь их чародейства. От своей старой религии они искали земной победы и процветания; и некоторые находили ее сомнительным подспорьем. «Посмотри, король, как обстоят дела», — говорит Койфи на Нортумбрийском витенагемоте, созванном Эдвином для решения вопроса о новой религии: «Я с уверенностью узнал, что нет никакой добродетели или пользы в той религии, которой мы следовали. Никто из твоих тэнов не рабствовал в поклонении нашим богам усерднее, чем я. И все же многие получили от тебя большие награды и почести и во всех отношениях преуспели больше. Если бы боги чего-то стоили, они предпочли бы помочь мне, столь усердно им служившему. Поэтому, если эти новые учения лучше и сильнее, давайте примем их немедленно». Койфи выразил общие мотивы новообращенных всех народов со времен Константина. Никакая лучшая мысль о христианской целесообразности не вдохновляла рассказ Григория Турского о карьере Хлодвига; и Беда никоим образом не осуждает verba prudentiae Койфи, как он их называет. Естественно, во времена невзгод такие новообращенные быстро оставляли свою новую религию, оказавшуюся неэффективной.

Среди этих англов Нортумбрии, однако, были более тонкие души, искавшие света и уверенности. Таким был тот тэн, который последовал за Койфи с чудесной иллюстрацией смертной нужды человека в просвещении, тэн, для которого жизнь была подобна ласточке, пролетающей через согретый и освещенный зал из тьмы холода во тьму холода: «Так и эта жизнь людей появляется на краткий миг; мы не знаем, что последует за ней или что ей предшествовало. Если это новое учение предлагает что-то более определенное, я думаю, нам следует последовать ему». Языческая поэзия по-разному озвучивала эту созерцательную меланхолию, столь склонную останавливаться на превратностях жизни; и существовали призрачные свидетельства иного мира еще до прихода римских монахов. Теперь, когда эти монахи пришли с авторитетом из традиционной обители призрачных знаний, зачем сомневаться в их знании о жизни за гробом? Многие англосаксы были готовы устремить свой взор на будущую жизнь и позволить своему воображению наполниться видениями великого последнего разделения на рай и ад. Будучи однажды впечатленными монашеским христианством римской или ирландской миссии, они быстро погружались в аскетическую жизнь, которая вернее всего открывала врата небес. Так многие знатные тэны становились отшельниками или монахами, многие знатные дамы — монахинями; и саксонские короли оставляли свои королевства ради монастыря: «Кенред, который некоторое время весьма благородно правил в Мерсии, еще более благородно оставил свой скипетр. Ибо он пришел в Рим, и там был пострижен и стал монахом в церкви Апостолов, и пребывал в молитвах, постах и милостыне до последнего своего дня».

Как и следовало ожидать, переосмысление христианства в англосаксонских писаниях было воинственным и эмоциональным. Воинственный тон пронизывает эпические переложения Священного Писания, например, англосаксонскую «Книгу Бытия». С другой стороны, адаптации латинских молитвенных сочинений свидетельствуют об осознании христианского чувства и преобладающих аскетических настроений. «Элегическое» англосаксонское чувство, по-видимому, достигает своей вершины в более оригинальном произведении — «Христе» Кюневульфа, в то время как эмоциональный пыл, пришедший с христианством, раскрывается в рассказе Беды о вдохновении, снизошедшем на пастуха Кэдмона в монастыре святой Хильды в Уитби, чтобы воспеть историю творения. Всепроникающая монашеская атмосфера также окружает видения ада и чистилища, которые продолжали оставаться столь типично характерными для монашеского христианства.

Какие знания, священные и светские, пришли к англосаксам с христианством? Августин и другие организаторы Английской церкви были весьма образованны. Через два поколения после него греческий монах Феодор был послан Папой, чтобы стать архиепископом Кентерберийским, завершить дело Августина и наставлять английских монахов и духовенство. Феодора сопровождал его друг Адриан, столь же ученый, как и он сам. Их труды окончательно утвердили римское христианство в Англии. Они собрали вокруг себя группу студентов и основали в Кентербери школу священного учения, где эти иностранцы вели гуманитарные занятия со знанием и интеллектом, новыми для Великобритании. На севере Бенедикт Бископ, нортумбриец, содействовал целям римского католицизма и образования, основав монастыри Уирмут и Джарроу по монашескому уставу святого Бенедикта Нурсийского, измененному практикой континентальных монастырей VII века. Он был в Италии и привез оттуда много книг. Именно среди этих книг вырос Беда в Джарроу.

