«Монист, Том 2, 1891-1892»

Греческий миф говорит нам, что Богиня Разума, голубоглазая Паллада Афина, не родилась, как другие боги и смертные, естественным путем медленного развития. Она выпрыгнула из головы Зевса во всеоружии, во всей своей красоте и одаренная силами своих необычайных достижений. Правдив ли этот миф в конце концов? Представляет ли нам Логос рационального мышления пример, в котором процесс развития был прерван? Если так, нам придется отказаться от теории эволюции как теории и вернуться к старомодному взгляду на акты специального творения. Разница между этими двумя взглядами не в степени, а в роде. Тот, кто принимает принцип эволюции как закон жизни, навсегда отказывается от идеи специальных и несвязанных начал, так же как и от идеи актов специального творения. Он не может последовательно верить в эволюцию с прерываниями, ибо теория эволюции полезна только в том случае, если эволюция мыслится как непрерывная. Проф. Макс Мюллер, конечно, имеет право определять и использовать слово «эволюционист» так, как он считает нужным, но если он исключает непрерывность из идеи эволюции, мы заявляем, что он изъял квинтэссенцию ее значения и ядро ее истины.

Почему это так, мы сейчас кратко обсудим.

Теория эволюции постепенно развивалась эмпирическими исследованиями, и она обязана своим почти всеобщим признанием огромной массе апостериорных доказательств, предоставленных естественными науками. Тем не менее, она покоится на лучшем и более безопасном фундаменте, чем изолированные случаи случайного опыта. Ее фундамент высечен из другого и более надежного материала. Теория эволюции покоится на почве априорных аргументов.

Под априорным мы понимаем не что-то таинственное, а просто такое познание, которое обладает всеобщностью и необходимостью. То познание, которое обладает всеобщностью и необходимостью, также называется формальным познанием. Формальные науки (например, арифметика, математика, чистая логика и чистая механика) дают нам информацию о таких истинах, которые применимы, потому что они чисто формальны, к формальным условиям чего угодно и всего возможного. Поскольку мы заранее знаем, что чисто формальные законы будут действовать при любых условиях, Кант назвал их сформулированные теоремы «априорными». Все возражения против идеи априорности, сделанные Джоном Стюартом Миллем и другими эмпириками, обусловлены их неверной интерпретацией термина.

Мистер Милль ошибался, когда думал, что Кант имел в виду, что априорные познания — это врожденные идеи, которые пришли к человеку из неизвестных сфер. Самое первое предложение «Критики чистого разума» Канта доказывает, что Кант не знал никакого другого знания, кроме того, которое начинается с опыта. Кант говорит: «То, что все наше знание начинается с опыта, не может быть сомнения». Но наше знание состоит из двух элементов, а именно эмпирического и формального. Первый всегда несет характер особенного и случайного, второй — всеобщего и необходимого. Первый является чувственным, будучи предоставленным чувствами, второй является собственно ментальным, возникающим в действии ума и вместе с ним при обращении с чувственными материалами, при их упорядочивании и приведении их в определенные отношения.

Формальное знание отличается по роду от эмпирического знания. Правило «дважды два — четыре» будет справедливо для всех возможных случаев, но утверждение «лебедь белый» не справедливо для всех возможных случаев. Европейские лебеди, как правило, белые, но австралийские лебеди черные, и, насколько нам известно, мы могли бы найти лебедей, которые синие, или красные, или желтые. Эмпирическое знание полно исключений, формальное знание жестко, нет исключения ни для одного правила формального знания.

Все формальное знание развивалось постепенно. История наук, математики, логики, арифметики, а также естественных наук предоставляет достаточно доказательств. Формальная часть естественных наук, называемая Кантом чистой естественной наукой (reine Naturwissenschaft), состоит из таких познаний, как закон причины и следствия и закон сохранения материи и энергии. Формулировка этих законов была достигнута после многих и тщательных эмпирических исследований. И не могло быть иначе. Последний закон был разработан во всей своей ясности задолго после Канта. Закон причинности и закон сохранения материи и энергии чисто формальны, они не являются чувственными впечатлениями и не содержат никаких чувственных элементов. Они являются общими правилами всеобщей применимости, которые, будучи жестко всеобщими и без исключений, необходимы при любых условиях. Прежде чем мы проведем какой-либо эксперимент, мы можем знать, что они будут действовать в эксперименте. Действительно, все наше экспериментирование основано на предположении, что закон причинности действует и что не может быть ни увеличения, ни уменьшения материи и энергии.

Ошибка, совершаемая так называемыми трансценденталистами, заключается в том, что они рассматривают формальное мышление как имеющее независимое существование, будучи готовым под рукой до того, как познание станет возможным, в то время как на самом деле это часть познания, которая, по крайней мере, в своем зародыше присутствует в каждом актуальном опыте.

Теория эволюции является не более и не менее формальным принципом, чем закон причинности и закон сохранения материи и энергии. Действительно, это не что иное, как то же самое, примененное к частному случаю. Теория эволюции — это принцип сохранения материи и энергии, примененный к области жизни. Теория эволюции отрицает возможность специальных актов творения. Не может возникнуть что-то из ничего. И новые творения, которые фактически возникают ежедневно перед нашими глазами, — это не творения из ничего, это просто трансформации. Было время на земле, когда не существовало ни одного живого существа, ни растения, ни животного. Как возникла жизнь? Наш ответ: она не возникла из ничего, но она эволюционировала. Неорганизованная материя организовалась. То, что неорганизованная материя должна содержать элементарные условия организованной жизни, — это вывод, от которого мы не можем уйти с нашей точки зрения; и который полностью и удовлетворительно подтверждается нашим ежедневным опытом, что вода, земля и воздух под влиянием солнца превращаются в пшеницу; и пшеница перерабатывается в хлеб, который питает человека и поддерживает его жизнь. Неорганизованные частицы материи постоянно организуются в живых организмах и вытесняют изношенные материалы в их тканях — ни один атом последних не остается навсегда в здоровом живом теле.

Теорию эволюции можно назвать гипотезой, предположением, допущением. Но в этом случае мы должны сказать вместе с Миллем, что правило «дважды два — четыре» также является лишь предположением. Доказательства для последнего не сильнее, чем для первого. Милль заявляет, что, в конце концов, дважды два где-то могло бы быть пять. Точно так же и не иначе эволюция могла бы быть где-то прервана, так что что-то возникло бы из ничего вместо того, чтобы эволюционировать из других вещей через трансформацию.

Проф. Макс Мюллер говорит очень саркастически о бессловесном человеке, homo alalus, который, как предполагается, является предком нынешнего человека. Он говорит (там же, стр. 585):

«О Homo alalus, бессловесном прародителе Homo sapiens, с которым профессор Романес, кажется, так близко знаком, исследователи человеческой речи, естественно, ничего не знают».

