«Филиппинские острова, 1493–1898. Том 12: 1601–1604»

Среди других растений, привезенных из Новой Испании на Филиппины, есть анона [59], которая выросла больше и успешнее выращивается на этих островах; она дает восхитительно нежный и деликатный плод. Она также теряет свои листья, но вскоре обновляет их, почти так же быстро, как балете.

Но, возвращаясь к реке Манила — по которой проезд к баням осуществляется на лодках, больших или малых в зависимости от количества пассажиров, — поднимаясь вверх по течению, достигаешь лагуны; это, с ее сорока легуа в окружности, является одним из самых замечательных объектов в мире. Весь тот регион полон рек, деревень и рощ. Сама лагуна пресноводная и имеет много островков, которые делают ее красивой. Она изобилует рыбой, а также цаплями, утками и другими водоплавающими птицами. Прежде всего, она содержит много крокодилов или кайманов (которых там называют буайя), которые причиняют большой ущерб бедным рыбакам и торговцам, плавающим по реке, — особенно в штормовую погоду, когда воды становятся бурными, как часто случается, и топят их суда.

О миссии в Тигбауане и о том, чего достигли там отцы Общества. Глава XI.

В январе 1592 года один из нас двоих, кто работал в Тайтае, должен был отправиться на остров Панай, чтобы давать наставления и продолжать работу по обращению в энкомьенде Тигбауан. Остров Панай, как я уже сказал, находится в провинции Пинтадос, в епархии Себу. Он чуть более ста легуа в окружности и на всем своем протяжении весьма умеренный и плодородный. Его жители — висайя, белокожий народ, среди которых есть немного чернокожих — древних обитателей острова, которые занимали его до висайя. Они не такие темные или уродливые, как туземцы Гвинеи, но очень миниатюрные и слабые; но волосами и бородой они очень напоминают гвинейцев. Они гораздо более варварские и необузданные, чем висайя и большинство филиппинцев, ибо у них нет, как у тех народов, домов или постоянных мест для деревень. Они не сеют семена и не собирают урожаи; но со своими женщинами и детьми бродят, полуголые, по горам, как звери. Они ловят пешком оленей и кабанов [60], и на том месте, где они ловят животное, они останавливаются и питаются им, пока оно не закончится. Их единственная природная собственность — лук и стрелы. Висайя по природному состраданию не уничтожили этих чернокожих, которые не враждебны им, хотя они мало общаются с висайя. Однако, пока я был в Тигбауане, между ними произошла мелкая война, которая стоит того, чтобы о ней рассказать из-за того, что она показывает в таких войнах среди этих народов, и их триумфах и трофеях. У вождя висайя, который жил в своем уединенном доме среди гор, вдали от деревень, была дружба — или, насколько я знаю, родство — с ведущим негрильо, который также был главой среди своего народа. Под прикрытием этой дружбы негрильо воспользовался случаем, как я расскажу, чтобы совершить предательский акт. Он пришел однажды, как делал это часто раньше, навестить своего друга, который принял его как такового и дал ему еду и питье — акт, который должен смягчить самое кровожадное сердце, даже если бы он был обижен. Но негрильо, не обращая внимания на обязательство, налагаемое добрыми делами или доброй волей, с которой они были оказаны ему, схватил своего хозяина врасплох и лишил его жизни, также убив всех остальных членов его семьи — мужчин, женщин и детей. Его преступление, однако, не осталось безнаказанным. Энергичный молодой человек, сын убитого, не осмеливаясь в одиночку отомстить чернокожему, который был подкреплен другими своего цвета, собрал своих сородичей и друзей; помимо них [так много присоединилось к нему, что] все деревни острова были обезлюдены, чтобы напасть на негрильо — все жаждали поработить женщин и детей, что является большим источником богатства среди тех людей; они достигли своей цели, убив многих мужчин. Это продолжалось до тех пор, пока дело не стало известно королевским чиновникам в том регионе, которые усмирили их. У входа в некоторые деревни я видел трофеи этой победы и некоторых рабов. Трофеи были сделаны так: один из больших тростников, уже описанных, очень высокий, был вбит в землю. На его острие были два, или три, или более свисающих знамен, как вымпелы или флажки, и на них волосы мертвых врагов. Эти чернокожие имели очень мало дел с испанцами, не столько из-за ненависти, сколько из-за страха и недоверия к ним. Уже случалось, что испанцы, будучи без сопровождения и сбившись с пути, попадали в их руки; но с несколькими подарками и добрыми словами их отпускали на свободу. Они также боятся священников как испанцев, не делая различий между ними. По этой причине мы не могли предпринять их обращение, хотя они были близки к деревням Тигбауана; по этой причине вся наша энергия была направлена только на висайя.

Они называют тростниковую траву тигбао, и, по производному, земли, которые носят эту траву, называются Тигбауан; и поскольку место этой деревни находится близко к большому пространству тростниковой земли на берегу красивого ручья, оно носит вышеуказанное название. Сама деревня находилась на том же берегу, в устье реки, которая, как и море, дает различные виды рыбы, отличной и обильной, которой я сам наслаждался в изобилии. Поскольку они постоянно рыбачили на пляже, обычно с тремя или четырьмя сетями, они никогда не делали улова, не угостив нас благочестиво его частью. Тигбауан имеет очень красивый округ, со многими деревнями, простирающимися более чем на шесть легуа вдоль побережья моря; весь округ хорошо обеспечен дичью, фруктами, овощами и рыбой из моря. Люди очень трудолюбивы; следовательно, я всегда видел их занятыми — мужчин рыбной ловлей и сельским хозяйством; женщин прядением и ткачеством. То, чего мы достигли за два года, проведенных среди народа, столь хорошего и благорасположенного к Евангелию, можно было бы рассказать за меньшее время, чем то, что мы оставили не сделанным; ибо, поскольку нас, членов Общества Иисуса, было тогда так мало и у нас было мало надежды увеличить наше число, мы не осмелились предпринять больше, чем, как мы думали, вероятно, можно было поддерживать; и в этом мы не ошиблись, ибо в настоящее время, когда требуется по крайней мере дюжина служителей, на самом деле есть только один светский священник. По этой причине мы не осмелились крестить взрослых или детей, кроме случаев крайней опасности, за пределами главной деревни (которая есть Тигбауан) и двух или трех других отдаленных деревушек, находящихся на расстоянии двух миль или менее.