Таким образом, сильные течения римского церковничества и гуманитарного знания достигли Англии. С другой стороны, ирландское монашеское христианство уже проникло в юго-западную часть Великобритании и с большей силой утвердилось на севере, обращая множество людей в веру и наставляя тех, кто хотел учиться. Ирландское учение было с готовностью принято теми группами англосаксов, которые в дальнейшем продолжали свои занятия с помощью дополнительных знаний и дисциплины, принесенных с Континента Феодором. Некоторые из них даже совершали паломничества в Ирландию для обучения.

Из этого двойного источника черпал свое образование Альдхельм. Он родился в Уэссексе около 650 года и был племянником могущественного короля Ини. В 675 году он стал аббатом Малмсбери. Ирландский монах был его первым учителем; вторым — ученый Адриан. От обоих он получил более широкое образование, чем кто-либо из англосаксов до него. Всегда имея в виду совершенствование своих священных знаний, он изучал грамматику и смежные темы, сам создавал трактаты и как католический студент и учитель был истинным предшественником величайшего ученого среди своих младших современников — Беды.

Беда Достопочтенный, и, добавим, до сих пор любимый, был младше Альдхельма на двадцать пять лет. Он родился в 673 году и умер в 735-м. Всю свою жизнь он провел в чтении, преподавании и письме в монастыре Джарроу, недалеко от места своего рождения и недалеко от того места, где под «Галилеей» Даремского собора уже давно покоятся его кости. За его спиной стояла двойная традиция обучения — ирландская и греко-римская. За долгую жизнь благочестивых занятий Беда вобрал в свой разум и включил в свои труды практически всю сумму знаний, доступных тогда в Западной Европе. Он стоит между великими латинскими передатчиками (Боэцием, Кассиодором, Григорием и Исидором) и эпохой, известной как Каролингская. Он сам был передатчиком знаний тому более позднему времени. Если по духу, происхождению, эпохе и обстоятельствам Альдхельм был прямым предшественником Беды, то у Беды был также выдающийся предшественник в лице Исидора. Труды испанского епископа внесли содержание и предложения по плану и методу в работу англосаксонского монаха, чьи труды охватывают практически тот же круг тем, что и у Исидора, чьи интеллектуальные интересы и отношение к Отцам Церкви также кажутся идентичными. Но Беда был более добродушной личностью и не мог не пропитать свои сочинения чем-то от собственного темперамента. Даже в его комментариях к книгам Священного Писания, которые состояли главным образом из заимствованных аллегорических толкований, присутствует здравый смысл и некоторое стремление представить действительный смысл и ситуацию. Но он отказывался от оригинальности, как говорит в предисловии к своему комментарию на Шестоднев, адресованному епископу Акке из Хексема:

«О начале Книги Бытия, где описывается сотворение мира, многие сказали многое и оставили потомству памятники своих талантов. Среди них, насколько может постичь наша немощь, мы можем выделить Василия Кесарийского (которого Евстафий перевел с греческого на латынь), Амвросия Медиоланского и Августина, епископа Гиппонского. Из которых первый в девяти книгах, второй, следуя по его стопам, в шести книгах, третий в двенадцати книгах, а также в двух других, направленных против манихеев, пролили потоки спасительного учения для своих читателей; и в них исполнилось обещание Истины: “Верующий в Меня, как сказано в Писании, из чрева его потекут реки воды живой...”. Но поскольку эти труды столь велики, что только богатые могут владеть ими, и столь глубоки, что могут быть постигнуты только учеными, ваше святейшество сочло нужным возложить на нас задачу собирать из них всех, как с самых сладких широко цветущих полей рая, то, что могло бы удовлетворить нужды немощных».

Беда был также прекрасным рассказчиком. Его литературное обаяние и сила проявляются в его «Житии святого Кутберта» и еще больше в его вечно знаменитой «Церковной истории народа англов», столь согретой любовью к человечеству и представляющей столь удивительную серию драматических историй, оживленных жизненным мотивом и колоритом событий и обстоятельств. Посредине между спонтанным гением этой работы и скопированным комментарием к Писанию стоят грамматические, метрические и научные сочинения Беды, составленные с прилежным рвением. Они свидетельствуют о широком интересе к науке и природе. Тем не менее, ни материал, ни метод не были оригинальными. Например, его «О природе вещей» взяла свой план и большую часть содержания из одноименного труда Исидора. Беда, однако, добавил дополнительный материал и сделал свою работу менее похожей на пустую оболочку слов, чем у Исидора. Ибо он заинтересован в связывании природных явлений с их причинами, утверждая, например, что приливы зависят от луны. В этой работе, как и в других своих opera didascalica, таких как «О счете времени» и его ученый труд «Об искусстве метрики», он показывает себя более интеллектуальным студентом, чем его испанский предшественник. И все же он черпал все из какого-либо письменного источника.