Проф. Макс Мюллер также осуждает все попытки подойти к проблеме происхождения языка через наблюдение за детьми и животными. Первое он называет «филологией детской», второе — «психологией зверинца». И, безусловно, верно, что проблема происхождения языка не может быть решена из наблюдений за детьми или животными, потому что проблема лежит в другой области. Проблема не в том, как готовый язык переносится на растущий ум ребенка, а в том, как бессловесные существа развились в говорящих существ. И весь интеллект умных животных все еще очень отличается от рационального мышления человека. Это верно, но также верно и то, что хорошие наблюдения за психологией животных, а также за филологией детской прольют некоторый свет на эволюцию рационального мышления.

Проф. Макс Мюллер говорит:

«Как мы можем попытаться осознать, что происходит в уме животного?... Мы можем вообразить все, что угодно, о том, что происходит в уме животного, — мы не можем знать абсолютно ничего».

Мы полностью осознаем тот факт, что проблема происхождения языка совершенно отличается от проблем психологии животных. Решение последних, которые чрезвычайно сложны и трудны, не помогло бы нам решить первую. Признавая это, мы, тем не менее, не видим причин, почему психологию животных следует осуждать и оставлять как безнадежную задачу.

Неверно, что «мы не можем знать абсолютно ничего о том, что происходит в уме животного». Верно, что мы не можем видеть чувства и мысли животных, но мы можем видеть их действия, которые раскрывают их чувства так же, а иногда даже яснее, чем речь нашего брата-человека раскрывает его мысли. Не могли бы мы с тем же основанием сказать: «Мы видим только печатную книгу ученого (которая является выражением его взглядов так же, как поведение животного — его чувств), но мы не можем знать абсолютно ничего о том, что происходит в уме этого ученого. Все, что мы можем сделать, — это судить по аналогии»? И должны ли мы из-за этого отказаться от всякого чтения и изучения, а также от всяких споров с другими?

Психология животных не только оправдана как наука, но мы можем даже надеяться, что правильные наблюдения за интеллектом животных помогут нам правильно понять высший интеллект человеческого мышления. И «то, что некоторые полезные намеки могут быть взяты из наблюдения за детьми, не отрицается» проф. Максом Мюллером тоже, хотя эта маленькая уступка появляется только в форме короткой сноски. Homo alalus отнюдь не является просто мифической фигурой, ибо согласно закону эволюции человек должен был развиться из существа, стоящего ниже нынешнего человека. Его первый предок должен был быть простой жизненной субстанцией, чем-то вроде амебы. Он должен был пройти через долгий период, в который он не был способен к членораздельной речи. То, что мы не знаем ничего особенного о homo alalus, не является доказательством против его существования. Более того, каждый младенец — это актуальный реальный homo alalus, бессловесный человек, или мы должны, согласно проф. Максу Мюллеру, классифицировать наших детей среди зверей?

Проф. Макс Мюллер говорит (The Monist, стр. 585):

«Если, подобно профессору Романесу, мы начнем с «огромного предположения, что не было никакого прерывания в процессе развития в ходе психологической истории», протест языка не считается ни за что; сам факт, что ни одно животное никогда не сформировало язык, отбрасывается просто как досадная случайность».

Теория эволюции, правильно понятая, не является предположением в обычном смысле слова. Это не более предположение, чем сказать, что что-то не может возникнуть из ничего. И что такое «протест языка», который опроверг бы непрерывность эволюции? Что рациональное или человеческое мышление есть нечто sui generis (своеобразное), что оно отличается по роду, а не по степени от интеллекта зверя; что язык — это непреодолимый барьер между человеком и зверем, будучи Рубиконом, который не перешло ни одно другое животное. Очень хорошо. Мы полностью согласны со всеми этими положениями. Человеческий разум отличается по роду от интеллекта зверя, и человеческий разум развился таким, какой он есть, только благодаря языку. Более того, разум — это язык. Нуаре прав, когда говорит: человек мыслит, потому что он говорит. Но Рубикон языка не был абсолютно непреодолимым барьером. Бессловесный предок человека, называем ли мы его homo alalus или антропоид, или даже человекообезьяна, перешел его, и, перейдя его, он стал Цезарем животного мира.

Теория проф. Макса Мюллера об идентичности языка и мысли так ценна, потому что она перекидывает мост через пропасть между рациональной сферой человека и еще не рациональной сферой животного мира. Она объясняет происхождение разума. Происхождение разума в мире живых существ объясняется, как только понято происхождение языка, ибо разум развивается вместе с языком, и рациональное мышление — это не что иное, как рациональная речь. Если бы происхождение языка было непостижимой тайной, взгляд проф. Макса Мюллера на идентичность языка и мысли потерял бы всякое практическое значение.

Положение об идентичности языка и мысли — это очень радикальная идея; это фундаментальная идея монизма. В более общей форме она была впервые провозглашена Джордано Бруно, который где-то говорит, что если бы мы могли поместить душу человека в организм животного, скажем, змеи, она перестала бы быть человеческой душой и стала бы душой змеи. Речь превратилась бы в шипение, в соответствии с органами змеи для произнесения звуков. И точно так же все чувства, все понятия, все желания и склонности — короче говоря, вся психическая жизнь была бы жизнью змеи.

Мысль — это душа языка. Как нет душ-призраков, так нет и мыслей-призраков. И душа — это не нечто отличное от организма, это форма организма. В сказках случается, что принц превращается в лягушку, но если бы фея могла превратить человека в лягушку, его душа, конечно, также стала бы душой лягушки. Язык — это видимый организм невидимой мысли, и каков язык, такова в точности и мысль.

На проблему, как развивался язык, впервые ответила ономатопоэтическая теория, «теория гав-гав», как называет ее Макс Мюллер. Язык мыслился как эхо природы, как рефлекторное действие, которое происходит в живом и чувствующем существе. Однако от этой теории пришлось отказаться, потому что историческое исследование языка доказало, что слова, за очень немногими исключениями, не были имитациями внешних звуков. Тем не менее, дух исследования не был обескуражен этим поражением, и теория гав-гав вновь появилась в модифицированной форме. Язык все еще рассматривался как рефлекторное действие; однако он мыслился как рефлекс, который отзывался эхом на впечатления природных явлений, как они воздействовали на человека. Это была восклицательная теория, которая ищет происхождение языка в «охах и ахах», вздохах и криках чувствующего ума. Проф. Макс Мюллер называет эту теорию «теорией фу-фу». От этой теории также пришлось отказаться, потому что она была в конфликте с фактическими данными эволюции языка. Затем Нуаре и проф. Макс Мюллер пришли со своей теорией, названной Нуаре «синергической теорией», которая мыслит язык как выражение общей работы, также называемой Нуаре теорией Логоса, симпатической теорией и теорией причинности. Проф. Макс Мюллер, чтобы предупредить любых насмешников над этой теорией, предлагает называть ее «теорией йо-хо-хо», йо-хо-хо — это песня моряков, когда они заняты какой-то общей работой, такой как подъем или буксировка.