Тем не менее мы проповедовали веру по всей той округе на языке харая и даже перевели на тот же язык и преподавали христианское учение и катехизис, которые раньше они знали только на висайя, языке, отличном от того, на котором они говорят [61]. Было воздвигнуто много церквей, и некоторые, кто был крещен, были утверждены в вере. Некоторые неподобающие отношения были расторгнуты и преобразованы в христианский брак. В Тигбауане и его деревнях, помимо крещения многих детей и взрослых, были введены святые таинства исповеди, причастия и елеосвящения, о последнем из которых они ни знали, ни когда-либо слышали. Церковные праздники отмечались вечернями и торжественными мессами, особенно на Пасху и на Страстной неделе. Была сформирована большая школа, содержащая детей всей той области, где они учились читать, писать, играть на музыкальных инструментах и петь; двое детей из этой школы каждую неделю отправлялись в каждую из церквей округа, чтобы заботиться о ней и собирать каждый день после обеда жителей деревни для повторения учения перед церковью, как это делалось в Тигбауане. Здесь произошло событие, касающееся мальчика, которое доставило мне большое удовлетворение. У вождя-неверного, жившего в деревне под названием Тарок, в легуа от Тигбауана, был маленький сын, который был христианином, ребенок пяти или шести лет, о котором я ничего не знал, так как они скрывали его и других от меня, не желая из-за своей природной дикости и необузданности общаться с нами и отдавать объекты своей привязанности. Этот ребенок заболел и, осознавая свое состояние, настоял, чтобы его родители-неверные вызвали меня. Они заставили меня поспешить к нему, ибо, так как мне сказали, что больной мальчик звал меня, я был убежден, что он не настолько мал, чтобы не мог хотя бы исповедоваться. Короче говоря, я пошел; я просто прочитал ему Евангелие, и через несколько дней он излечился от своей болезни. В результате этого визита, который был высоко оценен людьми, та деревня была завоевана — особенно его собственные родители, которые впоследствии были рады, что их сын отправился в Тигбауан, чтобы присоединиться к школе с остальными. Город Аревало находится в трех легуа от Тигбауана; мы также помогали там с кафедры и в исповедальне по просьбе испанцев, которые проживали там, и викария епископа, на чьем попечении они находились. Этим викарием был тогда лиценциат дон Франсиско Гомес Арельяно, архидиакон Манилы, благодаря чьему усердию и преданности божественное богослужение было значительно приумножено в той церкви, а его служба расширена. Этот викарий украсил ее новыми украшениями, очень богатыми и любопытными, такими как лампы и серебряные подсвечники, тем самым увеличив репутацию и уважение к нашей святой религии среди этих новых народов.

О нашем отъезде из Тигбауана и прибытии в Себу, Лейте и на другие острова. Глава XII.

В это время скончался отец Мартин Энрикес, остававшийся в Тайтае; он пал под бременем тяжкой задачи окормления столь многих душ в одиночку, с чем он справлялся с таким совершенством и рвением, что невозможно было сохранить силы для столь многого. Этот отец был столь ревностен и энергичен, что за три месяца выучил язык, а за шесть составил на нем катехизис и трактат об исповеди. Он также подготовил сборник проповедей на все воскресенья и праздники, а также о четырех последних вещах, [62] и другие материалы, полезные для тех народов, которые глубоко уважали чистоту его жизни и силу его проповедей. Я видел, как он оставлял еду, чтобы идти совершить крещение или соборование больному. Он был глубоко предан нашей Госпоже, и всякий раз, когда садился за учебу, доставал маленькое ее изображение, которое всегда носил с собой, и ставил на стол, чтобы оно было перед его глазами. Каждый день я видел, как он, среди прочих святых упражнений, читал розарий и посвящал полчаса молитве после полудня (помимо целого часа утром); а каждую ночь он бичевал себя. Он был неутомимым тружеником и, как следствие, мало спал, что было выше его сил. Он умер святой смертью в тот же год, когда прибыл на Филиппины, не прошло и двенадцати месяцев; и, если принять во внимание его труды, мы удивляемся, что он прожил так долго. Из-за его кончины отец Франсиско Альмерике был вынужден покинуть Манилу, где его обязанности среди индейцев этого города и округа, которые все искали его помощи, были отнюдь не легкими. Поскольку он оставил эти тяжкие труды лишь ради того, чтобы взяться за другие, столь же великие, он вскоре заболел. Чтобы облегчить его бремя, двое оставшихся в Маниле взяли на себя двойную задачу; этими двумя были отец-ректор Антонио Седеньо и отец Раймундо де Прадо. Они по очереди выполняли эту работу: один оставался на неделю в Маниле, а другой отправлялся в Тайтай. Такой образ жизни не мог продолжаться долго; и поэтому наш Господь, помогающий в величайших нуждах, внушил доброму отцу сообщить мне о трудностях, в которых они оказались, и приказать мне вернуться в Манилу. Там мы могли бы спланировать наш образ жизни в соответствии с советами, которые могли прийти к нам на кораблях, ожидаемых в скором времени, — либо объединив нас четверых, оставшихся, чтобы делать то, что мы могли в городе; либо, если к нам придет подкрепление, расширяя наши труды по обращению в веру, в зависимости от количества наших людей.

Я прибыл в Манилу в мае тысяча пятьсот девяносто пятого года, оставив в Тигбауане и его окрестностях, а также в городе Аревало немало людей, скорбящих о моем отъезде. Генерал, доктор Антонио де Морга, прибыл в июне следующего года, чтобы служить в качестве лейтенанта губернатора и генерал-капитана островов. Он привез с собой два прекрасных судна и восемь священников [63] нашего Общества. Радость общин Манилы и Себу, а также наших братьев была безмерной, когда они узнали о прибытии этих отцов. Из обоих мест к нам поступали просьбы о священниках: из Манилы — для обучения и школ, в которых ее сыновья испытывали большую нужду; из Себу — для колледжа, который они желали видеть в своем городе. С другой стороны, лейтенант-губернатор его Католического Величества настаивал, чтобы Общество взяло на себя попечение о провинции индейцев, как это делали другие религиозные ордена; и сами индейцы вместе с несколькими энкомендеро поддержали эту просьбу. Наконец, были предприняты усилия удовлетворить всех тем способом, который я опишу. Четверо из нас, священников, отправились на остров Лейте, куда мы прибыли в день Торжества Святого Креста, шестнадцатого июля того же года. Двое из нас остались в Каригаре в доме Кристоваля де Трухильо, владельца этой энкомьенды, человека выдающегося благочестия и нашего благодетеля. Он немедленно построил для нас там первый дом, которым мы владели на этом острове. Двое других отправились вдоль побережья этого острова, а также островов Ибабао и Самар, наблюдая, какие народы и посты наиболее подходят в то время для нашего поселения. Мы вернулись в Каригару в конце июля, где благодаря невероятной поспешности и большому числу индейцев нашли наш дом законченным, а двух отцов — обосновавшимися в нем. В начале августа я получил известие от отца вице-провинциала Антонио Седеньо, что он прибыл в Себу с двумя другими священниками и вызвал меня туда. Отец Хуан дель Кампо и отец Косме де Флорес остались в Каригаре и с великим рвением приступили к изучению бисайского языка. Отец Антонио Перейра и я, с еще одним братом, отправились в Себу в соответствии с приказом отца вице-провинциала. Отец Антонио Перейра оставался с нашими на этих островах с момента своего прибытия, как я сказал, с королем Сиао, ожидая завершения дел, которые король и отец Антонио Марта не могли ждать — последний, потому что не мог дольше отсутствовать в своей провинции и у своих подчиненных; первый, потому что не мог дольше оставаться вдали от своего королевства и своих вассалов. Этот добрый отец был столь жаждущим и ревностным в отношении блага душ, что, будучи гостем, не позволял себе ни минуты праздности, но всегда был занят на кафедре, в исповедальне и в других служениях ради блага душ. Мы прибыли в Себу в середине августа, где нашли нашего доброго отца и настоятеля больным в доме одного из рехидоров города; с ним были отец Алонсо Уманес, который был настоятелем во время путешествия из Новой Испании, и отец Матео Санчес. Он немедленно отправил этих двух отцов на Лейте с приказом разделить его на две станции, по два отца в каждой: одна пара занимала Каригару (где остались два отца, о которых я уже упоминал), другая — Дулак, что находится примерно в шестидесяти милях дальше. Оба они являются приморскими деревнями с расположением и территорией, хорошо подходящими для начала обращения того нового народа, до тех пор не наставленного. Вышеупомянутый отец Алонсо Уманес был назначен настоятелем обеих станций. В Себу наши уже определили место, которым мы сейчас владеем, частично купленное на пожертвования горожан, а частично подаренное городом и частными лицами. К земле прилагался хороший деревянный дом, который при небольших усилиях можно было приспособить под церковь и наше жилище. Отец Рамон де Прадо остался в Маниле в качестве ректора с другими четырьмя отцами, двое из которых были отправлены в Тайтай на помощь отцу Франсиско Альмерике; из двух оставшихся в Маниле отец Томас де Монтойя [64] начал преподавать латынь, а отец Хуан де Рибера занимался вопросами совести.

