«Филиппинские острова, 1493–1898, Том 44: 1700–1736»

7 Испанское Instituta, т.е. компендиум римского гражданского права, составленный императором Юстинианом. Упоминание «университета» в этом предложении, по-видимому, относится к Сан-Хосе, иезуитскому учреждению.

8 Так в Вентура дель Арко; но изъявительная форма во втором предложении кажется едва ли удовлетворительной. Скорее следовало бы ожидать сослагательного наклонения с ut, что заставило бы его читать: «Кто они, чтобы мы могли хвалить их?»

9 Куэста здесь намекает на указ, предписывающий сдачу записей, и на его посягательство на церковный иммунитет.

10 В тексте malos fundamentos; но malos кажется невероятным, как примененное к собственным мерам архиепископа. Это может рассматриваться, вероятно, как ошибка переписчика для solos.

11 Мигель Молинос был испанским богословом, родившимся в Сарагосе в 1627 году. Он был одним из мистических мыслителей и привлек значительное число последователей не только в Испании, но и в Риме, где в конце концов поселился. Там он опубликовал книгу под названием Guia de la piedad, в которой преподавалось учение, называемое «квиетистским»; оно было осуждено Иннокентием XI, который приказал поместить его в темницы Инквизиции, где он и умер (1696). Интересный отчет о нем дан в историческом романе Дж. Х. Шортхауса «Джон Инглесант».

12 Когда архиепископ Камачо попытался обеспечить соблюдение епископского права посещения регулярных кураторов, настоятели орденов ответили ему «сначала устно, а затем в письменном заявлении, которое было составлено иезуитом отцом Авиной, который был аудитором королевской Аудиенсии Манилы». (Historia Суньиги, стр. 398.)

13 Испанское economica potestad; но слово economica здесь применяется в необычном смысле, который не становится очевидным из определений в лексиконах. Возможно, что, как здесь используется, оно происходит от ecónomo, «тот, кто назначен управлять и собирать доходы церковных должностей, которые являются вакантными или удерживаются в доверительном управлении» (Барсия) — губернатор, обладая этой властью, пытается форсировать вакансию на должностях архиепископа и других, чтобы он мог использовать эту власть. Или economica может означать «резерв», примененный к полномочиям, помещенным в руки губернатора в резерве, только для использования в чрезвычайных ситуациях.

14 «Никогда не было видно мятежа [народа], в котором амбиции были бы менее доминирующими; все были довольны своими собственными должностями и тем, что видели себя свободными от несправедливых и насильственных тюремных заключений. Только архиепископ, который поднялся до должности губернатора, был встревожен и беспокоен; но его ум несколько успокоился, когда он получил королевский указ, в котором его Величество поручил архиепископу восстановить королевскую Аудиенсию на той же основе, которая была прежде, и освободить сеньора Веласко; и, в случае если ему будет препятствовать губернатор, отстранить последнего от его должности и самому принять правительство лично — что было почти тем же самым, что только что было достигнуто, насколько это восстание касалось его». (Суньига, Hist. de Philipinas, стр. 463.)

ПИСЬМО ИСПАНСКОГО ОФИЦЕРА

Кузен, друг и сударь:

С приходом галеона, прибывшего сюда из Новой Испании в конце июля прошлого, 1729 года, я получил два письма от Вашей Милости того же содержания, датированные 19 апреля 1728 года. Хотя они доставили мне величайшее удовольствие, утешив меня, как и всякое письмо от Вашей Милости, которое мне выпадает счастье видеть, я не мог и до сих пор не могу выразить свои чувства по поводу содержащихся в них новостей о тяжкой болезни, воспалении в груди, от которого Ваша Милость страдали столь долгое время; я очень беспокоюсь о том, чтобы Ваше выздоровление продолжалось, дабы Ваша Милость могли полностью от него избавиться (как я надеюсь, Вы уже избавились) и восстановить превосходное здоровье, которое, искренне надеюсь, Вы будете сохранять еще долгие годы. Посреди столь многих невзгод, что окружали меня, Богу было угодно даровать мне милость доброго здоровья, столь щедро, что кажется, будто Он отлил меня из бронзы; ибо Он сохранил меня посреди стольких бед без малейшей головной боли, вопреки моему обычному состоянию, за что я возношу бесчисленные благодарности Его великой благости, оставаясь, как и всегда буду, столь преданным Вашей Милости, как Вы, должно быть, хорошо знаете.