Не стоит удивляться объему литературных произведений Беды. Многие сочинения, исходящие из монастырей, являются скорее переписыванием, нежели сочинительством. Обстоятельство, что книги, т. е. рукописи, были редкими и дорогостоящими, было побудительным мотивом. Исидор и Беда делали систематические компиляции для общего пользования. Они и их собратья также делали выписки из рукописей, которые могли иметь лишь во временном пользовании, или из уникальных кодексов, чтобы сохранить их содержание. Такие заметки или отрывки могли иметь ценность трактата и могли быть сохранены и, в свою очередь, переписаны как отдельное произведение. И все же, сделаны ли они Бедой или менее значительным человеком, они представляют собой главным образом труд переписчика.

Сочинения Беды были написаны на латыни и предназначались для наставления монахов. Они сыграли важнейшую роль в передаче знаний, священных и светских, в латинской форме. Для их еще более широкого распространения могли потребоваться переводы на народный язык. Такие, во всяком случае, были сделаны для Священного Писания; и, возможно, через полтора столетия после смерти Беды перевод назидательных латинских книг был предпринят лучшим из саксонских королей. Король Альфред родился в 849 году и закрыл глаза в 901-м. Среди других королевских трудов он поставил перед собой задачу представить своему народу, или, по крайней мере, своему духовенству, англосаксонские версии некоторых из наиболее высоко ценимых тогда томов наставлений. Мудрое «Пастырское попечение» Григория Великого; его «Диалоги», менее мудрые, согласно нашим взглядам; «Истории» Орозия и Беды; и этот философский vade-mecum Средневековья — «Утешение философией» Боэция. Из них Альфред перевел «Пастырское попечение» и «Утешение», а также Орозия; другие работы, по-видимому, были переведены по его указанию. Переводы Альфреда содержат его собственные размышления и другой материал, которого нет в оригиналах. При переводе Орозия он переписал географическое введение, вставил описание Германии и рассказы о северной Европе, данные двумя его норвежскими вассалами, Охтере и Вульфстаном. Его живость ума видна из этой вставки новейших географических знаний. Другие и более личные отрывки раскроют его цель и проиллюстрируют то, как его христианизированный интеллект работал над ходом мыслей, возможно, подсказанным латинским текстом перед ним.

Часто цитируемое предисловие Альфреда к «Пастырскому попечению» Григория излагает его причины для предпринятия перевода и описывает состояние Англии. Он говорит о «мудрецах, которые прежде были по всей Англии, как в священных, так и в светских чинах», и об их усердии в учении, преподавании и служении Богу; и о том, как иностранцы приходили в эту землю в поисках мудрости и наставления. Но «когда я взошел на престол», столь всеобщим был упадок образования в Англии, «что было очень мало людей по эту сторону Хамбера, которые могли бы понимать свои ритуалы на английском или перевести письмо с латыни на английский; и я полагаю, что их было немного и за Хамбером... Благодарение Богу Всемогущему, что у нас сейчас есть хоть какие-то учителя». Поэтому Альфред приказывает епископу, которому он сейчас посылает копию, как можно чаще освобождаться от мирских дел и применять христианскую мудрость, данную ему Богом. «Я также вспоминал, как видел, прежде чем все было разорено и сожжено, как церкви по всей Англии стояли, наполненные сокровищами и книгами, и было также великое множество Божьих слуг, но они имели очень мало знаний о книгах, ибо не могли понять в них ничего, потому что они не были написаны на их собственном языке». Поэтому мне показалось мудрым «перевести некоторые книги, которые наиболее необходимы для всех людей, чтобы знать, на язык, который мы все можем понять, и... чтобы вся молодежь сейчас в Англии из свободных людей, которые достаточно богаты, чтобы иметь возможность посвятить себя этому, была поставлена учиться, пока они не годны ни для какого другого занятия, до тех пор, пока они не смогут хорошо читать английское письмо: а тех, кто продолжит обучение и будет повышен до более высокого ранга, пусть потом учат больше латинскому языку».