Смерть отца Антонио Седеньо, первого ректора колледжа Манилы и первого вице-провинциала Общества Иисуса на Филиппинах. Глава XIII.

Первое, что отец вице-провинциал Антонио Седеньо поручил мне по прибытии в Себу, было во что бы то ни стало ускорить завершение дома и перенести его туда, ибо он желал умереть в доме Общества. Я сделал это, перенеся его на плечах людей в крытой постели, ибо он был так болен, что не мог передвигаться иначе. Я был очень рад этому, а он почувствовал огромное облегчение, оказавшись в своем новом доме. Его болезнь усугубилась тяготами утомительного путешествия из Манилы, находившейся в ста пятидесяти лигах, в сезон вендавалей и дождей, который в заливе Манилы и вплоть до входа в провинцию Пинтадос является самым трудным и опасным во всем году. В данном случае бремя этих невзгод и мучений легло на человека столь слабого, немощного, старого и истощенного, что, хотя он прибыл в Себу в удовлетворительном состоянии, их воздействие значительно усилилось тем, что он немедленно начал работу с двумя проповедями, которые высоко ценились в той общине. Но его усилия настолько подкосили его, что он слег в постель с лихорадкой, которая истощила его настолько, что его святая жизнь подошла к концу первого сентября того же года, тысяча пятьсот девяносто пятого. При жизни, и не менее в своей смерти, этот святой человек был редким примером добродетели; и поэтому в обоих случаях он высоко ценился всеми сословиями и рангами людей — особенно церковниками и монашествующими, которые признавали в нем удивительную добродетель. Будучи еще юношей, он покинул Испанию на службе у герцога Ферии. Он был принят в Общество в Лорето, учился в Падуе и заведовал Германским колледжем в Риме. Оттуда блаженный отец Франсиско де Борха [65] отправил его в Японию. Однако, достигнув Севильи, он узнал, что корабли, направлявшиеся в Индии, уже покинули Лиссабон. Ожидая в последнем месте дальнейших инструкций, он получил выбор отправиться по своему желанию либо в Перу, либо во Флориду. Он выбрал Флориду как место, которое в своей бедности предлагало большие возможности претерпеть там многие лишения ради Христа. В этом он не ошибся; ибо во Флориде, а позже в Гаване, он много страдал на море и на суше от голода, холода, истощения, штормов, невзгод, воздействия стихий и смертельных опасностей. Часто случалось, что он падал на землю, идя по берегу — больной, неспособный двигаться, среди индейцев, жесточайших в войне, которые убили других членов Общества; и все же он спасся, как — он не знал. Много раз он не ел ничего, кроме горсти маиса, посаженного и собранного собственными руками; ибо все остальное, что у него могло быть, нужно было отдать бедным солдатам. Во время эпидемии, распространившейся среди тех дикарей, он стал врачом, ибо мог крестить их, если они умрут; таким образом он отправил многих из них на небеса. Из Флориды он был отправлен в Новую Испанию и был первым из Общества, кто вошел в город Мехико, где своей добродетельной жизнью и учениями он внушил вице-королю, аудиторам Аудиенсии и горожанам такую привязанность, что они стремились привезти из Испании членов Общества, чтобы основать колледж в Мехико. Это было сделано, и отец Антонио Седеньо был назначен ректором: он заложил основы и возвел здание, которое стоит по сей день. Он отправился на Филиппины, как мы сказали, где его занятия были такими, как мы уже описали. Находясь в море, он и его спутники жили в своей каюте в такой скромной уединенности и вели себя с таким достоинством, что распространяли спокойствие по всему судну, и, соответственно, их учение высоко ценилось. Он прожил сорок лет в Обществе, к его великому назиданию, и проповедовал пятнадцать лет на Филиппинах с удивительными результатами. Он сильно страдал от астмы и поэтому почти всегда спал в кресле. Но он не позволял себе из-за этого никакого отдыха и не переставал есть только рыбу во время Великого поста и постных дней. Можно было бы точнее сказать, что он редко ел вообще, столь великим было его воздержание — которое он, к тому же, стремился скрыть, притворяясь с большим притворством, что ест все, когда в действительности это была лишь видимость еды. Он был очень сокрушенным; строгим к себе, но мягким к другим; в высшей степени точным в послушании, но очень сдержанным и осторожным в командовании; вежливым и честным в отношениях; либеральным, щедрым и благочестивым. Он давал или находил помощь многим нуждающимся, и все ценили его за его труды. Он был в высшей степени ревностным к благу душ, к процветанию и сохранению Филиппин, к их заселению и возвеличиванию. Мы уже рассказали о том, чего он достиг в строительстве. Он первым обнаружил там известь, сделал первую кровельную черепицу и возвел первое здание. Он разыскивал китайских художников, которых держал в своем доме, чтобы они писали образы не только для наших церквей, но и для других, как внутри, так и вне Манилы. Он поощрял энкомендеро и приходских священников снабжать свои церкви этими образами и сделал их приобретение максимально легким. Таким образом, почти все церкви на островах были украшены образами, почти все из которых были образами Матери Божьей. Он проявлял большой интерес к посадке рощ и разбивке садов и стремился к тому, чтобы на островах производился шелк, надеясь таким образом удержать там для их пользы деньги, которые уходили в Китай, и тем самым обеспечить их процветание. С этой целью он сажал тутовые деревья и проявлял активность в других направлениях, даже построив ткацкий станок и обучая индейцев ткать на европейский манер. Он имел обыкновение говорить, что высшая форма молитвы — это та, которая больше всего склоняет к самобичеванию; и он практиковал это так, что его собственная жизнь была постоянным умерщвлением плоти. Он учил этому в доме и в других местах; и в своих собственных упражнениях он не мог использовать никакой другой метод, кроме умерщвления. Его проповеди были посвящены страху, суду и осуждению. Он говорил, что это то, в чем нуждается мир; и он не ошибался, ибо, по правде говоря, он достиг великих результатов благодаря этому учению. Один из его слушателей, который однажды хвалил мне его наставления, повторил выражение, которое отец часто использовал и которое глубоко впечатлило его: «Там [т.е. «на том свете»] вы поймете это», — говорил он с удивительной правдой и силой. В нашем домашнем общении с ним он утверждал, что тот, кто стремится к совершенству, должен быть убежден, что удовольствия от еды, питья, постели, праздности и тому подобного не для него. Все это, однако, он не навязывал силой, а скорее учил этому в доброй манере, мягко направляя каждого в соответствии с силой, которую дал ему Бог, — хотя он говорил, что Бог дает силу всем пропорционально их мужеству в работе и страданиях ради Его любви. Он также говорил, что лучше умереть, чем совершить малейший простительный грех; и в своем собственном случае он был настолько строг в этом отношении, что порой это казалось чрезмерной щепетильностью. Его жизнь была, безусловно, чистейшей, а смерть подобна его жизни. Во время его болезни мы все восхищались его великим терпением и покорностью в руках Божьих.