Губернатор этих островов, дон Фернандо Бальдес Тамон, благополучно прибыл сюда на вышеупомянутом галеоне и, соответственно, вступил в эту должность, в которой продолжает проявлять то искреннее рвение, что движет им в стремлении к тому, что наиболее соответствует справедливости. Из того места, откуда в этот город была отправлена почта, пришедшая на том же галеоне, он написал мне — из-за новостей, которые сообщили ему там о моих бедах, — с очень сердечными выражениями привязанности; и как только он прибыл сюда, он начал подтверждать это впечатление не только своими доверительными беседами по различным вопросам и заботой о комфорте некоторых моих подчиненных — в которых, к сожалению, несомненно, из-за отсутствия у меня средств, я, тем не менее, разочаровываюсь, испытывая [от них] в ответ ту неблагодарность, что всегда здесь более чем в избытке, — но и публично демонстрируя, что он ценит мою бесполезность выше других [даже]. [Он делал это] таким образом, что, заметив это, зависть и предубеждение были возбуждены, особенно у лиценциатов и аудиторов, чтобы увидеть, как они могут лишить меня покровительства этого джентльмена. Не только чтобы показать свою благодарность за его вышеупомянутые добрые намерения, но и чтобы выполнить благоразумный совет, который угодно было дать мне Вашей Милости, я старался следовать с тех пор линии ответа на его доброту, как подобает, проявляя свое чувство долга, насколько мог, и даже посреди многих денежных потерь, которые я испытал — вызванных не расточительностью, поскольку я старался жить так же просто, как религиозный человек, а неудачным исходом ярмарок, на которых все было потеряно, помимо неожиданного уничтожения имущества, когда галеон потерпел крушение в 726 году. За день до того, как он вступил в управление, я преподнес ему жезл [должностной], сделанный из золота, с бриллиантом, который я велел вставить в его наконечник, оцененный более чем в шестьсот песо. Дон Фернандо по-прежнему сохраняет ко мне доброе расположение, хотя эти негодяи не ослабили своих извращенных замыслов. Ваша Милость можете быть уверены, что с моей стороны не только не будет дано ни малейшего повода для того, чтобы он охладел ко мне, но я, напротив, буду стремиться обеспечить обратный результат во всем, что касается должного ему поведения. Ваша Милость, пожалуйста, скажите то же самое всем своим почтенным друзьям, которые, движимые [той же] привязанной верностью, которую я признаю по отношению к Вашей Милости, всегда оказывали нам поддержку, обязуясь продвигать мои интересы у него — особенно сеньорам Легарра и Матурана. Последний сам сказал мне, что дон Фернандо связан с ними узами великой дружбы и что они приложат особые усилия, чтобы поговорить с ним от моего имени. Хотя со своей стороны я выражаю им благодарность, соответствующую чрезвычайному обязательству перед ними, в котором я всегда буду оставаться, я тем временем выполняю это обязательство без [ненужной] задержки, к следующему галеону (поскольку [краткое] время не дает мне досуга для этого), занимаясь делами вышеупомянутых джентльменов, сеньоров Легарра и Матурана — и в отношении других. В силу знания того, что Ваша Милость можете оказать мне любезность, облегчив те, что есть, я верю, что Вам будет угодно продолжать оказывать мне то многое, чем я Вам обязан, и за что я всегда буду оставаться перед Вами в большом долгу, попросив их, чтобы при первом же случае или в ответ на это они соизволили оказать нам новую милость, поблагодарив этого рыцаря; ибо это будет обстоятельство, которое доставит ему удовольствие и, безусловно, будет весьма кстати. И в случае, если они согласятся оказать нам эту новую честь, я верю, что Ваша Милость, пожалуйста, устроите так, чтобы письма пришли через мои руки, дабы я мог вручить их ему.