Эта теория йо-хо-хо фактически объясняет происхождение языка, и она, насколько мы можем видеть, не находится в конфликте с какими-либо историческими или филологическими фактами. Но в честь изобретателей ономатопоэтической теории должно быть признано, что основная идея теории йо-хо-хо та же, что и у теории гав-гав. Основная идея такова: язык не возник в уме человека сам по себе каким-то таинственным образом, представляя разрыв в непрерывности эволюции, но это определенное рефлекторное действие живых и чувствующих существ, происходящее вследствие внешних стимулов. Это рефлекторное действие, однако, не прямое, а косвенное. Это не действие одного существа, это рефлекторное действие целого общества, занятого общей работой. Оно развилось вследствие их общей деятельности и через их потребность во взаимообщении.

Проф. Макс Мюллер обвиняет эволюциониста в том, что «сам факт, что ни одно животное никогда не сформировало язык, отбрасывается просто как досадная случайность». Является ли это справедливым упреком? Не является ли факт, что ни одно животное, кроме человека, не перешло Рубикон языка, совершенно отдельной проблемой? И принимая теорию происхождения языка профессора Нуаре, которая рассматривает речь как продукт общей деятельности, сопровождаемой тем, что можно назвать clamor concomitans (сопутствующим криком), я вижу очень веские причины, почему другие животные не развили язык. Во-первых, нет ни одного животного, за единственным исключением, возможно, муравьев и пчел, которое живет в обществах. Некоторые из них живут стадами, но существует большая разница между стадом и обществом. Эта разница сначала является разницей в степени, но постепенно она становится разницей в роде. Во-вторых, у животных нет органов для работы, в то время как у человека есть руки, и мы можем добавить, в-третьих, что ни одно животное, даже попугай, не обладает такой же силой артикуляции.

Проф. Людвиг Нуаре принимает без оговорок идею о том, что бессловесный предок человека стал рациональным существом, развив язык, и я всегда был под впечатлением, что проф. Макс Мюллер соглашался со своим покойным другом не только относительно идентичности языка и разума, но также относительно происхождения разума. Но если проф. Макс Мюллер согласен с Нуаре, почему он возражает против непрерывности эволюции, которая, как он заявляет в частном письме к нам, является «только красивым постулатом»?

Теперь существуют действительно факты, которые доказывают, что Рубикон разума не так непреодолим для животных, как проф. Макс Мюллер заставляет нас верить. Давайте послушаем Нуаре по этому предмету. Он объясняет наиболее логично, что человек выполняет свои многие труды и стал цивилизованным существом только с помощью языка, называя вещи и обращаясь с ними в своем уме. Нуаре говорит:

«Можно графически показать, как идеи могут представлять для человека роль вещей реальных; как человек приобрел способность комбинировать в своей репрезентативной способности самые отдаленные объекты и тем самым смог совершить великие чудеса человеческой индустрии и торговли. Но все это было бы совершенно немыслимо без понятий, которые придают перцептам их единство и самозависимость, вызывают и умножают их рациональную связь. Следовательно, также ни одно животное никогда не может продвинуться ни на шаг дальше настоящего перцептивного представления, никогда не может избежать ограничения, которым Природа очерчивает узкую сферу его потребностей. К сожалению, однако, в явном противоречии с этим правилом, муравьи по сей день ведут регулярный и методичный вид сельского хозяйства, держат домашний скот и прислугу, как мы! Более того, они были застигнуты в разговорах и светских развлечениях продолжительностью в четверть часа — Боже упаси!»

Этот отрывок полон юмора, и юмор слегка смешан с комическим гневом и самоиронией. Существует прекрасная теория, отличная во всех отношениях, проработанная во всех своих деталях профессором, и теперь он находит несколько пустяков фактов, которые обладают наглостью не адаптироваться к теории. «Gott besser’s» (Боже, исправь это), — вздыхает Нуаре, ибо не его вина, что муравьи совершают вещи, которые они не должны, и добрый Господь призывается адаптировать природу с большей жесткостью к теориям профессора.

Нет ли очевидной причины, почему муравьи стоят так высоко в своих достижениях? Не являются ли муравьи социальными существами, более чем любое другое животное? Мы все еще невежественны относительно всех их средств общения. Но то, что они имеют некоторые средства общения, кажется установленным фактом. Когда муравьи из разных холмов, но одного вида дают друг другу битву, случается нередко, что воин атакует другого воина того же народа наиболее яростно, но оба отпускают, как только они касаются друг друга своими усиками. Я воздерживаюсь от рассказов о жизни этих удивительных существ отчасти потому, что одного хорошо подтвержденного отчета достаточно для нашей цели, и отчасти потому, что я должен предположить, что большинство моих читателей знакомы с фактами, представленными Дарвином, Лаббоком, Форелем, Губером и многими другими. Я добавлю только одно наблюдение, которое, насколько мне известно, бесспорно. Если муравьи особого вида грабят личинки другого вида и воспитывают их как своих рабов, рабы будут в случае войны или опасности стоять за своих хозяев даже против своих собственных сородичей. Они очевидно говорят на языке холма, в котором они были выращены.

Профессор Форель успешно провел эксперимент, с помощью муравьев-нянек, по выращиванию вместе нескольких видов муравьев из личинок враждебных видов. Свирепые амазонки и Sanguineae не проявляли никакой вражды по отношению к своим товарищам из Pratensis и Rufa. Когда их выпустили на свободу и перевели в новое место жительства, они оставались вместе и вели себя точно так же, как если бы они естественно принадлежали друг другу. И этот эксперимент можно процитировать, чтобы подтвердить положение проф. Макса Мюллера о том, что «мысль гуще крови».

Теперь для профессора Нуаре было бы отчаянным делом поддерживать свою теорию перед лицом этих фактов, если под языком мы должны понимать только вокальные знаки. Однако идея его теории, а также теории проф. Макса Мюллера, состоит в истине, что мысли не могут ходить вокруг, как призраки в безтелесной наготе: они — система нотации. Как таковые они символизируются в знаках и неотделимы от своих знаков. Эти знаки — звуки у людей, и под словами мы понимаем обычно звуковые символы. Но существуют другие системы нотации, помимо вокальных знаков, и они по этой причине не менее язык, чем речь. У нас есть основания полагать, что муравьи обладают символическими знаками и что большинство из них передается через их усики.