Отец Антонио Перейра говорил, что часто навещал его, чтобы извлечь пользу и назидание из столь достойного примера. В день, когда он умер, мы уже заметили утром, что соборование не следует больше откладывать, и поэтому я подготовил его к принятию, сказав, что, по-видимому, пришло время. Он поднял глаза и руки к небу с великим благочестием, воскликнув: «Перейти в вечность!» С этим он погрузился в раздумья, не произнес больше ни слова и, приняв с великим благочестием это святое таинство, умер в мире. Он не стал жестким или обесцвеченным после смерти, но сохранил свой яркий цвет, а его конечности оставались мягкими и гибкими до самого погребения. Все церковники и монашествующие города Сантиссимо-Номбре-де-Хесус, все рехидоры, а также почетные и видные люди присутствовали на его погребальных обрядах, которые были совершены с великой торжественностью, благочестием и нежностью. [66] В Маниле также, из-за преданности всех сословий ему, были проведены торжественные погребальные почести, на которых присутствовали не только со слезами и скорбью все сословия, но и с авторитетом и стечением всех рангов и религиозных орденов. Этот святой человек был потерян для нас в то время, когда мы находились в великих затруднениях из-за основания той вице-провинции Общества, которую мы надеялись успешно утвердить благодаря его энергии и благоразумию. Но у нас осталась великая уверенность, что он поможет нам не меньше после смерти, чем при жизни; и таким образом его влияние проявилось в процветающем росте после его святой кончины наших служений и других дел, особенно в колледже Себу, который обязан его святому телу как краеугольному камню всего своего роста.

О других и новых членах Общества, которые отправились на острова в тысяча пятьсот девяносто шестом году. Глава XIV.

Во флоте этого тысяча пятьсот девяносто пятого года наш преподобнейший отец-генерал Клаудио Аквавива отправил на Филиппины отца Франсиско де Вера с двадцатью четырьмя членами Общества по просьбе и за счет Его Величества католического короля дона Филиппа II. Со всеми ними он прибыл в Новую Испанию в том же году; а в следующем он отплыл из порта Акапулько на Филиппины с четырнадцатью членами Общества вместе с губернатором доном Франсиско Тельо. [67] Чтобы это путешествие из Новой Испании на Филиппины было успешным, его следует предпринимать не позднее середины марта, чтобы достичь Филиппин до начала вендавалей или юго-западных ветров июня, которые очень бурны — подобно северным ветрам в Новой Испании, которые начинаются в сентябре. Поскольку эти суда покинули порт Акапулько так поздно, по прибытии на Филиппины они столкнулись с вендавалями, которые подвергли их великой опасности и лишениям. Случалось, что суда, вышедшие поздно, как и эти, при столкновении с этими вендавалями на Филиппинах были вынуждены повернуть назад с этими ветрами к островам Ладронес и возвращаться оттуда с бризами с тех островов на Филиппины; затем, достигнув последних, снова сталкивались с вендавалями и снова были отброшены их силой к Ладронесам. Препятствия и лишения, испытанные таким образом, можно себе представить; и корабль не может причалить ни к одним островам до октября и ноября, когда вендавали стихают.

Почти то же самое случилось с нашими в том году. Вендавали и течения долго отбрасывали их назад, и, как следствие, их путешествие затянулось, а провизия подошла к концу; корабельные запасы истощились, и, чтобы у них не было недостатка в воде, им выдавали малые рационы, каждому давали лишь пол-куартильо в день — лишение, которое на море остро ощущается. Наконец, избавленные от всех этих невзгод и мучений, по милости Божьей они благополучно прибыли в колледж в Маниле в первый день августа того же года. Это путешествие обычно совершается за семьдесят дней, но они, к своей большей заслуге, не достигали островов ранее ста тридцати дней; а после они пропутешествовали еще более ста легуа как по морю, так и по суше, двигаясь вдоль берега на больших лодках. Они пересекли по суше провинцию Камаринес, вся территория которой занята монастырями славного отца святого Франциска, где их приняли и позаботились о них в соответствии с их острой нуждой; даже отец-комиссар тех провинций, не обращая внимания на мольбы или оправдания, собственными руками омыл ноги шестерым из наших, которые случайно проходили мимо его обители. Первые слова, с которыми один из тех слуг Господних встретил их, были следующими, которые он произнес с любящими слезами: «Если бы их была тысяча отцов, ибо все они имели бы жатву на Филиппинах». Индейцы также, которые никогда не видели наших в этой провинции, были очень рады их прибытию — не только уже крещенные, но даже неверные; и они доказали свою добрую волю гостеприимством, которое проявили к нашим отцам, подражая своим собственным отцам и служителям.

Это было действительно ценное подкрепление; ибо в сочетании с подкреплением предыдущего года они составили достаточную силу, чтобы начать расширение Общества по островам, которые были закреплены за ним как за провинцией, и позаботиться о смиренных душах, которые просили хлеба, и некому было дать его им. Отец Рамон де Прадо, который наследовал должность вице-провинциала, таким образом получил людей для работы в этом направлении, в соответствии со своим великим рвением к спасению душ. Как он это делал, мы увидим позже, каждый предмет на своем месте. Сначала я скажу, что легкость, с которой многие служители Господа в четырех религиозных орденах изучали языки, используемые в их соответствующих миссиях, даже до такой степени, чтобы проповедовать и исповедовать на них, кажется даром с небес. Самый медлительный студент из них, если он прикладывает умеренные усилия, тратит не более шести месяцев; а один из наших, отец Косме де Флорес, выучил и освоил этот язык, так что мог проповедовать и исповедовать, за семьдесят четыре дня — к изумлению наших людей, а также самих индейцев. Последние, видя эту легкость, говорят, что Бог, без сомнения, дарует ее нам, признавая их нужды. По правде говоря, эти языки не очень сложны ни для изучения, ни для произношения — и особенно сейчас, когда есть грамматика, словарь и множество письменных текстов на них. Самым сложным является язык Манилы (который они называют тагальским) — который, как я уже сказал, отец Мартин Энрикес выучил за три месяца; и еще за три он использовал его свободно. Это был первый из местных языков, который я выучил, и которому, как и другим, я с пользой посвящу еще одну главу. [68]

О языках Филиппин. Глава XV.