Из писем, которые я писал Вашей Милости в вышеупомянутом прошлом году, Вы будете полностью осведомлены о чрезвычайной ссоре, в которую я был вовлечен из-за дурного совета и эгоистичных замыслов отца моей жены доньи Марии Хосефы, поощряемого сеющими раздор сторонниками, которые у него есть. К этой теме я должен добавить, что вскоре после того, как галеон, везший вышеупомянутые письма, отплыл из этого места, упомянутая донья Мария Хосефа с большим рвением выразила свое желание вернуться домой со мной, настоятельно умоляя, чтобы я позволил ей сделать это как можно скорее. Поскольку отношения между нами были таковы, а судебный процесс был близок к своему окончательному пределу (поскольку все доказательства [необходимые] для его решения уже были представлены), и поскольку, судя по тому, что выяснялось в ходе процесса, с моей стороны можно было причинить много неприятностей ее отцу, чтобы это послужило предупреждением и исправлением злобы и злого умысла, с которыми он затеял эту ссору, я решил, отвечая на добрую волю упомянутой доньи Марии Хосефы, доставить ей удовлетворение, [удовлетворив] ее просьбу. В качестве коррелята [этому] я совершил подвиг, закрыв глаза в отношении того же самого ее отца на тот вред, который он всячески пытался мне причинить; так что, хотя я мог, ожидая решения [судебного процесса], которое, как говорится, уже было у меня в руках, — нанести ему тягчайший вред, несмотря на все это, с того времени я принял твердое решение, что в случае, если мы с доньей Марией Хосефой воссоединимся, как мы ожидали, я не только внесу свою лепту в то, чтобы из этого не последовало для него ни малейшего [вреда], но что мы будем поддерживать такую гармонию, чтобы об этом деле больше не вспоминали. Следуя этому решению, и потому что мне казалось, что это лучший способ жить в соответствии с заповедями Божьими, я говорил на эту тему с бывшим губернатором и с архиепископом — которые, из-за своего искреннего желания, как главы государства, чтобы этот результат был достигнут, были невыразимо рады, что мы с доньей Марией Хосефой пришли к столь хорошему решению. Немедленно они провели совещание относительно мер, которые следует принять, чтобы это воссоединение могло быть осуществлено как можно скорее; и поскольку им показалось лучшим, чтобы это было сделано через переговоры с ее отцом, так как она просила меня, чтобы дело было устроено таким образом, они согласились поговорить с ним об этом; этим делом занялся архиепископ от своего имени и от имени губернатора. Хотя этот джентльмен [т.е. отец доньи Марии] ответил архиепископу правдоподобными доводами о том, что наш союз зависит не от него, а от вышеупомянутой доньи Марии Хосефы, но что он, тем не менее, поговорит с ней с целью содействия этому, он действовал столь лживо, что вместо того, чтобы посвятить себя выполнению этого обещания, он сделал то, что отправился, спустя короткое время после того, как покинул присутствие архиепископа, в то место, где (как я сообщал Вашей Милости в моих предыдущих письмах) пребывала донья Мария Хосефа. [Там], подобно льву с цепи сорвавшемуся — подстрекаемый мыслью о том, что дал ему понять архиепископ, а именно, что мы с доньей Марией Хосефой, безусловно, сойдемся в очень короткое время, и своим собственным представлением о том, что мы общались друг с другом с этой целью, — он начал угрожать ей в самых экстравагантных выражениях, чтобы не только разрушить ее намерение примирения, но и помешать ей иметь малейшее общение со мной. Не останавливаясь только на этом, его нелепое поведение зашло так далеко, что он посетил провинциала ордена Святого Доминика; и последний, будучи его хорошим другом и человеком столь превосходного суждения, как он показал в этом деле, выполнил его требование — которое заключалось в том, чтобы провинциал привел в исполнение любые приказы, которые он [т.е. отец моей жены] даст настоятельнице дома, где находилась донья Мария Хосефа. Настоятельница принудила эту даму покинуть комнаты, в которых она жила, выходившие на улицу, и поместила ее в другие, где я никак не мог говорить с ней ни с какой стороны. Они наложили на нее такие ограничения, что она испытывала невыразимую скорбь из-за этой и других крайне неподобающих мер, которые они предприняли — доходя даже до того, что [они не допускали] дочь, которую я имел от доньи Рафаэлы (да хранит ее Бог), когда узнали, что эта девочка в прошлые разы ходила в тот дом из-за просьбы, которую упомянутая донья Мария Хосефа обратила ко мне, чтобы я прислал свою дочь к ней; ибо они приняли меры, чтобы лишить ее удовольствия иметь девочку при себе, пользуясь теми же средствами, которые использовал Ирод, когда опубликовал указ об избиении младенцев, чтобы смерть Христа, нашего благословения, могла быть включена в него. Ибо, не стреляя открыто в окно, в которое они целились, чтобы достичь своей цели, провинциалом были отданы приказы, чтобы ни в коем случае ни одной молодой девушке не было позволено входить в дом — несмотря на тот факт, что до тех пор не было высказано ни малейшего возражения против допуска любой из девочек, которые были возраста моей дочери, и даже когда они ходили в тот дом дольше, чем она. Когда я узнал обо всех этих и других неправомерных действиях, я довел их до сведения архиепископа, который был поражен — изменив мнение, которое он составил об отце моей жены по его предыдущим действиям, и будучи столь же удивлен провинциалом за его действия, способствующие разбирательствам, в которых он должен [скорее] чувствовать столь большие угрызения совести, следуя примеру этого человека. Архиепископ сделал ему чрезвычайно суровый выговор, и провинциал также не остался без других, которые для человека, менее увлеченного страстями, послужили бы полным исправлением. Наконец, когда отец доньи Марии Хосефы увидел, что эти и другие злонамеренные и необычные меры — которыми он тайно пользовался, чтобы достичь цели, которая направляла его к действиям в отношении судебного процесса, которые были неподобающими и несправедливыми, — постоянно подводили его, и что, следовательно, дело нашего примирения постоянно принимало такой оборот, что оно будет очень скоро завершено, он уступил внешне из-за своего страха, что это произойдет без малейшего его вмешательства в дело. Через посредничество того же провинциала дело было обсуждено с архиепископом и губернатором; и таким образом его завершение было устроено, так что через несколько дней после середины июля мы с доньей Марией Хосефой воссоединились, причем бывший губернатор добился примирения между ее отцом и мной двумя или тремя днями ранее.

Аудитор Мартинес, который, как я сообщал Вашей Милости, вел судебный процесс в силу комиссии, которую дал ему для этой функции вышеупомянутый бывший губернатор, маркиз де Торре Кампо, как только до этого города дошли новости о том, что нынешний губернатор прибывает на галеоне, предпринял со своей стороны невероятные усилия, чтобы это дело было улажено. Он жадно стремился с особой активностью не только к тому, чтобы это урегулирование было осуществлено, но и к тому, чтобы все официальные акты были сожжены — процедура, которую все здесь [не]одобрили; ибо без сомнения цель, которая больше других направляла его, заключалась в том, что, зная свою собственную вину в безумных действиях, которые он совершил в своей страсти, он желал исправить ее или [скорее] скрыть ее этим средством — опасаясь, что если это дело не будет завершено до прибытия губернатора сюда, последний сделает с ним то, что правильно; более того, почти та же идея возникла из-за того, что касается предыдущего губернатора, посредством того, что это стало известно или выяснилось таким же образом. Аудитор проявил замечательную активность в урегулировании [судебного процесса] с того времени, когда упомянутый галеон обычно встречал очень небольшую задержку в достижении этих островов, и делал это с гораздо большей живостью, как только узнавал, что галеон с нынешним губернатором уже находится внутри них; и, по правде говоря, если бы последний прибыл в этот город до того, как это дело было урегулировано, не подлежит сомнению, что он доставил бы им много хлопот посредством него и знания, которое с большой точностью он получил с того времени, как вошел на острова, о бесчинствах и несправедливостях, которые совершались против меня, судя по той великой боли, которую он чувствовал из-за них, и намекнул мне при первом случае, когда я пошел его видеть. Это было сразу после того, как он прибыл за стены этого города, где он был обязан оставаться, пока не вступил в управление, вследствие обычая, который преобладает здесь в этом отношении.