Профессор Романес описывает происхождение идей (во второй главе «Ментальной эволюции человека», стр. 23) следующим образом:

«Точно так же, как метод мистера Гальтона наложения на одну и ту же чувствительную пластину ряда индивидуальных изображений дает смешанную фотографию, в которой каждый из индивидуальных компонентов частично и пропорционально представлен; так и в чувствительной табличке памяти многочисленные изображения предыдущих восприятий сливаются вместе в единую концепцию, которая затем стоит как составная картина, или классовое представление, этих ее составляющих изображений. Более того, в случае чувствительной пластины только те конкретные изображения, которые представляют более или менее многочисленные точки сходства, допускают возможность быть таким образом смешанными в отчетливую фотографию; и так в случае ума, только те конкретные идеи, которые допускают возможность быть слитыми вместе в класс, могут пойти на составление ясного понятия».

Профессор Романес называет такую составную картину чувственных впечатлений, которая должна предполагаться существующей в мозгу животного, «рецептом» и он отличает ее от «понятия» человека. Он говорит: «Рецепция означает принятие снова... Слово «рецепт» видится уместным для класса идей, о которых идет речь, потому что при получении таких идей ум пассивен». Под «понятием», однако, он понимает «тот вид составной идеи, который становится возможным только с помощью языка или через процесс называния абстракций как абстракций».

Мы согласны с профессором Романесом в главном пункте, а именно, что процесс эволюции должен рассматриваться как непрерывный, но мы не можем согласиться с ним по нескольким второстепенным пунктам.

Мы должны выразить наше сомнение относительно правильности называть ум пассивным при получении впечатлений. Каждое отдельное ощущение — это активный процесс, точно так же, как рефлекторное движение, и его можно рассматривать как реакцию, которая происходит в ответ на стимул впечатления. Концепция, конечно, также является активным процессом, и понятия, продукты концепции, устанавливают новый отдел в уме. Нуаре, цитируемый проф. Максом Мюллером, говорит: «Все деревья, виденные мною до сих пор, оставляют в моем воображении смешанный образ, своего рода идеальное представление дерева. Совершенно отличным от этого является мое понятие, которое никогда не является образом».

И это верно.

Мы по другому случаю объяснили, что ощущения — это чувственные впечатления, которые приобрели значение. Лучи света отражаются от объекта и падают на сетчатку глаза. Здесь они производят нарушение нервной субстанции, которое передается в мозг, где оно ощущается, скажем, как образ дерева. Теперь эфирные волны — это не зрение, но определенная форма эфирных волн соответствует определенной форме зрения, и последняя начинает стоять за первую. Ментальная картина дерева становится символом для специального объекта вне нас, и она проецируется в место, где опыт научил нас ожидать этот объект. Называя объекты, мы повторяем процесс выражения через символы. Ощущения — это символы, а имена — это символы символов. Имя и понятие «дерево» — это не составная картина всех деревьев, которые я видел, но это символ этой составной картины чувственных впечатлений. Ощущения подобны аккордам пианино, а понятия подобны клавишам. Клавиша отличается по роду от аккорда, который принадлежит к ней. Когда я касаюсь клавиши, аккорд будет звучать: когда я произношу имя, составное ощущение всех его аналогичных воспоминаний будет пробуждено.

Может ли возникнуть сомнение в том, что качественное различие может возникнуть постепенно? Профессор Романес использует выражение «различные по роду» как синоним «различные по происхождению» и поэтому заявляет, что человеческий разум и животный интеллект «различны лишь по степени». Слово «род», правда, по меньшей мере столь же расплывчато, как и слово «вид», и натуралист часто может сомневаться, где провести границу. Человек и обезьяна различны по роду, и они также более различны по происхождению, чем предполагал Карл Фогт, ибо человек не является потомком ни одного из ныне существующих семейств обезьян. Но это не опровергает того, что они имеют еще более отдаленное общее происхождение или, по крайней мере, что они возникли одинаковым образом в какой-то амебоидной форме как простая жизненная субстанция.

Новые образования, возникающие путем комбинирования, являются такими же новыми творениями, т. е. вещами, новыми по роду, как если бы они были произведены посредством актов особого божественного творения, которые, как говорят, являются творениями из ничего, а не просто преобразованиями.

Человек строит дома из кирпичей и бревен. Разве дом не является чем-то иным по роду, чем деревья и глина, из которых были взяты материалы? Разве котел паровой машины не отличается по назначению, а следовательно, и по роду от чайника? Разве каждое изобретение не является чем-то иным по роду? И разве не то же самое верно в отношении продуктов мысли? Разве треугольник не является чем-то иным по роду, чем линия? И происхождение первого не более чудесно, чем происхождение последней. Треугольник сложнее линии, но его существование в уме — не большая загадка, чем существование линии. Различие по роду не обязательно должно включать различие по происхождению. Гармония отличается по роду от мелодии. Последовательные ноты создают мелодию, тогда как одновременные ноты создают гармонию. В любом случае это просто вопрос комбинации.

Профессор Романес, говоря о пассивности чувственных впечатлений, по-видимому, думает о неосознанности этого процесса. Мы не осознаем превращение впечатлений в ощущения, в то время как можем осознавать наши усилия по изменению чувственного материала в понятия. Тем не менее природа разума — это сплошная активность. И, возможно, никто не настаивал на активности разума сильнее, чем Фридрих Макс Мюллер. Но Фридрих Макс Мюллер проводит различие между активностью разума и эго, которое, как он полагает, совершает эту активность. Он говорит («Наука мысли», стр. 63):

«Мы думаем о разуме, обитающем в теле, и вскоре обнаруживаем себя посреди психологической мифологии. Поэтому пусть будет ясно понято, что под Разумом я не подразумеваю ничего, кроме той работы, которая происходит внутри, охватывая ощущение, восприятие, концепцию и называние, а также различные способы комбинирования и разделения результатов этих процессов с целью новых открытий».

«Но если Разум должен быть названием работы, то как называть работника? Это еще не Самость, ибо Самость, в высшем смысле, есть только наблюдатель, а не работник; но это то, что мы можем назвать Эго, как олицетворение Самости; это то, что другие философы подразумевают под Мононом, которых, как мы увидим, существует много. Назовем же работника, который выполняет работу разума в ее различных аспектах, Мононом или Эго».

И в другом отрывке (там же, стр. 552) он говорит о простоте монона:

«Если тогда процесс мышления так прост, как мы видели, по крайней мере не менее прост, чем процесс речи, то из этого следует, что сложный аппарат, который постулировался большинством философов для осуществления мышления в различных сферах его проявления, должен уступить место гораздо более простому механизму. Вместо интуиции, интеллекта, рассудка, разума, гения, суждения и всего остального нам действительно не нужно ничего, кроме самосознающего Монона, способного изменять все, что поставляется чувствами, в перцепты, концепты и имена. Эти изменения могут быть представлены как нечто весьма чудесное, и мы можем вообразить любое количество сил и способностей для их осуществления».