На Филиппинах нет единого или общего языка, распространенного по всем островам; но все они, хотя существует множество различных наречий, настолько похожи, что их можно выучить и начать говорить на них за короткое время. Следовательно, если выучен один, то почти известны все. Они относятся друг к другу как тосканский, ломбардский и сицилийский диалекты Италии или кастильский, португальский и галисийский в Испании. Только язык негритосов сильно отличается от остальных, как в Испании — вискайский [т.е. баскский]. Нет отдельного языка для каждого из островов, потому что некоторые из них — как, например, Манила и даже Панай, который более чем на четыреста легуа меньше — содержат несколько языков; и есть языки, каждый из которых преобладает на нескольких островах. Только на острове Манила существует шесть различных наречий; на Панае — два; на некоторых других — только одно. Наиболее используемые и широко распространенные языки — тагальский и бисайский; а в некоторых регионах Пинтадос преобладает еще одно наречие, называемое хараян. Тагальский охватывает большую часть побережья и внутренних районов островов Манила, Миндоро, Лубан и некоторых других. Бисайский используется на всех островах Пинтадос, хотя в некоторых деревнях на них говорят на хараяне. Из всех этих языков именно тагальский больше всего понравился мне и больше всего восхитил меня. Как я говорил первому епископу, а впоследствии и другим высокопоставленным лицам на островах и в Европе, я нашел в этом языке четыре качества четырех величайших языков мира: еврейского, греческого, латинского и испанского: он обладает глубиной и неясностью еврейского; артиклями и различиями в собственных, а также в нарицательных существительных — греческого; полнотой и элегантностью латинского; и изысканностью, отточенностью и вежливостью испанского. Примеры всех этих характеристик можно увидеть в «Ave Maria», переведенной на тагальский; и, поскольку это короткая молитва и ее легче понять, чем другие, я помещу ее здесь с объяснением на нашем народном языке и с дословными эквивалентами. Таким образом можно увидеть идиомы и характерные выражения этого языка, которые порадуют некоторых читателей и предоставят информацию, как полезную, так и любопытную.

«Ave-Maria» на тагальском языке

Aba Guinoo Maria matoa ca na. Радуйся, Госпожа Мария, исполненная радости ныне,

Napono ca nan gracia, полна ты благодати;

An Panguinoon Dios na saio. Господь Бог с тобою.

Bucor can pinagpala sa babain lahat. Особо благословенна ты среди всех женщин.

Pinagpàlà namàn ang iong anac si Jesus. Благословен также сын твой Иисус.

Santa Maria ina nang Dios Святая Мария, Матерь Божья,

Ipana languin mo cami macasalanan Моли за нас, грешных,

ñgayon at cum mamatai cami. Amen, Jesus. ныне и когда умрем мы. Аминь, Иисус.

Первое слово этой молитвы, Aba, неясно, но, по-видимому, имеет силу «приветствия», подобно латинскому Ave. Bucor выражает разнообразие, различие и исключительность. Артикль — Si (Иисус), как Ton в греческом. Богатство языка заключается во множестве синонимов и фраз; следовательно, эта молитва, которая в своем нынешнем виде очень элегантна, могла бы быть составлена с равной элегантностью различными другими способами, не теряя своего первоначального смысла и значения. Отточенность и вежливость заключаются в том, чтобы не говорить, как на латыни, Ave Maria (что в этом языке казалось бы резким и варварским), не добавив это вежливое слово, Guinoo.

В двух других языках бисайцев нет или почти нет этой вежливости, они более грубы и неотесаны. Я счел полезным представить ту же молитву на этих языках не только из любопытства, но и чтобы дать представление об их сходстве и различиях — заметив, однако, что в мои намерения не входит предлагать интерпретацию (которая излишня, поскольку мы все знаем «Ave Maria»), но, как я сказал, показать идиомы этих языков. Эти идиомы, кроме того, не должны вызывать неудовольствия или казаться низкими, ибо каждый язык имеет свою красоту и элегантность для тех, кто на нем родился, чего глаза иностранцев не могут различить. Этот вопрос обсуждался Иисусом Сирахом в прологе к его «Экклезиастику», святой и католической работе; и это было доказано подробно и с великой эрудицией славнейшим доктором святым Иеронимом в сто первой Послании к Памахию.

«Ave Maria» на языке хараян

Maliag cao Maria nabota cao can gracia Радуйся, ты, Мария, полна ты благодати

An atun guinoon Dios dian canimo. Он, наш Господь Бог, с тобою,

Capin icao sa mañga babai ñga tanan, благословенна ты среди всех женщин,

ig capin naman ang imon bata ñga si Jesus и благословен также сын твой Иисус.

Santa Maria inang can Dios [Святая Мария], Матерь Божья,

igampo mo cami ñga macasasala моли за нас, грешных,

caraon, ig cum mamatai cami. ныне и когда умрем мы.

Amen, Jesus. Аминь, Иисус.

«Ave Maria» на бисайском языке

Maghimaya ca Maria napono ca sa gracia Радуйся, ты, Мария, полна ты благодати;

An guinoon Dios anaa canimo. Господь Бог с тобою.

Guirayeg ca uyamot sa babaihun tanan Возвеличена ты весьма среди всех женщин,

ug guirayeg man an imon anac Jesus. и возвеличен также сын твой Иисус.

Santa Maria inahan sa Dios, Святая Мария, Матерь Божья,

iguiampo mo cami macasasala oñia моли за нас, грешных, ныне

ug sa amun camatai. Amen, Jesus. и в час нашей смерти. Аминь, Иисус.

Моей целью при приведении этой небольшой иллюстрации различий между этими тремя языками — помимо ее уникальности и новизны, которые могут доставить некоторое удовольствие — было сделать очевидными легкость и ясность языков, их слов и произношений, что делает их очень легкими, или, по крайней мере, не трудными для изучения. Некоторые из их идиом и перестановок, которые отличаются от наших собственных, должны быть приняты такими, как они есть, как очень хорошо говорит отец Хосе де Акоста, когда пишет об этом предмете (De procur. sal. lib. 4, cap. 9.); но если они однажды усвоены и человек привык к их звучанию, они не делают язык трудным, а скорее придают ему легкость и изящество. Но поскольку я упомянул о вежливости и учтивости тагалов и их языка, будет хорошо, прежде чем идти дальше, поговорить о ней более подробно, ибо это столь благородная и приятная моральная добродетель.

О вежливости, терминах учтивости и хорошем воспитании среди филиппинцев. Глава XVI.