Директор, который был у отца моей жены для [дела] судебного процесса или для составления его заявлений в суде, укрылся в одной из церквей недалеко от города, как только узнал, что губернатор прибыл сюда. Последний, поняв, сколько злых дел совершил этот человек, помимо тех, что он практиковал в том деле [моем], пожелал, чтобы — поскольку в настоящее время его нельзя было наказать соразмерно тому, что он заслуживал, из-за того, что он находился в этом убежище, — его отправили на какой-нибудь военный пост, не только чтобы это послужило ему исправлением, но и с намерением, чтобы это сообщество было освобождено от человека столь совершенно извращенных практик, и чтобы ему не давали возможности продолжать их. Поэтому он провел консультацию по этому вопросу с архиепископом, который, обладая тем же знанием, что и губернатор, относительно порочности этого человека и великой целесообразности отправки его на военный пост, и будучи уверенным, что святилище, которым он пользовался, не будет нарушено другим наказанием, очень охотно согласился с планом и распорядился удалить этого человека из того святилища, чтобы обезопасить его (как он и сделал) в тюрьмах архиепископа. [Там он оставался], пока его не увезли оттуда около двух месяцев назад по приказу того же губернатора на военный пост, который является наиболее отдаленным в этой юрисдикции. Усилия, которые этот негодяй предпринял, чтобы увидеть, может ли он избежать отправки отсюда, были многочисленны; и они были столь необычными, странными и предосудительными, что кажутся невероятными — как Ваша Милость признаете из одного из них. Это то, что он притворился, будто болен, и так искусно, что губернатор, послав двух врачей осмотреть его, были убеждены, видя его, что он действительно должен быть очень болен. В то время он практиковал уловку, разыграв роль умирающего, столь искусно, что по нему даже звонили в погребальный колокол; но факт в том, что вскоре после того, как это было сделано — когда врачи ушли, как и религиозный человек, который был вызван и поспешил к нему, — стало известно, что он приказал женщинам принести ему немного еды и что он исполнил свою роль так же хорошо, как мог бы хороший могильщик. Эта уловка вызвала здесь много веселья, как только она была обнаружена, как и следовало ожидать от ее необычности.

Отец доньи Марии Хосефы часто приходил в наш дом после того, как мы примирились, и, следовательно, я ходил в тот, в котором жил он, и со своей стороны проявлял к нему ту же доброту, что и прежде — не только потому, что моя добрая воля простила его, но из-за обещаний, которые мы дали друг другу по случаю, когда предыдущий губернатор сделал нас друзьями, или, скорее, примирил нас, что мы будем продолжать в будущем без малейшего изменения. Несмотря на это, [он действовал странно] — не знаю, было ли это потому, что его извращенный ум был, как результат неудачи его злых замыслов, постоянно поврежден; или потому, что он сформировал мнение, что я имел некоторую долю в удалении вышеупомянутого его директора из церкви, чтобы изгнать его на военный пост. Эта [последняя] идея противоречила фактам дела; ибо верно, что я не имел даже малейшей тени соучастия в том инциденте. Это он [т.е. отец моей жены], который (в то время, когда его директор находился в вышеупомянутой архиепископской тюрьме), идя пешком по улице, по которой я ехал в форлоне на противоположной стороне [от него], начал, когда я приблизился к нему, метаться как сумасшедший и произносить такие оскорбительные выражения, что, хотя я не мог из-за шума, производимого форлоном, разобрать, что он имел в виду под ними, они заставили меня, несмотря на то, что я выезжал по срочному делу, приказать форлону остановиться, чтобы выяснить, что было причиной этого крика или что с ним случилось. Немедленно он двинулся как дикий зверь к стороне форлона, где начал, с тем же диким поведением, что и прежде, разражаться экстравагантными высказываниями, такими как «Что это за негодяйство и злодейство?», с другими, которые были столь же или даже более неуважительными. Когда я увидел это, хотя я не мог не разогреться внутри [от поведения] столь необычного, невежливого и, кроме того, без причины, я сохранял внешне лицо без малейшего изменения; и в этой позиции я увещевал его — говоря, что он должен сказать мне, что заставило его действовать так, поскольку я не знал причины; и что он должен стараться смягчить свое поведение и не применять такие выражения ко мне, а должен использовать такие термины, как подобает. С этими и другими аргументами, и мягким способом, которым я изложил их ему, можно было ожидать, что он, если бы не был ослеплен страстью, прекратит свое безумное поведение; но он был столь противоречив, что проявил даже гораздо большее возбуждение и разразился еще более дикими высказываниями. Несмотря на то, что столь великая провокация была достаточной, чтобы заставить меня выйти без малейшей задержки из форлона, чтобы получить удовлетворение от него, я был столь терпелив, что снова увещевал его, стремясь при этом избежать всякого насилия и со своей стороны сдержать обещание, которое во время примирения мы каждый дали губернатору, а также архиепископу, чтобы между нами не было ни малейшей неприятности. Ответ, который он дал на это, заключался в том, чтобы сказать мне, еще более сердито, выйти из форлона, и что там внизу я узнаю то, что хотел знать. При этой новой и крайней провокации, [данной] в его злой и злонамеренной манере, мое терпение иссякло, и я выскочил из форлона; но прежде чем я поставил ноги на землю, он пошел ко мне с обнаженной короткой шпагой, которую носил, с клинком размера, предписанного для шпаги, как было впоследствии обнаружено. При этом я вытащил свою собственную шпагу (которая является одной из обычного стиля); но поскольку мне было необходимо сделать необычные усилия в использовании ее, так как она была довольно ржавой, он ранил меня в это время своим оружием в два пальца левой руки. Мы нанесли друг другу удары несколько раз, во время которых — либо из-за слепоты, в которой его яростная страсть держала его, либо по какой-то другой причине, не знаю какой, — он несколько раз предоставлял мне достаточную возможность лишить его жизни, если бы я решил сделать это. Несмотря на это, поскольку я вытащил свою шпагу без иного намерения, чем защитить себя, а не причинить ему серьезный вред, я вел себя по отношению к нему соответственно; поэтому я приступил к тому, чтобы обезоружить его, и, бросив его на землю, я вытащил свою собственную короткую шпагу, чтобы он мог более ясно осознать доброту, которую я делал ему. В этот момент разные люди подошли, чтобы разнять нас; и губернатор, когда услышал об этом происшествии и чрезмерной провокации, которую я имел, отдал приказы сархенто-майору доставить моего противника в замок этого города. Что касается меня, из-за юридических формальностей [необходимых], пока не было сделано судебное расследование дела, он послал мне сообщение, предписывающее мне оставаться под арестом или задержанием дома. Прежде чем упомянутый сархенто-майор мог добраться до него [т.е. отца моей жены], чтобы проводить его в замок, профессор права, который является почетным аудитором — уроженец Леганеса, о котором я рассказывал Вашей Милости в моих предыдущих письмах и который был большим другом его, — привел отца моей жены, наполовину покрытого грязью, как он был, к присутствию губернатора; и он умолял столь настоятельно, что вместо того, чтобы отправлять его в замок, они должны перевести его тюрьму в его собственный дом, что губернатор должен был выполнить его просьбу. [Рассказ Сантистебана об урегулировании этого дела слишком многословен, чтобы повторять его здесь полностью. Суть его в том, что расследование было проведено аудитором Мартинесом и им передано в Аудиенсию, где было решено, что трудность должна быть сглажена, а стороны снова примирены друг с другом; губернатор обязан согласиться с этим решением, но остается твердым другом Сантистебана. Последний готов простить своего обидчика, но желает избежать повторения таких неприятностей; он советуется об этом с архиепископом, который обещает уладить дела с губернатором, но умирает, прежде чем может заняться этим вопросом. Позже Сантистебан и его тесть номинально примирены, но с условием, что они не ходят в дома друг друга; но Сантистебан обязан быть начеку против тайных махинаций другого.]