«Дайте Монон, сознающий самого себя, а следовательно, сознающий воздействия, оказываемые на него, или изменения, производимые в нем другими Монами, которым он сопротивляется, и нам потребуется немного больше, чтобы объяснить все то, что мы привыкли называть Мышлением».

Непрерывность эволюции, естественно, справедлива, согласно Максу Мюллеру, для естественного человека, но не для Самости.

Как это? Монон, возможно, мыслится как неестественный или находящийся вне природы? Вряд ли. Ибо Фридрих Макс Мюллер говорит об объекте также как о мононе. Если объекты являются такими же монами, как и субъекты, одни и те же законы должны быть справедливы для обоих, и субъект-монон должен предполагаться объект-мононом, если рассматривать его в отношении к другим объект-монам.

Если протест Фридриха Макса Мюллера против непрерывности эволюции не основан на дуализме естественных и сверхъестественных монов, что может означать его утверждение о том, что эволюция не применима к Самости?

Если Самость мыслится как монон, т. е. нечто «одинокое», подобно атомной единице, она не может эволюционировать. Эволюция — это изменение формы посредством создания новых конфигураций. Монон или изолированная единица, рассматриваемая сама по себе, не может эволюционировать. Она такова, какой была всегда и будет — мононом.

Если это мнение Фридриха Макса Мюллера, мы должны спросить: откуда он знает, что самость есть монон, а объекты — моны? Не становятся ли они, если их так мыслить, в высшей степени таинственными сущностями? Новые моны постоянно рождаются в этом мире. Откуда они приходят? Является ли каждое рождение ребенка новым творением другого монона творцом, который распределяет младенцев в мире так, что подобные младенцы даются подобным родителям, тем самым создавая ложное впечатление наследственности, а также непрерывности эволюции? Идея объяснения всех действий разума постулатом сознательного монона действительно очень проста, но проблемы, которые возникли бы из этого постулата, чрезвычайно сложны, и нам кажется, что в конечном счете положение об эволюции является самым простым решением всех трудностей.

Разум, как мы его понимаем, есть продукт эволюции. Разум развился в мире, который (судя по его продукту) должен мыслиться как нагруженный не только энергией, но и потенциальностью чувства. Разум, каким мы знаем его из опыта, — это не монон, не неделимая единица, а унитарная система чувств и мыслей, произведенная внешними впечатлениями на одну часть мира со стороны остальной части мира, которая его окружает. Разум — это абстрактный термин; он обозначает не часть мира, а определенное качество части мира, а именно чувства и мысли особых видов организмов. Разум производится внешними впечатлениями, но он не состоит только из внешних впечатлений. Разум, как мы уже заявляли ранее, не пассивен; он активен. Он состоит из реакций, которые происходят в ответ на впечатления, а также из накопленных продуктов этих реакций. Таким образом, каждый разум есть концентрированный эффект всего космоса на одну особую часть космоса, не такой, как он происходит в один момент, а такой, как он происходил в течение определенного и непрерывного периода по сей день. Накопление этих эффектов заставляет разум расти и расширяться, и система этого роста составляет его специфический характер. Мы можем так же мало думать о разуме как о внезапно появившемся в результате акта особого творения, как мы можем думать, что дуб может быть создан из ничего или что он может существовать без предшествующего роста. Закон непрерывности справедлив как в сфере человеческого разума, так и в области жизни животных и растений.

До сих пор мы имели в виду только философский и научный аспекты непрерывности эволюции. Однако существует другой аспект, не менее важный, — это религиозный взгляд на предмет. Мы не верим, что наука и религия — это две разные сферы мысли и что нечто может быть истинным в науке, что не является истинным в религии. Поскольку теория эволюции произвела революцию почти во всех наших науках, мы спрашиваем: какое влияние это изменение мысли должно оказать на религию? Разве не разрушена религиозная идея Бога и не опрокинута вся система религии?

Мы так не думаем. Старая и очень мощная система теологии, которая веками считалась ортодоксальной, станет несостоятельной, как только идея эволюции и непрерывности эволюции будут признаны в их всеобъемлющем значении; но сама религия вступит в новую фазу эволюции, и идея Бога не будет отброшена как простое суеверие Темных веков, она будет очищена и предстанет в более великой и возвышенной, в более благородной, высшей и более истинной концепции, чем когда-либо прежде.

Идея Бога — это историческое наследство прошлых веков. Религиозный человек и философ всех времен пытались вложить в нее свои самые высокие, свои лучшие, свои самые грандиозные и свои самые чистые эмоции, а также мысли. И эти мысли не были бессмысленными, они не были просто фантазиями. Они содержали квинтэссенцию их концепции относительно той черты реальности, которая произвела нас как живых, мыслящих и стремящихся существ и которая до сих пор побуждает нас стремиться к более высоким целям. Мир, который произвел другие существа и нас самих, не может быть и не является бессмысленным скоплением движущихся материальных частиц. Это живой космос. Это грандиозная гармоничная вселенная, беременная разумом, и ничему в ней не позволено существовать сколько-нибудь долго, кроме того, что соответствует ее законам; а то, что соответствует ее законам, мы называем моральным.

Идея Бога, однако, как ее обычно преподают в наших школах, полна языческих представлений, и само язычество нынешней идеи Бога часто считается ее глубочайшим и святейшим смыслом. Неудивительно, что атеизм растет по мере прогресса науки! И почему бы атеизму не расти, если он правдивее суеверного теизма? Атеизм, я верю, будет расти все больше и больше, пока теизм не будет очищен от своих языческих представлений. Но атеизм не придет, чтобы остаться, ибо атеизм — это просто негативный взгляд, а отрицания не имеют силы жить. Они имеют силу критиковать и послужат закваской в тесте. Их цель — очищение позитивных взглядов. Отрицания исчезнут, как только их цель будет достигнута.

Старая языческая концепция (ныне считающаяся ортодоксальной) помещает Бога в темные уголки и щели нашего знания. Везде, где наука терпит неудачу и где наш пытливый ум запутывается в проблемах, которые мы не можем надеяться решить, везде, где непрерывность природы и порядка природы скрыта от нашего интеллектуального взора, так называемый ортодоксальный верующий выходит вперед и заявляет: «Это святое место. Здесь перст особого вмешательства Бога!» Подумайте, какой унизительной концепцией Бога это является! Место тьмы мыслится как фактический разрыв в порядке мира, и этот разрыв предполагается особым откровением Бога! Если мы верим в истину, нам не нужно избегать света науки, и Бог науки — в отличие от языческого представления о Боге — открывает себя в открытиях науки. Бог живет не во тьме, а в свете, и его существование доказывается не через разрывы в природе (в существовании которых мы можем быть уверены, что их нет, а где они появляются, они обусловлены нашим невежеством), а через порядок природы, ибо Бог есть порядок природы. Бог — это та сила, благодаря которой мы существуем как живые, мыслящие и стремящиеся существа и которой мы должны соответствовать, чтобы жить.