Филиппинцы не столь церемонны в своих действиях, как китайцы и японцы; однако у них есть своя вежливость и хорошее воспитание, особенно у тагалов, которые очень обходительны и вежливы в словах и действиях. Встречаясь друг с другом, они практикуют наш обычай обнажать голову — не то чтобы они носили шляпы, кепки или чепцы; но они носили кусок ткани, похожий на полотенце, длиной в три или четыре пальмо, который они обматывали вокруг головы в подобающей манере, подобно древним коронам или диадемам. Это они снимали, как сейчас снимают шляпу [sombrero] — которую они переняли, подражая нам, отказавшись от potong, как они называли полотенце или диадему, которую носили раньше. Поскольку у них не считается вежливым оставаться стоять перед человеком, которого они уважают, они садятся на землю, или, скорее, на пятки. Сидя таким образом, с непокрытой головой и potong, наброшенным как полотенце на левое плечо, они разговаривают со своими начальниками. Способ приветствия при входе или встрече с кем-либо следующий: они сжимают тело и делают низкий поклон, поднимая одну или обе руки к лицу и прикладывая их к щекам; затем они садятся, ожидая вопроса, который может быть им задан, ибо считается дурным тоном говорить, прежде чем к тебе обратятся. Их величайшая вежливость заключается в форме обращения; ибо они никогда не говорят кому-либо «ты» или во втором лице, будь то единственное или множественное число, но всегда используют третье лицо, говоря, например: «Желает ли господин, или вождь, этого или того?» Множество примеров этого можно найти в Священном Писании или священном языке, и особенно в Псалмах. В отношениях мужчины с женщиной, женщины с мужчиной или женщины с женщиной они очень осторожны — даже когда они совершенно равны, и, кроме того, среди среднего класса — использовать после каждого важного слова не что иное, как «мой Господин» или «моя Госпожа»; как: «Мой Господин, когда я поднимался по реке, я видел, мой Господин» и т. д. Этот термин и местоимение используются как приятные и даже ласковые, даже в языках гораздо большего значения, таких как еврейский, греческий и латинский, которые являются тремя самыми почтенными языками. В вежливом и ласковом общении они очень экстравагантны, адресуя друг другу письма в терминах сложных и деликатных выражений привязанности и изящных оборотов мысли. В результате этого они очень склонны к музыкальной практике; и хотя гитара, которую они используют, называемая cutyapi, не очень изобретательна или богата по тону, она отнюдь не неприятна, а для них — в высшей степени приятна. Они играют на ней с такой живостью и мастерством, что, кажется, заставляют человеческие голоса исходить из ее четырех металлических струн. Мы также имеем из достоверных источников, что, просто играя на этих инструментах, они могут, не открывая губ, общаться друг с другом и заставлять себя быть прекрасно понятыми — вещь, неизвестная ни одному другому народу. Бисайцы более деревенские и менее вежливые в манерах, так же как их язык более суров и менее отточен. У них нет такого количества терминов вежливости, так как раньше у них не было письменности, пока совсем недавно они не заимствовали ее у тагалов. Поскольку мы уже рассмотрели их языки, было бы целесообразно упомянуть об их письменах.

О письменах филиппинцев. Глава XVII.

Все эти островитяне очень склонны к чтению и письму, и вряд ли найдется мужчина, и тем более женщина, кто не умеет читать и писать буквами, используемыми на острове Манила — которые полностью отличаются от букв Китая, Японии и Индии. Это будет видно из их алфавита, который выглядит следующим образом:

Три гласные служат за пять и являются:

A I O a e i o u

Согласных всего двенадцать, и при письме они используются с гласными в следующей форме.

Буква сама по себе, без точки над или под ней, произносится с гласным звуком A:

BA KA DA GA HA LA MA NA PA SA TA YA Ba ca da ga ha la ma na pa sa ta ya

При помещении точки сверху каждая произносится с гласным звуком E или I:

BI KI DI GI HI LI MI NI PI SI TI YI Bi qui di gui hi li mi ni pi si ti yi Be que de gue he le me ne pe se te ye

При помещении точки снизу они произносятся с гласным звуком O или U:

BO KO DO GO HO LO MO NO PO SO TO YO Bo co do go ho lo mo no po so to yo Bu cu du gu hu lu mu nu pu su tu yu

Следовательно, чтобы произнести cama, достаточно двух букв без точек: KAMA ca ma.

Если точка помещена над KA, мы получаем KIMA или que-ma.

Если точка помещена под каждым символом KOMO, слово читается co-mo.

Конечные согласные опускаются во всех формах выражения: соответственно, cantar пишется KATA ca ta; barba — BABA ba ba.

С помощью этих символов они легко заставляют себя понять и удивительно передают свои идеи, причем тот, кто читает, с большим мастерством и легкостью восполняет недостающие согласные. От нас они переняли привычку писать слева направо. Раньше они писали сверху вниз, помещая первую строку слева (если я правильно помню) и продолжая остальные справа, вопреки обычаю китайцев и японцев, которые, хотя и пишут сверху вниз, начинают справа и продолжают страницу влево.

Раньше они писали на тростнике и пальмовых листьях, используя в качестве пера железный наконечник; теперь они пишут своими буквами, а также нашими, заостренным пером и, как мы, на бумаге. Они выучили наш язык и его произношение и пишут на нем даже лучше, чем мы, ибо они настолько умны, что учат что угодно с величайшей легкостью. У меня были письма, написанные ими самими в очень красивом и свободном стиле. В Тигбауане у меня в школе был совсем маленький мальчик, который, используя в качестве модели письма, написанные мне очень хорошим почерком, за три месяца научился писать даже лучше меня; и он копировал для меня важные документы верно, точно и без ошибок. Пусть этого, однако, будет достаточно для вопроса о языках и письменах, и вернемся к нашему служению душам.

События в Маниле в тысяча пятьсот девяносто шестом и тысяча пятьсот девяносто седьмом годах. Глава XVIII.