Вскоре после того, как губернатор вступил в обладание своим достоинством, возникла необходимость внести изменение в одну из должностей в полку по причине, которая делала такое изменение неизбежным. По этому случаю губернатор распорядился, чтобы я предложил три имени достойных лиц, которых я найду подходящими для этой позиции, чтобы из них он мог выбрать того, кого он считал лучшим — определив, что в будущем эта практика должна соблюдаться в отношении всех военных должностей, на которые он должен был делать назначения. Хотя этот регламент столь в высшей степени правилен — не только потому, что это было обычаем здесь до тех пор, пока в последние несколько лет неопытность и деспотизм некоторых губернаторов не разрушили этот метод процедуры; но потому, что во всех странах является нерушимым обычаем, что мастера-де-кампо или полковники (что одно и то же) всегда предлагали [назначения на] вакантные посты в своих организациях, — это вызвало большое удивление (или, чтобы говорить более правильно, зависть) у лиценциатов или аудиторов. Ибо, как только они услышали об этом, они пошли видеть губернатора и с такой энергией и рвением, как если бы какое-то великое преимущество могло таким образом возникнуть для них, обратились к нему, стремясь отговорить его от соблюдения этого метода — пользуясь, чтобы подстрекнуть его не позволить этому регламенту вступить в силу, хитрым аргументом, что он противоречит его собственной власти. Но губернатор, зная их добрые намерения и то, сколь весьма правильны эти предложения имен (как указано выше), отправил их прочь более оскорбленными, чем они были, когда пришли в его присутствие, из-за его ответа им, что он не может позволить назначениям быть сделанными, как они желали, поскольку это была прерогатива всех мастеров-де-кампо предлагать их — говоря, что никто не может иметь лучшего знания, чем эти офицеры имеют о достоинствах и пригодности лиц для их командования, чтобы те, кто был необходим для военных занятий, могли быть рассудительно выбраны. От этого Ваша Милость поймете, как далеко может простираться предубеждение этих лиценциатов и их чрезмерная недоброжелательность, и что я окажусь в плохом положении и могу плохо оставаться здесь с этими и другими негодяями, которые находятся в более чем обильных количествах в этой доброй земле и со столь злыми или даже худшими намерениями; и добрые намерения тех лиценциатов не останавливаясь на этом только, я расскажу Вашей Милости другой случай, в котором они показывают не меньше свою доказанную вражду.