Когда Дарвин говорит о «жизни, в которую первоначально было вдохнуто Творцом несколько форм или одна», он либо использует аллегорический язык, либо имеет в виду, что начало жизни было актом особого творения. Он, по-видимому, имеет в виду последнее и в этом отношении не является последовательным эволюционистом. Дарвин был велик как реформатор естествознания, но в теологии он все еще стоял на старой позиции. Он призывает Бога на помощь там, где наука терпит неудачу. Творец не вдыхал первоначально жизнь в организм, но его дыхание постоянно одухотворяет все живые существа. Теперь предположим, что существовали или могли бы существовать исключения из закона причинности, из закона сохранения материи и энергии или из непрерывности эволюции, не было бы это скорее недостатком в природе? Являются ли заплатки на пальто лучшим доказательством того, что оно было сделано портным, чем все пальто целиком? Любой вид теологии, который все еще признает акты особого творения, или чудеса, или разрывы в эволюции, мы, не колеблясь, скажем, еще не свободен от язычества, ибо он все еще придерживается религиозной концепции знахаря о том, что Бог — великий маг. Бог знахаря живет в сфере неизвестного и появляется в воображении человека там, где свет науки гаснет. Бог науки, однако, есть Бог истины, и свидетельство его существования находится не во тьме невежества, а в свете знания. Бытие Бога распознается не в кажущихся исключениях из законов природы, а в самих законах природы. Существование Бога доказывается не нашей неспособностью проследить здесь или там порядок причины и следствия, как если бы беспорядок в мире делал его божественным; напротив, единственным рациональным основанием веры в Бога является непреложный космический порядок вселенной. Правда, мы должны отказаться от идеи личностного Бога, но разве сверхличностный Бог не больше, чем идол, которого мы создали по своему подобию?

Бог науки, возможно, больше согласуется с библейским Богом, чем Бог догматической теологии. Интерпретации библейских отрывков, которые в настоящее время обычно считаются ортодоксальными, (просто с точки зрения беспристрастной экзегетики) несостоятельны. В первой главе Книги Бытия нет ни слова об актах особого творения. Ни рассказ Элохима, ни рассказ Яхве-Адонаи не заявляют, что в начале было Ничто. Оба рассказа (Быт. гл. I. 1–II. 3 и II. 3 и сл.) согласны в том, что Бог «сформировал» мир. Слово barah (формировать, образовывать, делать) нигде не используется в смысле творения из ничего. Псалмопевец говорит: «Словом Господа сотворены небеса», что в Новом Завете было истолковано так, что это означало «логосом», а Евангелие от Иоанна добавляет καὶ θεὸς ἦν ὁ λόγος, т. е. и слово было Бог. Логос означает рациональную речь или разум, и мировой разум, посредством которого были сотворены небеса, может означать только космический порядок вселенной. Эта идея мысли Иоанна, доведенная до своих конечных выводов, означает монизм.

Существует распространенное заблуждение, что научный прогресс опасен для религии. Научный прогресс опасен только для суеверий. Религия (т. е. истинная религия) основана не на нашем невежестве, а на нашем знании; она — дитя не тьмы, а света, и вера, далеко не будучи просто убеждением, т. е. несовершенным знанием мнения, для которого нет доказательств, есть прикладное знание, это знание плюс уверенность в том, что это знание может быть сделано основой этики и высшим правилом для регулирования нашего поведения в жизни. История религии была и остается постоянным очищением наших религиозных идей, и тиглем, в котором очищаются религиозные идеи, является наука. Мы медленно, но постоянно прогрессируем к высокому религиозному идеалу, и этот идеал — космическая религия, свободная от языческих представлений, так сурово критикуемых Христом и все же так тщательно сохраняемых христианскими церквями. Эта космическая религия будет религией науки. Она не будет состоять из религиозного безразличия или терпимости к любому и всякому мнению, как это часто ошибочно провозглашается идеалом либерализма. Напротив, она будет в некотором смысле самой ортодоксальной религией, ибо ее максимой будет стоять на истине и ни на чем, кроме истины. А истина вовсе не безразлична или терпима. Истина чрезвычайно нетерпима и не терпит рядом с собой никакой ошибки, хотя, разумеется, истина очень терпима в том смысле, что не санкционирует никакого насилия, а использует только духовный меч убеждения посредством аргументов и логических доказательств.

Мы отказались от идеи особых актов творения как несвязного вызова чего-то из ничего. Мы мыслим весь мир как упорядоченный космос, хорошо регулируемый законами и развивающий формы жизни в согласии со своими законами. Меньше ли божественности в космосе, чем в полухаотичном мире, в котором Бог делает исключения и противодействует своим собственным установлениям? Меньше ли религиозна идея творения, если она перестает означать возникновение чего-то из ничего? Разве человек не по меньшей мере так же удивителен, если он развивался шаг за шагом из праха земного через бесчисленные стадии в долгом процессе эволюции, как если бы он был сделан непосредственно из глины? И меньше ли божественности в его душе, разве он хоть сколько-нибудь меньше сформирован по образу Божию, потому что его рост происходил согласно естественным законам? Естественные законы, в концепции очищенной религии, религии науки, — это не что иное, как идеи Бога, вечные и неизменные, сформулированные учеными не на основании особых откровений, а на основании универсального и неизменного, и во всем последовательного откровения Бога в его делах.

Наука о языке и наука о жизни — две важные магистральные дороги к познанию истины. То, что обе науки будут согласованы друг с другом, что их результаты в конечном итоге будут гармонировать идеально, не вызывает сомнений, а также то, что их влияние на религиозные идеи внесет большой вклад в их очищение. Профессор Ф. Макс Мюллер и профессор Джордж Джон Романес — два великих ученых, каждый из них является лидером в своей области знаний, и там, где они вступают в конфликт, нам кажется, что они скорее дополняют, чем опровергают друг друга. Оба они — сильные монисты, хотя и подчеркивают разные стороны монистической истины, и мы чувствуем убежденность в том, что сами их различия помогут нам более полно, ясно и всесторонне разработать великую истину монизма — того монизма, который будет все больше и больше признаваться краеугольным камнем науки, а также религии науки.

Редактор.

СНОСКИ:

[10] Сравните статью «Происхождение форм мысли» в настоящем номере под рубрикой «Различные темы».

[11] Я предпочел бы говорить о единстве или неразделимости мысли и языка, но поскольку проф. Макс Мюллер достаточно объяснился, я использую здесь его термин «идентичность» в смысле неразделимости, как он используется проф. Максом Мюллером.

[12] «Теория Логоса», Людвиг Нуаре. Перевод с немецкого. The Open Court, iii. стр. 2196. Английские переводы наиболее важных статей Нуаре, касающихся происхождения языка, появились в №№ 33, 137, 139, 141, 142 журнала The Open Court.