В «Утешении» Боэция античная языческая мысль, смягченная человеческим сочувствием и нуждающаяся в таком утешении и уверенности, какие предлагала вера, оказывается занятой вопросами (вроде вопроса о свободе воли), важными для христианства. Книга представила размышления, которые были столь созвучны христианским взглядам, что ее христианские читатели от Альфреда до Данте принимали их за христианские чувства и добавляли дополнительные смыслы, естественно возникающие в христианской душе. Размышления Альфреда в его версии «Утешения» очень личны для саксонца Альфреда и показывают, как он воспринимал свою жизнь и королевскую должность:

«О Философия, ты знаешь, что я никогда не находил большого удовольствия в алчности и обладании земной властью, и не жаждал этой власти» — так Боэций, а теперь сам Альфред: «но я желал инструментов и материалов для выполнения работы, которую мне было поручено сделать, а именно, чтобы я добродетельно и подобающе управлял властью, вверенной мне. Теперь никто, как ты знаешь, не может дать полный простор своим природным дарованиям, ни вести и осуществлять управление, если у него нет подходящих инструментов и сырого материала для работы. Под материалом я подразумеваю то, что необходимо для осуществления природных способностей; так, сырой материал и инструменты правления короля — это густонаселенная земля, и у него должны быть люди молитвы, люди войны и люди труда. Как ты знаешь, без этих инструментов ни один король не может проявить свой особый талант. Далее, для своих материалов он должен иметь средства поддержки для трех вышеупомянутых классов, которые являются его инструментами; и эти средства — земля для проживания, дары, оружие, еда, эль, одежда и все остальное, в чем нуждаются эти три класса. Без этих средств он не может содержать свои инструменты в порядке, и без этих инструментов он не может выполнить ни одной из задач, возложенных на него. [Я желал материала для осуществления управления, чтобы мои таланты и моя власть не были забыты и скрыты], ибо всякий добрый дар и всякая сила скоро стареют и о них больше не слышно, если в них нет Мудрости. Без Мудрости ни одна способность не может быть полностью раскрыта, ибо все, что делается неразумно, никогда не может считаться мастерством. Короче говоря, я могу сказать, что моим желанием всегда было жить достойно, пока я жив, и после моей смерти оставить тем, кто придет после меня, память о себе в добрых делах».

Последнее предложение не нуждается в комментариях. Но предшествующие ему будут освещены другим отрывком, вставленным Альфредом:

«Поэтому человек никогда не достигает добродетели и совершенства благодаря своей власти, но благодаря своей добродетели и совершенству он достигает власти и могущества. Никто не становится лучше от своей власти, но благодаря своему мастерству он хорош, если он хорош, и благодаря своему мастерству он достоин власти, если он достоин ее. Изучайте же Мудрость, и, когда вы изучите ее, не презирайте ее, ибо говорю вам, что с ее помощью вы можете непременно достичь власти, да, даже если и не желаете ее».

Возможно, из опыта собственной жизни Альфред знал, так же как и Боэций, о труде и печали власти: «Хотя их ложная надежда и воображение заставляют глупцов верить, что власть и богатство — высшее благо, на самом деле все совсем иначе». И снова, говоря о дружбе, он говорит, что Природа объединяет друзей в любви, «но с помощью этих мирских благ и богатств этой жизни мы чаще наживаем врагов, чем друзей», что, несомненно, обнаружил Альфред, как и Марк Аврелий. Возможно, саксонский король знал, в чем заключается мир, как он заставляет Мудрость сказать: «Когда я поднимаюсь ввысь со своими слугами, мы смотрим вниз на бури этого мира, точно так же, как орел, когда он парит в штормовую погоду над облаками, где никакая буря не может причинить ему вреда». Король думал о мире человека с Богом.

III

Христианство пришло в города провинций и главные римские колонии Галлии (Лион, Трир, Кельн) в ходе первоначального распространения веры. Римские, греческие или сирийские христиане были в этих городах еще до конца II века. Раннее галльское христианство говорило на греческом и латыни, и его довольно медленное продвижение отчасти объяснялось живучестью кельтской речи даже в городах; в то время как за их пределами языческая речь и обычаи почти не были затронуты. По всей Галлии и вдоль Рейна страна в основном оставалась языческой в религии и кельтской или германской в речи в течение V века. Полная латинизация Галлии и обращение ее сельского населения происходили из городских церквей, а также благодаря трудам и чудесам отшельников и монахов. В отличие от упадка муниципальных властей, городские церкви продолжали оставаться живыми институтами. Их епископы обычно были энергичными людьми. Епископская должность была выборной, но часто оставалась в одной и той же влиятельной семье, и епископ, ведущий человек в городе, мог быть его фактическим правителем. Он представлял христианство и латинскую культуру, и когда римские чиновники уступали тевтонским завоевателям, епископ оставался представителем галло-римского населения. Таким образом, галльские церкви, отнюдь не поддавшись варварским вторжениям, спасли и присвоили заброшенные функции управления и вышли возвеличенными из политической и расовой революции. В 400 году город Трир был латинским по речи и римским по управлению; в 500 году римское правительство было свергнуто, и в том, что осталось от города, преобладало немецкоговорящее население, но церковь продолжала существовать без изменений в своем устройстве и языке.