Бывший епископ провинции Себу на этих островах, дон фрай Себастьян де Форонда, оказал мне любезность, одолжив мне шесть тысяч песо для уплаты долга. Тот джентльмен скончался, и лиценциаты начали принимать меры для сбора его эксполио, в этом узурпируя юрисдикцию губернатора; ибо кажется, что этот бизнес принадлежит контролю суперинтендантства королевской казны, которая осуществляет [этот контроль]. Они издали эдикт, предписывающий, что я, делая признание долговой расписки, которую они нашли, которую я сделал в пользу упомянутого епископа, должен немедленно произвести уплату этой суммы. Я ответил на это, что расписка была сделана мной, но что, поскольку у меня не было средств, для меня было невозможно оплатить расписку тогда, но я сделаю это, как только смогу. На это они издали другой мандат, в котором их недоброжелательность в отношении этого дела (которая, в общем, существовала долгое время) начала делать себя полностью видимой — который содержал эти выражения: «Мы приказываем вам, каждому чиновнику с назначением в качестве заместителя альгуасиль-майора этого суда, что когда вы увидите настоящее, вы приступите немедленно и без какой-либо задержки к требованию от генерала дона Мануэля де Сантистевана сдать сумму в шесть тысяч песо, которую он должен товарам эксполио преподобнейшего мастера во Христе дона фрая Себастьяна де Форонды, покойного, бывшего епископа Калидонии и апостольского правителя Себу; и если он не оплатит упомянутую сумму, вы приступите к наложению взыскания на его личность и товары до количества, необходимого для восполнения упомянутых шести тысяч песо, десятой части и расходов по сбору в обычной форме. Ибо эта команда дана эдиктом, изданным нами, пятнадцатого сентября прошлого года в этом году». Таковы выражения в декрете. Когда друг, который в других случаях, как я информировал Вашу Милость, направлял меня во всех моих судебных процессах (с которым, прежде чем отвечать, я проконсультировался по этому делу), понял хитрый способ, которым этот мандат был сформулирован — ибо хотя моя должность была указана в нем как «генерал» (которой, хотя я был одним, я не привык называть себя, как другие делают здесь), документ ничего не говорил о моей должности мастера-де-кампо; и, поскольку было важнее исказить первый судебный пункт, чем отложить в сторону последний, это было следствием того, что всякий раз, когда такое [слово неразборчиво в рукописи] приходило бы быть увиденным здесь, следовало бы, что аудиторы могли арестовать меня с этим титулом и без обращения к губернатору, который является тем, кто уполномочен делать это, когда возникает причина, — этот друг подумал, что лучше всего атаковать их контрминой. Это было ответить им (как и было сделано), что упомянутый декрет или мандат не может касаться меня, потому что не только из-за моего благородного ранга я не мог быть заключен в тюрьму за долги, но я был также исключен из этого, будучи мастером-де-кампо, так что ни в каком случае это захват моей личности не мог быть сделан без согласия губернатора. Кажется, что они, перед его глазами, издали другой декрет, говоря, что эта мера должна быть должным образом приведена в исполнение — с заявлением, что должно быть установлено, зарегистрирован ли в офисе судебного нотариуса той же Аудиенсии мой титул или есть доказательство, что я являюсь таким мастером-де-кампо; и что в последнем случае губернатор должен быть уведомлен, прежде чем они приступят к выполнению декрета, чтобы он мог дать приказы, которые предотвратят недоумение среди солдат, которых я держу как свою охрану. Губернатор сожалел об этих атаках на меня, и частично по этой причине, и потому что он желал, чтобы такой прецедент не действовал в общем, и частично чтобы избежать в том случае беспокойства, которое могло возникнуть из-за его защиты собственной юрисдикции в вышеупомянутом деле эксполио, которое эти подчиненные чиновники узурпировали у него, и видя, что у меня не было средств для оплаты этой суммы, он оказал мне особую любезность, предоставив мне пять тысяч четыреста песо — часть в жалованье, которое к тому времени было причитающимся мне, и остальное наличными, которые он приказал своему стюарду дать мне. С этим и шестьюстами песо больше, которые я получил другими способами, весь этот долг был оплачен в королевскую казну; из чего последовало, что, поскольку аудиторы не смогли обеспечить выполнение этого последнего декрета, в той мере, в какой это касалось моей личности, из-за этого депозита или платежа, который предотвратил их попытку принудить меня иметь опыт в суде правосудия, когда они услышали об этом, те прекрасные снобы-лиценциаты остались более чем поражены; и тяжкая досада, которую они испытали из-за того, что их злонамеренная хитрость и процедура были сорваны, была увеличена не мало тем, что они узнали, что большая часть предоставленной суммы была дана губернатором, который пошлет королю или в Совет Индий, по этому случаю или когда галеон отплывет в Новую Испанию, восхитительный документ — который был подготовлен другом, который, как я уже заявил, направлял меня в моем юридическом бизнесе, — в котором, рассказывая об этом действии, он доказывает вескими аргументами, что те аудиторы действовали незаконно в этом, и делает очень ясным, что они не могли и не должны были вмешиваться в этот бизнес.

Я полностью информирован о причинах, которые заставили Вашу Милость рассматривать это как нецелесообразное для представления в Совет присяжного заявления, которое я послал Вам в 725 году, о том, что было сделано до того времени в отношении дела юрисдикции малого форта. Учитывая, что, хотя губернатор знал и знает вред, который был причинен мне в том деле, ему будет угодно, чтобы отмена приговора, который, плохо посоветовавшись, его предшественник произнес, пришла оттуда [т.е. Мадрида], я верю, что Ваша Милость, получив это письмо, будете довольны устроить представление в вышеупомянутый Совет присяжного заявления всего этого судебного процесса, который я послал Вам в 727 году; и приложите все возможные усилия, чтобы обеспечить, если дело закончится, как справедливо, декрет, который я упоминал в том случае, был послан сюда. Также такие меры должны быть приняты, которые приведут к тому, что аудитору Мартинесу, который был главной причиной столь несправедливого приговора, будет дано заслуженное наказание, которое соответствует его вине; и что то же самое будет сделано, что касается алькальда Вермудеса, из-за того, что он втиснулся в узурпацию юрисдикции другого.