[13] То, что муравьи общаются друг с другом с помощью своих усиков, — неоспоримый факт. Но Ландуа полагает, что они общаются также с помощью звуков. Некоторые муравьи обладают в своем органе стридуляции своего рода трещоткой, звук которой, однако, воспринимается человеческим ухом только у муравьев Ponera.

[14] См. «Три лекции по науке о языке», стр. 47. Издательство The Open Court, Чикаго.

[15] Проф. Ллойд Морган вводит несколько новых терминов, которые кажутся удачно придуманными. Ментальный продукт, который называется объектом чувства, он называет «конструкт»; наиболее заметную черту в составном чувственном образе он называет «предоминанта»; и если предоминанта названа и изолирована путем абстракции, он называет ее «изолят».

[16] Беспристрастная критика позиции профессора Романеса была сделана проф. Ллойдом Морганом в его недавней работе «Жизнь и интеллект животных».

[17] Эта цитата приведена из работы проф. Ллойда Моргана «Жизнь и интеллект животных», стр. 325.

[18] «Происхождение разума», в журнале The Monist, том I, № I.

[19] Там же, стр. 281. «Столько о субъекте или мононе. Что теперь об объектах или монах?»

[20] Проф. Макс Мюллер — большой поклонник Канта, как и я. Но мне кажется, что мы сильно расходимся в том, что принимаем за существенные учения мастера; и я охотно признаю, что проф. Макс Мюллер сохранил доктрины Канта более верно, чем я. Я попытался модернизировать Канта. Если меня называют кантианцем (и я не возражаю против этого имени, напротив, я горжусь им), то это потому, что я исхожу из Канта и пытаюсь сохранить дух философии Канта, а не его доктрины. Ради духа кантовской философии я счел себя вынужденным отказаться от идеи вещи в себе как чего-то непознаваемого. Проф. Макс Мюллер сохранил в своей философии (ибо такова «Наука мысли») теорию Ding-an-sich. Веря в вещи в себе, он должен последовательно верить в самость или монон, ибо этот монон есть не что иное, как вещь в себе души.

Я ограничил себя в настоящей статье принципом непрерывности в эволюции как точкой расхождения между проф. Максом Мюллером и взглядами, защищаемыми журналом The Monist. Если бы я попытался в настоящее время углубиться в философскую проблему вещей в себе, я был бы вынужден слишком сильно обременять терпение моих читателей. Но поскольку я убежден, что причина нашего разногласия с проф. Максом Мюллером относительно непрерывности эволюции лежит еще глубже, я намерен рассмотреть предмет вещей в себе в будущем номере.

ЛИТЕРАТУРНАЯ КОРРЕСПОНДЕНЦИЯ

I. ФРАНЦИЯ. — ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОЕ ПРОБУЖДЕНИЕ LANGUE D’OC.

Я никогда не видел упоминания в ваших периодических изданиях Revue des Pyrénées; и, возможно, я бы никогда не услышал об этом периодическом издании сам, если бы не был в этом интересном старом городе и если бы мой взгляд случайно не упал на заголовок одной из статей недавнего номера, рекламируемого в местной газете. «Un Ariégeois sénateur des Etats-Unis d’Amérique: Pierre Soulé» — вот заголовок, который привлек мое внимание и заставил меня приобрести экземпляр, который я нашел интересным во многих отношениях.

Издание представляет собой хорошо напечатанный ежеквартальник объемом 150 страниц, и некоторое время назад завершило второй год своего существования. Его полное название следующее: Revue des Pyrénées et de la France meridionale, Organe de l’Association Pyrénéenne et de l’union des Sociétés Savantes du Midi. Основатели периодического издания — покойный Жюльен Саказ, ученый, весьма почитаемый в этих краях, и доктор Ф. Гарригу, его нынешний редактор.

Пиренейская ассоциация, органом которой, как мы только что видели, является Revue, — это активная и значительная организация. Вот некоторые из ее целей. Признавая величие столицы, Парижа, она выступает за децентрализацию, «показывая, что работники, живущие в провинциях, так же способны, как и другие, хотя и пользуются меньшей поддержкой и средствами, помогать в строительстве великого научного здания Франции». Важность и смелость этого заявления едва ли могут быть оценены теми, кто некоторое время не вдыхал чрезмерно монополистическую атмосферу французской столицы, которая была столь пагубна для столь многих национальных интересов. Ассоциация также действовала бы как средство союза между различными учеными обществами Юга, Midi, и тем самым сделала бы возможным организацию ежегодного Конгресса «для обсуждения и защиты великих научных, промышленных и коммерческих вопросов, которые касаются Южной Франции».

Здесь мы видим еще более четко проявленное соперничество между Югом и Севером, характерное для большинства наций и представляющее столь любопытные аспекты в прошлой и настоящей истории Франции.

Я никогда не устаю спокойно отмечать, находясь на Юге, восхитительное презрение, которое méridionaux выказывают своим парижским соотечественникам. На днях за обедом, например, я слышал, как ученый профессор одного из южных университетов защищал южный акцент и предпочитал его «парижскому акценту», как он выразился. Но мне понадобились бы страницы вашего пространства, чтобы развить эту линию мысли. Достаточно сказать здесь, что Пиренейская ассоциация и ее орган Revue des Pyrénées намерены доказать, и преуспели в доказательстве, если судить по этому номеру Revue и по отчету о заседаниях первого Конгресса Ассоциации, помещенному в начале номера, что существуют достойные ученые и глубокие знания за пределами стен «Ville Lumière» Виктора Гюго.

Другая цель Ассоциации была бы дорога сердцу Кастелара. Я привожу ее полностью: «Морально убрать великую пиренейскую завесу и предложить руку дружбы нации, справедливо гордящейся своим прошлым, чьи интересы касаются наших собственных, и которая имеет право, благодаря прославленным сынам Каталонии, Арагона и Наварры, принимать участие в интеллектуальной и пиренейской ассоциации, основанной на науке». Это парафраз знаменитого замечания Людовика XIV относительно Пиренеев, когда он посадил своего внука на трон Испании. Нельзя удивляться и сильной привязанности, которая связывает Южную Францию с Иберийским полуостровом. Великие горы, «пиренейская завеса», которые разделяют две страны, всегда на виду, их покрытые снегом вершины сверкают на солнце; различные patois, особенно диалект По, напоминают испанский больше, чем французский язык; испанские деньги навязывают вам в магазинах, а живописные испанские горцы придают особое очарование сельским ярмаркам, в то время как нация всегда находится накануне pronunciamento, призванного дать Испании республиканские институты Франции.