Между тевтонцами и римлянами вдоль северных границ Империи постоянно происходило общение. В дунайских регионах многие из первых были обращены. Готы благодаря трудам Ульфилы и других в IV веке стали арианскими христианами; их обращение имело значение для них самих и других, но судьба разорвала преемственность его значения для истории. В провинциях Реция, Винделиция и Норик христиане, некоторые из которых были тевтонцами, были еще во времена Константина. О следующем столетии, когда распад Империи был в полном разгаре, дает представление «Житие святого Северина», написанное его учеником Евгиппием. Части и фрагменты римского управления сохранялись; книжность не была полностью подавлена; но алеманны и ругии передвигались как хотели, грабя, осаждая и разрушая. Повсюду была неопределенность и путаница, и все же цивилизованные римские провинциалы все еще цеплялись за свою жизнь. Через эту горную страну монах Северин ходил туда-сюда, босой даже в лед и снег, суровый, властный. Он призывал горожан сохранять приличие и мужество; он отвращал варваров от жестокости. Прозорливый, способный, его энергия защищала землю. Он был аскетом, который ничего не брал для себя и привлекал людей к вере этой гарантией бескорыстия. Так он пас свои измученные стада и не раз предотвращал их уничтожение. Но его рука была слишком слаба; после его смерти даже его келья была разграблена, в то время как хаос продолжал распространяться.

Таковы были условия V века на северной границе того, что было Империей, условия, в которых культура и доктрина, свойственные христианству, пришли в упадок, хотя вера все еще мерцала здесь и там. Дальше на запад бургунды обрели место жительства в земле, редко населенной римскими и католическими провинциалами. Здесь, на левом берегу Рейна, в окрестностях Вормса, этот народ принял христианство, которое они там нашли. Впоследствии, в 430 году, их языческие сородичи на правом берегу были крещены как народ; ибо они надеялись с помощью собратьев-христиан отразить разрушение, грозившее от гуннов. И все же пять лет спустя они были свергнуты этими дикими всадниками — свержение, из которого должна была возникнуть «Песнь о Нибелунгах». Бургундские остатки нашли новый дом у Роны.

Христианство бургундов и готов было подвержено превратностям их судьбы. Постоянное обращение в католицизм больших масс германцев началось несколько позже, когда суматоха миграции V века стала переходить в борьбу за дома, которым суждено было стать более прочными. Его начало можно датировать крещением Хлодвига как католика в день Рождества 496 года. Его дружинники последовали за ним в освященную воду. Благодаря гению короля в войне и политике это событие стало началом окончательного триумфа католицизма.

Крещение Хлодвига и его последователей было типичным для ранних тевтонских обращений. Король и племенная дружина действовали как единое целое. Христос даровал победу; Он был более могущественным Богом: такова была грубая форма мотива. Его более широкий охват был понят дальновидным королем. Веря в сверхъестественную помощь, он желал ее от самого могущественного источника, которым, как он был убежден, был христианский Бог. Ее можно было получить таким почтением к Христу, какое до сих пор король оказывал Вотану. Любое сомнение в искренности его веры предполагает точку зрения, невозможную для варвара V века. Но к этому искреннему ожиданию помощи Христа, которую можно было получить через крещение, Хлодвиг добавил тщательное рассмотрение политической ситуации. Католическое христианство было религией галло-римского населения, составлявшего большую часть подданных франкского короля. Он знал об арианских народах; вероятно, предпринимались попытки привлечь его на их сторону. Они составляли великие тевтонские державы в то время; ибо Теодорих был монархом Италии, а арианские тевтонцы правили в южной Франции, в Испании и Африке. Тем не менее, для утверждения его королевства было первостепенно важно, чтобы не было раскола между франками и галло-римским народом, который превосходил их числом, богатством и культурой. Католические влияния окружали Хлодвига; католические интересы представляли богатство и процветание его владений, и когда он решил креститься, он не колебался между католической и арианской верой. Таким образом, король привязал к себе цивилизованное население своего королевства. Общая католическая вера быстро стерла расовый антагонизм в его границах и принесла ему поддержку католической церкви и народа в королевствах его арианских соперников.