Что касается темы болетас, также важно продолжать [нашу] настойчивость, чтобы (как я надеюсь) декрет мог прийти, назначая мне определенно по крайней мере десять тонелад в каждом галеоне, которые составляют восемьдесят пьесас или болетас. Это число столь умеренное, как может быть понято из факта, что это едва половина суммы, с которой в прошлом было обычным для моих предшественников компенсировать себя из того, что было разрешено в галеонах последним регламентом его Величества всему корпусу граждан, [и] было тем, что обычно назначалось им в тех случаях. Это устройство будет весьма желательным, чтобы предубеждение, возникающее из различий в лицах, которые связаны в распределении пространства каждый год, не могло, с тем, что каждый будет иметь, пытаться изменить распределение того, что должно быть дано мне; также потому, что губернатор, хотя он может желать оказать мне поддержку в этой частности, не может сделать это сам по себе, так как он имеет только один голос. Кроме того, если мы рассмотрим прежние случаи, не будет странным, если плебеи со своими искусствами побудят его сделать то, что они желают. [Примечание на полях, очевидно добавленное как запоздалая мысль, гласит: «Если этот вопрос болетас окажется трудным для обеспечения (хотя это столь обычное дело, что даже полуплатному сархенто-майору по имени дон Франсиско де Карденас декрет пришел в прошлом году, который постановил, что они должны обеспечить его здесь пятьюдесятью болетас), и поддержка правительства может наконец привести к этому (если с другой стороны это не обернется, как я надеюсь), Вашей Милости не нужно беспокоить себя по этому вопросу болетас.»]

Этот джентльмен, губернатор, сказал мне, что Ваша Милость дали ему дубликаты (которые он привез сюда) отчетов, которые я сделал и послал Вам в отношении абсурдных речей, которые привычно велись здесь. Я был очень доволен этой предосторожностью (которая была весьма правильной), не только чтобы он мог прийти сюда с полным знанием и информацией о делах, и из-за выгоды, которую он извлек из них (которую он лично признал мне), но потому что с момента его прихода он доказал истинность всего, что содержится в них.

Я очень благодарен Вашей Милости за новости, которые Вы посылаете мне в отношении состояния, в котором дела находятся там [т.е. в Испании]. Я не могу выразить свои чувства по поводу смерти графа, не только потому, что я знаю те же вещи, которые Вы упоминаете, но из-за особого обстоятельства личной поддержки и привязанности, за которые я обязан ему благодарностью, за которую я всегда буду под обязательством; и я одинаково опечален, что это случилось так, в расцвете [его] жизни, из-за того, что касается дона Педро, его племянника. На данный момент, тогда, поскольку из-за нехватки времени для меня невозможно писать, Ваша Милость, пожалуйста, принесите мои соболезнования по поводу обоих этих несчастных случаев лорду графу Мозо и моей леди донье Гертрудес, заверяя их, что я сочувствую им очень искренне. Будет ли Ваша Милость также передать мои добрые воспоминания другим знакомым и друзьям, которые оказывают нам поддержку, как также всем нашим родственникам — и особенно нашему дону Матео и моей леди донье Антонии, говоря им, как я сожалею об ухудшенном здоровье, которое они перенесли, и что я буду чрезвычайно рад, если они восстановят свое здоровье.

Некоторое время назад Бог забрал старшего ребенка дона Луиса и доньи Розы после утомительной и затяжной болезни с диареей. Они чрезвычайно благодарны Вашей Милости за Ваши выражения доброты, на которые они очень сердечно отвечают взаимностью; и дон Луис предоставляет в распоряжение Вашей Милости [все, что он может сделать для Вас] новую должность, которую он занимает, должность главного нотариуса (в проприетарном назначении) кабильдо этого города, с сопутствующими правами привилегии в ней. Чтобы обеспечить эту покупку (которую он сделал здесь у короны), ему помог список собственности, которой он владеет в этом же городе, [составляющий] около двенадцати или четырнадцати тысяч песо, ибо пост стоил ему этой суммы. Хотя это, безусловно, чрезмерная цена, она компенсируется выгодными обстоятельствами, сопровождающими ее: он имеет полномочия выбрать заместителя, который может исполнять должность от его имени, как это имеет место в настоящее время — последний должен быть оплачен, согласно тому, что они говорят, 3000 песо каждый год — и это место большой чести и уважения, точно так же, как это во всех городах этих королевств. Эти преимущества он имел в виду, ибо без них он не предпринял бы эту должность, даже если бы она стоила гораздо больше; [другое соображение было], что всякий раз, когда он может пожелать оставить ее, он может сделать это, уверенный, что найдет кого-то еще здесь, кому он может передать ее, почти за ту же сумму, которая стоила ему, поскольку эта должность ищется многими лицами.