Но вернемся к Пьеру Суле, который является причиной и отправной точкой этого письма. Хвалебный биографический очерк коменданта Треспайе представляет небольшой интерес для американских читателей, которые могут найти в другом месте более полный и точный отчет о блестящей, но довольно разочаровывающей карьере некогда знаменитого франко-луизианского государственного деятеля. Ссылку М. Треспайе на «Старого Гикори» как на «бессмертного Джексона», его утверждение, что американский народ полон предрассудков против французской расы, его превращение единственного президента Нью-Гэмпшира в Пьера Франклина и некоторые другие подобные оплошности можно не заметить, ибо это эссе предлагает яркий пример доминирующей идеи Revue, Ассоциации и патриотически настроенных южан в целом — прославление великих людей и великих действий солнечного Юга, «Midi ensoleillé».

И я должен признать, будучи иностранцем, что разделяю большую часть этого энтузиазма по отношению к лицам и вещам меридиональным, и особенно к последним. Какая это земля для исторических и археологических исследований! Возьмите этот номер Revue des Pyrénées, например; он полон этого. Вот, например, названия трех докладов, прочитанных на первом Конгрессе Пиренейской ассоциации, к которому я ссылался выше: «Домициева дорога из Нарбонны в Перпиньян», «Школа скульптуры третьего века в Южной Галлии» и «Римская дорога из Нарбонны в Каркассон». В Revue есть несколько статей об Университете Тулузы, который, как утверждается, является старейшим во Франции после Парижского, будучи основанным в 1229 году, более чем за двести пятьдесят лет до открытия Америки. Юридический факультет даже предшествует 1229 году, и его основание теряется в неясности ранних веков христианской эры. Другая статья начинает публикацию списка профессоров юридического факультета. Первое записанное имя датируется 1251 годом. Когда находишь такие темы, как эти, на каждом шагу, Рим, Галлия, Средние века и феодализм становятся почти живыми реальностями. И как неисчерпаемо богат Лангедок этими напоминаниями о далеком прошлом.

И patois или диалекты этой части Франции — не самые менее древние и интересные предметы для изучения. Часто выражается удивление, что английский язык Америки так мало отличается от английского языка Англии, при том что три тысячи миль океана разделяют две страны. Удивление возрастает, когда обнаруживаешь, что здесь, в Лангедоке, один и тот же patois отличается в некоторых деталях от города к городу. Позвольте мне сначала упомянуть некоторые большие различия, а затем коснуться некоторых мелких. Если вы сядете на поезд, который отправляется из Тулузы около половины двенадцатого утра, вы прибудете в По в половине пятого. В течение этих пяти часов на довольно медленном поезде вы перешли от одного patois к другому. Низшие классы Тулузы не могут понять низшие классы По. И если вы продолжите путь на том же поезде, около половины девятого вы достигнете Молеона, во французских Баскских провинциях, где население ни Тулузы, ни По не могло бы вести разговор с населением Молеона. Таким образом, девятичасовая поездка на расстояние около 175 миль на пригородном поезде переносит вас через регион, где французский язык является разговорным языком образованных классов и официальным языком, но где большая масса населения разделена на три группы, каждая из которых говорит на другом диалекте.

Модификации, которые один и тот же patois претерпевает в соседних местностях, не менее любопытны, хотя, конечно, не столь радикальны. Грубо говоря, можно сказать, что один и тот же patois говорят от Монпелье до Бордо и от Тулузы далеко в центр Франции, что охватывает регион, где преобладал Langue d’oc, от которого происходит нынешний patois. Но, хотя крестьянин мог бы быть понятым на всей этой обширной территории, его слух часто был бы озадачен более чем одним странным словом и фразой. Мне однажды сказали на Ривьере, что patois Ментона значительно отличается от patois Ниццы и что это было особенно так до строительства дороги Корниш и железной дороги, когда житель первого места мог добраться до последнего города только обогнув мыс Мартин под парусом. Я не знаю, насколько верно это утверждение, но я считаю его правильным после поверхностного изучения по тем же линиям, которое я только что провел в департаменте Тарн, одной из самых изолированных частей Верхнего Лангедока. Я обнаруживаю, что patois городов, расположенных так близко друг к другу, как, например, Нью-Йорк, Ньюарк, Патерсон, Найак и Тарритаун, отличается, может быть, не по своей конструкции, а по своему словарному запасу. Позвольте мне привести несколько примеров. Так, картофель, который в Корде называется truffet, становится truffo в Кастре. Patano, слово, используемое в юго-восточном конце департамента, также слышится в Кастре, но никогда в Корде, который находится в северо-западном конце департамента, Кастр находится примерно в центре. Собака — cagnot и cô в Корде, и gous в Кастре. (В Монпелье, в соседнем департаменте, это tschi, в то время как в По говорят can, что очень близко к латыни.) Свинья — pourcel в Кастре и tessou в Корде. Метла — engranicro в Кастре и balatso в Корде. Я также отметил следующее различие между patois Тарна и patois По. f первого всегда становится придыхательным h в последнем. Так, femo, женщина (Кастр) — это henno в По; fourco, вилы (Кастр) — hourco (По); foun, фонтан (Кастр) — houn (По).

Сравнение этого patois с французским в отношении написания географических названий выявляет факт, который несколько охладил бы пыл нашего друга полковника Шепарда из Нью-Йорка в его усилиях заставить составителей географических справочников давать географические названия так, как они пишутся в странах, где они находятся. Можно было бы подумать, что такие близкие соседи, как Langue d’oil и Langue d’oc, пришли бы к какому-то рациональному пониманию по этому вопросу и что Иль-де-Франс принял бы написание Лангедока. Но нет. Города и реки этой части Франции выглядят по-разному на печатных страницах на французском и patois и звучат по-разному, когда произносятся образованными людьми и крестьянскими ртами, так же, как города и реки Италии, когда их видят в итальянских и английских книгах или когда говорят американцы и итальянцы. Так, Toulouso стало Toulouse; Castros, Castres; Dourgnos, Dourgne; Carcassouno, Carcassonne; Narbouno, Narbonne; Billofranco, Villefranche; Labaou, Lavaur; Bibiers, Viviers; Boou, Vour; Abrayrou, Aveyron; Cordos, Cordes и т. д.

Эти patois, эти диалекты старого Langue d’oc, пробуждают сейчас растущий интерес в литературных кругах Midi, ибо только в последние годы французский язык, казалось, угрожал их исчезновению. Расширение системы железных дорог и особенно широкое развитие начальной школы после прихода Третьей Республики наносят смертельные удары этим народным диалектам. Но они все еще далеки от того, чтобы быть при смерти. Мне часто говорили, что даже сегодня время от времени натыкаешься на старых крестьян, живущих высоко в изолированной Черной горе, отроге Севенн, который разделяет Верхний и Нижний Лангедок, которые цепляются за oc, хотя obe или ope, или французское oui и si являются обычными утвердительными частицами patois.