Так при Хлодвиге и его преемниках Галльская церковь стала Франкской церковью и чрезвычайно процветала. Ей платили десятину, и принцы и дворяне делали дары. Ее земли увеличивались, неся на себе зависимое население, пока Церковь не стала крупнейшим землевладельцем в Меровингском королевстве. Она управлялась римским правом, но духовенство подлежало уголовной юрисдикции короля. Именно он созывал соборы, хотя и не голосовал, и оставлял церковные дела епископам, которые были его вассалами и назначенцами. Они признавали практически неограниченную власть короля, которую они строили по образцу абсолютной власти римских императоров и прерогатив Давида и Соломона. В конечном счете, Меровингская церковь была национальной церковью, подчиненной королю. До VII века она была совершенно независима от Епископа Рима.

Общеизвестно — особенно ярко для читателей знаменитой «Истории франков» Григория Турского, — что с этической точки зрения поведение Меровингского дома было жестоким, вероломным и отвратительным; и точно так же поведение их вассалов. Франкские короли и дворяне предстают как люди, более не связанные этикой язычества, от которого они отреклись, и еще не затронутые моральными предписаниями христианского кодекса. Однако не христианство, а контакт с декадентской цивилизацией и быстрое увеличение власти и богатства ослабили их языческие стандарты. Меровингская история оставляет уникальное впечатление о ряде правителей и зависимых от них людей, среди которых милосердие, истина и целомудрие были неизвестны. Элементами христианства VI века, которые франки сделали своими, были его обряды, его магия и его чудеса, а также его ожидание помощи Бога и Его святых, должным образом испрашиваемой. Здесь обычаи язычества были подготовкой или сами перешли во франкское христианство. Тем не менее, общий характер христианских обрядов — крещение, месса, молитва, крестное знамение, обряды при браке, болезни и смерти — не мог не наложить определенный тон и поведение на людей и не привить некоторое чувство человеческой греховности. Общее убеждение в том, что явное и возмутительное преступление повлечет за собой божественное возмездие, приобрело остроту и силу благодаря ужасающей доктрине Дня Гнева, а система покаяний, налагаемых духовенством, оказалась отличной дисциплиной для этих грубых христиан. Многие епископы и священники были немногим лучше дворян, но Церковь сохранила христианскую веру и сделала кое-что для улучшения морали. Повсюду монах был самым поразительным наглядным примером со своими аскезами, своим охваченным ужасом чувством греховности и убежденностью в опасности мира. Ни один воинственный, алчный епископ, ни один распутный и вероломный священник не отрицали, что монашеская жизнь — это идеальная христианская жизнь; и миряне стояли в трепете или ожидании чудотворной силы его аскетизма. Действительно, монашество становилось популярным, и Меровингский период стал свидетелем основания бесчисленных монастырей.

В V и на протяжении части VI века галльский монастырь Лерин, на острове в Средиземном море, близ Фрежюса, был главным источником аскетического и христианского влияния для Галлии. Его монахи брали свои предписания из Сирии и Египта, и часть рвения святого Мартина Турского пала на их плечи. По мере того как энергия этой общины угасала, монастырь Колумбана в Люксейе наследовал эту работу. Пример Колумбана, его предписания и строгая монашеская дисциплина оказались источником аскетического и миссионерского рвения. С ним или следуя по его стопам пришли другие ирландцы; и языческие германские земли вскоре увидели стены многих ирландских монастырей. Но Колумбан потерпел неудачу, и все ирландцы потерпели неудачу в послушании, порядке и эффективной организации. Его собственный монашеский устав, при всей своей строгости, не содержал положений об управлении монастырями. Без должного упорядочения группы монахов, живущие в языческих общинах, колебались в своих практиках и даже проявляли отсутствие доктринальной стабильности. Рано или поздно они неизбежно становились запутанными в привычках и зараженными нравами окружающих людей. Эти ирландские монастыри не смогли воспитать местное духовенство для увековечения своего христианского учения. Лучший из них, Санкт-Галлен (основанный учеником Колумбана Галлом), мог быть цитаделью культуры и обращать людей вокруг себя благодаря талантам и характеру своего основателя и его преемников. Но другие монастыри, дальше на восток, были заражены языческими практиками. В конечном счете, не ирландцам было суждено обратить великую языческую германскую землю или осуществить там или в Галлии длительную реформу существующих церквей.