В колледже мы начали, как я сказал, изучать латинскую грамматику и моральное богословие. Каждая из этих дисциплин была начата обычным образом, с публичных академических упражнений и ученых дискурсов. [69] Поскольку это было первое событие такого рода, произошедшее на островах, упражнения были встречены с большим одобрением, и на них присутствовали и наслаждались ими все сановники, прелаты и большое стечение других людей. Божественное богослужение, более того, было заметно усилено после завершения церкви, которая по своей конструкции и необычному дизайну оказалась очень красивой. Она была построена по образцу церкви Иисуса в нашем доме профессов в Риме, хотя и значительно уступала ей. Эта церковь была посвящена славной святой Анне, церемония состоялась в день ее праздника в тысяча пятьсот девяносто шестом году, когда ее образ был благочестиво установлен, а пресвятой сакрамент перенесен из старой церкви с великой торжественностью и благочестием. Часовня нашей Госпожи была расположена, как и в церкви в Риме, со стороны Евангелия; и в ней был установлен ее образ с элегантным запрестольным образом в благочестивом присутствии многих испанцев и индейцев. В другой часовне, со стороны Послания, которая находится со стороны дома и примыкает к ризнице, были помещены святые реликвии, которые по настоянию католического короля, нашего господина, и по настоятельной просьбе отца Алонсо Санчеса были пожертвованы Апостольским Престолом и прибыли в предыдущем году. Дарохранительница, в которой теперь покоятся эти реликвии, уже была построена и закончена; она охватывает всю ширину часовни. Она сделана из неразрушимого дерева, которое в тех краях называют молаве. [70] Она украшена восемью колоннами, по четыре с каждой стороны, сгруппированными в квадрат, с базой и пьедесталами, которые поддерживают выше архитрав, фриз и карниз с фиалами и красивыми архитектурными элементами. Между колоннами есть пять четко обозначенных отсеков, два маленьких с каждой стороны и один большой в центре — все они одинакового дизайна и изысканных пропорций, с тонко вырезанными дверцами и инкрустацией, с полостями, в которых святые реликвии хранятся с великим приличием и честью. Цвет всей работы снаружи черный — частично естественный, из-за количества эбенового дерева, которое она содержит и которого очень много в тех краях, и частично полученный от лака, который используется для имитации этого дерева. Молдинги, контуры, пиньи [71] и флоральные узоры позолочены, есть и другие украшения из золота и слоновой кости. Алтарь находится внизу, с двумя ступенями на высоте пьедесталов, поддерживающих колонны. В пространствах между колоннами, по обе стороны от алтаря, были помещены два образа или статуи славных апостолов, святого Петра и святого Павла; они закреплены на месте сильными и любопытными замками и покрыты двумя парами занавесей — одна пара из полосатой марли с шелком и золотом, другая из тончайшего дамаста с вышивкой и золотым кружевом. Всякий раз, когда эти святые реликвии выставляются в соответствующие дни праздников, церемония проводится с великой торжественностью; и множество белых свечей расставляется не только на алтаре и ступенях, но и по всей дарохранительнице сверху донизу, придавая ей достоинство и отличие. Двенадцатого января тысяча пятьсот девяносто седьмого года святые реликвии были помещены туда с такими ликованиями и праздничным показом, каких никогда раньше не знали на островах. Во всем этом было видно, как Бог побуждал сердца и двигал ими, чтобы почтить славных воинов, которых Он снова привел для защиты и покровительства земли. Их несли в процессии по главным улицам города, которые, хотя и красивы сами по себе, были украшены так элегантно, что сама их элегантность выражала преданность людей. Они воздвигли через равные промежутки арки (всего дюжину) — большинство высокие, со скульптурными изображениями; другие из шелка и тонких тканей, столь искусно связанных вместе и украшенных различными композициями и символами, что они представляли собой очень приятное зрелище. Они с большим мастерством построили несколько фонтанов, некоторые из которых источали воду, а другие — вино; два, в частности, бьющие из окна, источали молоко и кастильское вино, которые в то время высоко ценились на островах. Реликвии несли на шести платформах, не менее великолепных, чем дорогостоящих, поскольку они несли почти все золото, драгоценные камни и украшения города, которые были предложены с большой готовностью и доброй волей. Наш Господь вознаградил их за это, ибо не было ни одного несчастного случая или хотя бы одной недостающей части, чего опасались ранее из-за большого стечения людей всех сословий. Что касается украшения церкви, то само здание, недавно завершенное, было настолько красивым и приятным, что его хватало для украшения, хотя оно было не таким сложным, как дарохранительница. Его красота была усилена элегантными гобеленами и множеством надписей — написанных нашими на еврейском, греческом, латинском, кастильском и тагальском языках, — идущих тремя рядами вдоль главного нефа, помимо других, соответствующих им, в различных местах. Как я сказал, святые реликвии несли на шести платформах, покоящихся на плечах людей, большинство из которых были монашествующими, и в четырнадцати реликвариях, которые несли столько же монашествующих; и сановники собора, облаченные в свои официальные одежды, сопровождали их. Добавьте к этому салюты из фортов, знамена братств, несомые в авангарде, и эффект был в высшей степени внушительным. Празднества длились девять дней, каждый орден праздновал свой особый праздник, проповедуя и совершая мессу с величайшей возможной торжественностью. Августинские отцы начали празднества, считая это событие особенно своим из-за их долгого пребывания там. Они помогали нам своей доброй волей и делами, тем самым показывая себя не менее преданными святым реликвиям, чем дружелюбными к Обществу. Они проводили многие виды музыки и танцев, а помимо них было много тех, что были предоставлены нашими индейцами, китайцами и японцами; все это разнообразие производило самые приятные эффекты и значительно украшало и оживляло фестиваль. Таким образом другие религиозные ордена праздновали свои собственные дни до восьмого, по очереди, с великим благочестием, радостью и назиданием со стороны народа. Во второй половине дня последнего дня, в качестве завершения фиесты, были розданы ценные призы по случаю литературного конкурса, объявление о котором было опубликовано за несколько дней до этого с большим показом и торжественностью. В этом конкурсе было представлено много отличных и изобретательных композиций различных видов, за которые были присуждены призы после того, как были прочитаны две чрезвычайно приятные, достойные и впечатляющие декламации в похвалу святых реликвий. Божественное богослужение также было улучшено в новой церкви добавлением некоторых серебряных лампад, подсвечников, чаш, патен, винных фиал, монстранций и кадил; многих алтарных покровов и облачений, сделанных не только из шелка и вышивки той страны, но и из дамаста, бархата и парчи, привезенных из Испании и Италии, с печатными каймами; покровов, обильно вышитых жемчугом и тонкими серебряными пластинами; и различных драпировок, некоторые из бархата и дамаста, другие из цветной тафты. Помимо всех этих вещей, была капелла певчих, которые с голосами и музыкой флейт и труб служат на мессах, вечернях и Salves, по крайней мере в главные праздничные дни.

В это время также была начата, благодаря благочестию каноника Диего де Леона (который тогда посещал лекции в наших школах), практика собраний в нашей церкви многих людей всех сословий для совершения дисциплины [72], три дня в неделю, особенно во время Великого поста — практика, которая длится по сей день. Этот же каноник стимулировал их благочестие по этим случаям чтением в течение получаса из какой-либо благочестивой книги. По завершении чтения начиналось покаяние, во время которого они благочестиво повторяли Miserere. Это святое упражнение было источником великого назидания для индейцев; и, подражая ему, большое их число совершало дисциплину в те ночи, по очереди с испанцами.

Дальнейшие действия в это время в Маниле индейцами и испанцами. Глава XIX.

В это время индейцев было очень много, как внутри города Манилы (где их более шести тысяч, рассеянных по домам испанских жителей), так и во всех отдаленных районах. Эти люди приходят в нашу церковь для исповеди не только в Великий пост, но и во все другие дни года; следовательно, не хватало отцов, знающих их язык, чтобы заботиться о них духовно с утра до вечера. Я знаю некоторых, кто ждал более десяти или даже двенадцати дней, не имея возможности из-за наплыва людей достичь ног исповедника. Другие оставались целый день в церкви, ожидая своей очереди. Это свидетельствует о рвении и настойчивости, с которыми они заботились о благе своих душ. По воскресеньям и после обеда в праздничные дни, когда проповеди читались на их родном языке, церковь была переполнена — наверху, внизу, на хорах и галереях, все из которых, хотя и очень просторные, были заполнены; и, кроме того, многие из этих людей находились за дверями (которых пять).

Они с одинаковым воодушевлением праздновали обретение святых реликвий двумя способами: во-первых, проявляя великое благочестие в течение всех восьми дней, пока длился праздник и реликвии были выставлены для поклонения — мужчины, женщины и дети приходили в таком количестве, и утром, и после обеда, что не могли войти в церковь. Испанцы, пораженные этим, говорили, что эти святые реликвии, должно быть, прибыли в Манилу ради индейцев, судя по тому, как последние посещали их и почитали. Чтобы показать признательность за их великое благочестие и вдохновить их еще больше, каждый день после обеда перед пением Salve хором в сопровождении духовых инструментов им произносили краткую проповедь на их родном языке. Второе, что они сделали на службе святым реликвиям, — это учредили братство или конгрегацию, посвященную этим реликвиям, под названием и с призванием «всех святых». Их цель состояла в том, чтобы, начиная с себя и собственной духовной пользы, изо всех сил стремиться к благополучию своих ближних, совершая дела милосердия, как в мирских, так и в духовных делах, по мере своих возможностей — в чем они, по милости Господа нашего, усердствуют с теми результатами, которые мы увидим позже.