Труды англосаксов были чреваты более прочными результатами. Благодаря своим способностям и рвению, своей способности к организации и умению подчиняться авторитету, благодаря своей последовавшей гармонии с Римом и поддержке, оказанной им франкской монархией, эти англосаксы обратили многие германские племена, основали постоянные церкви среди них, реорганизовали гетерогенное христианство, которое они нашли в некоторых германских землях, и стали движущим фактором реформы Франкской церкви. Наиболее яркими чертами их работы на Континенте были епархиальная организация, подготовка местного духовенства, основание монастырей по бенедиктинскому уставу, союз с Римом, послушание ее повелениям, напряженное соответствие ее закону и настаивание на подобном соответствии у других. Их представление христианства было ортодоксальным, регулярным и авторитетным.

Некоторые из этих черт проявляются в работе саксонца Виллиброрда среди фризов, но более полно иллюстрируются в карьере святого Бонифация-Винфрида. Виллиброрд действовал под авторитетом Рима; переменные успехи его трудов были связаны с предприятиями Пипина Геристальского, отца Карла Мартелла. Они продвигались с силой этого франкского властителя. Но после его смерти, во время борьбы между Нейстрией и Австразией, языческий фризский король Радбод оттеснил христианство, расширяя свое владение за счет разделенных франков. Позже Карл Мартелл завоевал его, и франкская власть достигла (718) Зейдер-Зе. Под ее защитой Виллиброрд наконец основал епископство Утрехт (734). Ему удалось воспитать местное духовенство; и его труды имели длительный результат среди фризов, которые были подданными франков, но не среди свободных фризов и датчан.

Очевидно, что не было резкой географической границы между христианством и язычеством. На обширных территориях христианские и языческие практики смешивались. Это было верно для фризской земли. Это было верно в большем масштабе и сложности для еще более широких полей карьеры Бонифация. Этот способный человек оставил свое высокое положение в родном Уэссексе, чтобы служить Христу более совершенно как миссионер-монах среди язычников. Он отправился сначала во Фризию и работал с Виллибрордом, но отказался быть его епископом-коадъютором и преемником, потому что планировал нести христианство в Германию.

Поразительно, что его жизнь олицетворяет англосаксонские способности, работающие под направляющей силой Рима среди языческих и частично христианских народов. Во время своего первого визита в Рим он проникся принципами и изучил ритуал Римской церкви. Он вернулся, чтобы вступить в отношения с Карлом Мартеллом и трудиться в Гессене и Тюрингии, а затем снова с Виллибрордом во Фризии. Вскоре после этого, по его собственной просьбе, Григорий II вызвал его обратно в Рим (722), где он подпитывал свою страсть к пунктуальному соответствию, формально обязавшись подчиняться Папе, следовать практикам Римской церкви и не иметь общения с епископами, чьи пути противоречили им. Григорий сделал его епископом над Тюрингией и Гессеном и отправил его обратно туда, чтобы реформировать христианские и языческие общины. Таким образом, Григорий создал епископа в пределах Франкского королевства — беспрецедентный акт. Тем не менее, Карл, к которому Бонифаций пришел с письмом от Григория, принял его благосклонно и предоставил ему охранную грамоту, лишь потребовав признания собственной власти.

Бонифаций отправился на свою миссию. В Гессене он срубил древний языческий дуб и сделал из его древесины часовню; он проповедовал и организовывал — земля была не совсем языческой. Затем он направился в Тюрингию. Это тоже была частично христианская земля; многие ирландско-шотландские проповедники трудились или жили там. Бонифаций выступил против их нарушений так же твердо, как и против язычества. Снова он доминировал и реорганизовывал, но продолжал неустанно энергично проповедовать язычникам. Григорий внимательно следил и усердно сотрудничал.

После смерти второго Григория в 731 году третий Григорий наследовал папство и продолжил поддержку англосаксонского апостола, сделав его архиепископом с властью рукополагать епископов. Многие англосаксы, как мужчины, так и святые женщины, пришли на помощь своему соотечественнику и принесли свое образование и свои более благородные взгляды на жизнь, чтобы сформировать центры христианской культуры в германских землях. Были основаны монастыри для монахинь, монастыри для монахов. 744 год стал свидетелем основания Фульды Штурмом под руководством Бонифация, которой суждено было стать зеницей его ока и монашеской моделью для Германии. Она была помещена под авторитет Рима с согласия Пипина, который тогда правил. Реорганизация, а не обращение Баварии, было следующим достижением Бонифация. Земля задолго до этого была частично романизирована и теперь была номинально христианской. Здесь снова Бонифаций действовал как представитель Папы, а не Карла, хотя Бавария была частью Франкской империи.