Одним из лучших результатов является скромность и добродетель женщин, которые мы ценим в этих краях, поскольку среди их языческих народов это мало практикуется или ценится. На многих — я даже полагаю, на всех — из этих островов существовало учение, посеянное дьяволом, что женщина, замужняя или незамужняя, не может быть спасена, если у нее нет любовника. Они говорили, что этот человек в ином мире поспешит предложить женщине свою руку при переходе через очень опасный поток, у которого нет другого моста, кроме очень узкого бревна, по которому нужно пройти, чтобы достичь покоя, который они называют Calualhatian.

Следовательно, девственность среди них не признавалась и не ценилась; скорее, они считали ее несчастьем и унижением. Более того, замужние женщины не были связаны честью хранить верность своим мужьям, хотя последние могли обижаться на прелюбодеяние и считать его законным поводом для того, чтобы отвергнуть жену. В качестве примера: по прибытии на Филиппины, в конце мая тысяча пятьсот девяностого года, я высадился на острове Мариндуке (который находится примерно в двадцати восьми или тридцати легуа от Манилы) в то время, когда прапорщик с отрядом солдат из любопытства собирался посетить внутреннюю часть острова. Ночь застала его в этом месте, и он был вынужден искать гостеприимства у туземцев; там одним из видов гостеприимства, которое они оказали ему и его спутникам, было предложение двух женщин. Их добрый прапорщик приказал отправить обратно и указал на оскорбление, которое они наносят Богу, всемогущему Творцу неба и земли, Которого все люди должны знать и почитать. Он сказал им, что только ради этой цели испанцы прибыли из такой дали; и что они не должны оскорблять Бога своим дурным примером. Именно так вел себя добрый прапорщик в том случае. Были и другие, кто, безрассудно следуя своей злой склонности, не только не сопротивлялись таким домогательствам, но, к великому соблазну этой нации, искали и поощряли грех. Но Бог, Который из зла извлекает добро, привел некоторых из этих женщин к страху перед Ним; и они, почитая чистоту как нечто небесное, а порок как гнусную и отвратительную мерзость, победили некоторые самые яростные искушения, как будет видно из двух или трех случаев, которые приходят мне на ум. Был один испанец, который держал мать и дочь под таким контролем, что был близок к тому, чтобы соблазнить последнюю (которая была еще совсем девочкой) своими ласками и мольбами, в сочетании с суровостью и угрозами. Мать, которая была адской старой ведьмой, он склонил подношениями и взятками. Но добрая дочь после семи целых месяцев таких позорных и непрерывных нападок не уступила; и, наконец, этот негодяй, утомленный столь долгой осадой и побежденный стойкостью слабой девушки, отступил и оставил ее в покое. Что, в самом деле, немало, если учесть следующее: одна женщина в течение двенадцати долгих лет сопротивлялась искусителю, укрепляемая святой исповедью и причастием. Другая, хотя и сопротивлялась меньшее время, проявила еще большую стойкость; ибо низкий и жестокий соблазнитель дошел до того, что дважды направлял кинжал ей в грудь; в третий раз он вышел за пределы угроз, и страх не удержал его, но он действительно ударил ее. Раненная девушка, которая была прежде поражена стрелой божественной любви, сохранила достаточно сил, чтобы выпрыгнуть из дома (как я уже сказал, жилище находится в верхней части), и таким образом ее душа избежала вреда.

Именно по этой причине столь высоко ценится женская семинария, основанная на островах губернатором Гомесом Пересом де лас Мариньясом по приказу католического короля, по настоянию первого епископа и благодаря рвению отца Алонсо Санчеса. Она была основана в тысяча пятьсот девяностом году, когда капитан Луис де Биванко, фактор королевской казны, предоставил для этого свои дома. Позже семинария была перенесена на место, которое она занимает сейчас, и была воздвигнута церковь в честь девы святой Потенцианы, покровительницы Манилы и этой святой семинарии.

Благо, которое принесло этой колонии данное учреждение, невозможно преувеличить. Почти сотня молодых девушек укрылись под защитой ее стен, большая часть из них — дочери испанцев, которые, если бы они вышли за пределы семинарии, рисковали бы и даже преуспели бы в том, чтобы поджечь мир. Отцы нашего колледжа иногда приходят проповедовать им; и со своей стороны я могу сказать, что всякий раз, когда эта обязанность выпадала на мою долю, я не переставал возносить хвалу Богу, видя там столько молодых женщин, удалившихся от мира, занятых божественным служением и познанием, и избавленных от опасностей и искушений извне. Те из них, кто вступает в брак, являют явный знак в своих манерах превосходного образования, которое они там получили, и святого наставления, которому их учила и в котором воспитывала их настоятельница. Эта женская семинария многим обязана архидиакону Манилы дону Франсиско Гомесу де Арельяно, который, не довольствуясь тем, что тратит свое богатство на другие дела, весьма угодные Богу, занимается и тратит большую часть своих средств на защиту и содержание этого учреждения. На свои собственные средства он построил некоторые внутренние помещения в здании семинарии, в которых была большая нужда, а в церкви — большой и красивый алтарный образ сложной архитектуры; но, что еще важнее, он своими служениями и наставлениями тщательно возделывал эти души.

Но вернемся к индейцам: двое из них были спасены в то время, за что у них были причины быть благодарными; ибо, поскольку они были христианами, тем больше были бы их потеря и опасность. Один из них, которому было двадцать лет, с большой тщательностью изучил некое колдовское устройство; и все же в течение всего этого времени, благодаря особому провидению Господа нашего, он практиковал его без всякой пользы. Несомненно также, что если бы он преуспел, то погубил бы себя и причинил вред многим другим. Но я не буду говорить об этом больше, чтобы избежать многословия. У другого индейца была книга, содержащая некие поэтические стихи, которые они называют Golo — весьма пагубные, потому что они включали в себя прямой договор с дьяволом; ее владелец добровольно отдал ее, чтобы она была сожжена, что и было сделано. Большинство заключенных в тюрьме — индейцы, помещенные туда за различные преступления, которые они совершили; и у них также есть своя отдельная больница в городе (как и у испанцев есть одна), где лечат их больных. Обе больницы являются королевскими учреждениями, основанными по приказу и на средства Его Величества католического короля блаженной памяти. Как испанцам, так и туземцам наши служили, как в этих больницах, так и в тюрьме, чтобы помогать всем теми обязанностями, которые в таких местах Общество привыкло исполнять, как для тел, так и для душ.

В то время мы начали религиозные упражнения, которые члены нашего Общества обычно проводят на площадях на благо тех, кто из-за препятствий, небрежности или нечестия не посещает проповеди. Беседы велись на кастильском языке, на главной площади Манилы, под некоторыми из главных зданий, которые тогда занимал (пока достраивались королевские сооружения) губернатор дон Франсиско Тельо, представитель Его Величества. Ему так нравилось слушать беседы и остроумные ответы некоторых испанских мальчиков, которых перед проповедью, как обычно, наставляли в христианском вероучении, что он бросал мальчикам с балкона, где стоял и слушал, множество штампованных образов в награду. Это побудило мальчиков тщательно учиться и стать искусными в этих упражнениях, а также вдохновило наших продолжать эту святую практику, столь искренне и благожелательно поддерживаемую; и те, кто видел это, назидались и стали больше нас уважать. Благодаря этим беседам и упражнениям дети, и даже некоторые взрослые, получили знание и понимание христианского вероучения; более того, некоторые были побуждены вести лучшую жизнь, избегать искушений и исследовать свои собственные души, и даже некоторые — вступить в религиозную жизнь.