738 год привел Бонифация в Рим в третий раз. Он теперь жаждал оставить уже возделанные поля и отправиться миссионером к язычникам-саксам. Но Григорий отправил его обратно, чтобы завершить реорганизацию Баварской церкви, и к этому обширному полю деятельности он добавил также Алеманнию с ее епархиальным центром в Шпайере. Здесь он вступил в конфликт с франкскими епископами, твердыми в своих светских нарушениях. И все же он снова победил, реорганизовал церкви и поместил их под авторитет Рима. Очевидно, что два Григория в значительной степени переключили энергию Бонифация с миссионерского поля на труды реформы.

После смерти Карла в 741 году (и в том же году умер Григорий, которому наследовал теплохладный Захария) его сыновья Карломан и Пипин унаследовали его власть. В следующем году Карломан в немецкоговорящей Австразии созвал собор своей церкви (Concilium Germanicum primum) под приматом Бонифация. Его указы подтвердили реформы, за которые боролся последний:

«Мы, Карломан, герцог и принц франков, в 742 году от Воплощения, 21 апреля, по совету Божьих слуг, епископов и священников нашего королевства, собрали их, чтобы посоветоваться, как закон Божий и церковная дисциплина (пришедшие в упадок при прежних правителях) могут быть восстановлены, а христианский народ приведен к спасению, вместо того чтобы погибать, обманутый лжесвященниками. Мы поставили епископов в городах и поставили над ними архиепископом Бонифация, легата святого Петра».

Собор постановил, что ежегодные синоды должны проводиться, что имущество, отобранное у Церкви, должно быть возвращено, а лжесвященники лишены своих доходов и принуждены к покаянию. Духовенству было запрещено носить оружие, ходить на войну или охотиться. Каждый священник должен был ежегодно отчитываться о своем управлении перед своим епископом. Епископы при поддержке графа в епархии должны были подавлять языческие практики. Были установлены наказания за плотские грехи монахов, монахинь и духовенства, а также за священнические проступки — ношение светской одежды или укрывательство женщин. Бенедиктинский устав был назначен для монастырей. Было легче издать эти указы, чем выполнить их вопреки оппозиции таких воинственных епископов, как епископы Майнца и Трира, чья поддержка была необходима правительству Карломана; а военные условия делали восстановление церковных земель невыполнимым. И все же слово было сказано, и кое-что было сделано.

В следующем году в Нейстрии Пипин ввел подобные реформы. Ему помогал Бонифаций, хотя последний не занимал там никакой церковной должности. В 747 году Карломан отрекся от престола и удалился в монастырь; и Пипин стал единоличным правителем, а в конце концов и формально королем, помазанным Бонифацием под руководством Папы в 752 году. После этого Бонифаций, отойдя от управления Церковью, снова обратился к удовлетворению желания своего сердца, отправившись с миссией среди язычников-фризов, где он увенчал великую жизнь мученической смертью.

Таким образом, авторитетно, при поддержке Рима и франкской монархии, христианство было представлено германцам. Оно несло предложения лучшего порядка и некоторые знания латинской книжности. Расширение римско-католического христианства было целью Бонифация сначала, в конце и всегда. Но латинское образование было необходимо духовенству, чтобы позволить им понять и изложить эту несколько разработанную и ученую схему спасения. Бонифаций и его соратники не испытывали отвращения к литературным средствам, с помощью которых можно было получить полезные латинские знания, и их миссионерские и реорганизационные труды неизбежно способствовали некоторому распространению латыни.

Франкская светская власть, поддерживавшая Бонифация, перешла к насильственным действиям, когда меч Карла Великого кровавым путем принудил саксов принять его власть и христианство — две неразрывные цели, к которым он неустанно стремился. Не мог этот правитель удержать свою могучую руку и от управления Церковью в пределах своего государства. Обладая правом назначать епископов, он мог, если бы пожелал, контролировать ее соборы. Однако, по-видимому, он предпочел управлять Церковью напрямую; и его капитулярии, как и капитулярии его предшественников и преемников (а не соборные постановления), содержат основное церковное законодательство Франкского государства.