Я приношу Вашей Милости благодарности, которые я обязан Вам за усердные усилия, которые Вы предприняли, чтобы пост губернатора здесь мог быть дарован мне; и я теперь вижу, как, из-за причин, которые Вы заявляете, Вы не могли получить результат, который был желаем — для чего необходимо смириться и быть терпеливым. Из моих предыдущих писем Ваша Милость узнали объект, к которому направлен мой ум, с момента узнавания, что [моя надежда на обеспечение] этой должности была разочарована, и другие мотивы, которые я заявил в них. Каждый день увеличивает, если это возможно, мое желание возместить лицам здесь; и более того, я уверен, что вместо обеспечения продвижения [здесь], я могу рассматривать это как уверенное, что я, с другой стороны, стану более смущенным на каждом шагу — учитывая, что я не могу надеяться ни в каком направлении на малейшую выгоду [денежной] прибыли; и что мое жалованье столь ограничено, что, как я заявлял в других случаях, его не хватает даже на абсолютно необходимые расходы моей достойной жизни, умеренной [как она есть]. По всем этим причинам я не могу не повторять в это время мои настоятельные просьбы к Вашей Милости в отношении этого предмета, умоляя с почти той же энергией, которую я мог бы использовать, чтобы сбежать из чистилища, если бы я нашел себя там, — что Вы будете, как также друг Арсе (которому также я писал в это критическое время), продолжать Ваши усилия, пока один из постов губернатора, которые я упоминал Вашей Милости, не может быть обеспечен для меня, либо в королевстве Перу, либо в том Новой Испании. Я предполагаю, что [дверь к такой] покупке теперь закрыта; но если через немного удачи есть возможность для одной, Вы можете оказать помощь в обеспечении одной для меня, из денег, которые останутся от того, что я послал, поскольку все это теперь на дороге туда [т.е. в Испанию], согласно информации, которую они послали мне из Новой Испании. Если этого не будет достаточно, я верю, в великую верность и привязанность, которую я обязан Вашей Милости, что Вы восполните оставшуюся сумму, которая будет необходима, таким способом, как Вы найдете наиболее удобным — [что нужно] не только для этой цели, но и для ранга фельдмаршала; или, что не удастся, для ранга бригадира. Я возмещу сумму, которая может потребоваться, с большим, чем ее доходы составляют, как справедливо — заверяя Вашу Милость, что милость помощи мне в обеспечении (как я надеюсь) этого облегчения будет столь чрезмерной добротой, что у меня нет слов, чтобы выразить подобающим образом мою внутреннюю признательность за нее, ни, следовательно, показать благодарность за нее, которую я всегда буду чувствовать по отношению к Вашей Милости — чью жизнь я умоляю нашего Господа сохранить для меня на многие годы, со всем процветанием. Манила, 28 января 1730 года.

Кузен и Сэр:

Я очень сожалею, что предметы, которые я послал отцами Буэна Вентура Плана и Джозефом Бобадилья, были потеряны из-за несчастного случая; ибо это лишило меня удовольствия, которое я бы почувствовал, если бы они — как вещи из этой страны, хотя и малой ценности — достигли рук Вашей Милости и других джентльменов, к которым моя благодарность и привязанная добрая воля адресовали их.

Я думаю, что вышеупомянутые отцы теперь в Новой Испании, на своем обратном пути, и я не сомневаюсь, что при прохождении через двор там [т.е. Мадрида], на их возвращении из Рима, они приложили любые добрые услуги, которые могли, в мою пользу, из-за особой привязанности, которую я обязан им, и [которую], Вашей Милости угодно объявить, они проявили. И хотя я принимаю во внимание факт, что в настоящее время другие отцы, которые проживают при том дворе, не могут достичь многого, по причинам, которые Вы даете мне, я убеждаю себя, что не будет вреда, если Вашей Милости будет угодно сохранить (если Вы можете сделать это без особой неприятности) общение со всеми теми, кому Вы заставили письма, которые пошли отсюда, быть доставленными; ибо они не преминут оказать помощь в том, что может возникнуть. Тем не менее, даже без их помощи я имею полное доверие, что Ваша Милость будете использовать другие средства, которые Вы получили через Вашу великую способность, и такие другие, как Вы можете найти удобными, если одно только не окажется достаточным для достижения одного из губернаторств, которые я упоминал. Снова я заверяю Вашу Милость — не говоря о факте, что эта надежда сама доставляет мне некоторое удовольствие, — что это будет милость столь похвальная и столь великая доброта для меня, чтобы иметь возможность сбежать как можно скорее из этого хаоса, этого глубокого колодца, что (как я уже сказал) у меня не будет слов, с которыми выразить это, и поэтому проявить к Вашей Милости достаточно благодарность, которую я всегда буду чувствовать по отношению к Вам. Я льщу себя тем, что в то же время может прийти приказ губернатору дать мне командование галеоном, в котором я должен буду совершить мое путешествие, по причине, которую я уже объяснил Вашей Милости в других случаях, чтобы таким образом я мог выполнить его с большим удобством и без столь великого расхода. В случае, если предоставление такого приказа будет отказано (хотя я воображаю, что не будет препятствия, которое может возникнуть на пути его выдачи), будет желательным получить письма от секретаря (настоящего или будущего) в главном офисе государства, который имеет контроль над делами, касающимися Индий, рекомендуя этому джентльмену [т.е. губернатору Филипинас] быть уверенным, что предоставит мне эту милость; это было бы даже стоящим для сеньоров Легарра и Матурана, и также сархенто-майора Кастро из Гвардии, также написать ему по этому предмету.

[В этом месте автор предается различным полутревожным размышлениям о неопределенности своего будущего, задержке в получении выгод губернаторства, даже если он обеспечит назначение на одно, и возможности, что вся эта задержка может быть потраченным впустую временем; но он старается переносить эти вещи в терпении. Он заявляет, что он также писал одному Патиньо по этим вопросам, и он надеется, что эти представления приведут к мерам со стороны домашнего правительства, которые проверят высокомерие манильских аудиторов; и он призывает своего кузена продвигать свои претензии на лучший пост, чем он теперь имеет.]

Я целую руки Вашей Милости, как Ваш кузен и искренний слуга и друг, который искренне желает видеть Вас снова,

Мануэль де Сантистеван

[Адресовано: «Моему кузену сеньору дону Лоренсо де Сан Тистевану.»]

[На полях стр. 28 и 29 рукописи появляется следующее, очевидно постскриптум к письму:]

Кузен и Сэр:

Когда Ваша Милость можете писать родственникам, я верю, что Вы дадите мне милость объяснения, что, по причине, которую я уже заявил, нехватки времени, для меня невозможно писать до другой возможности (что я попытаюсь сделать); и будет ли Ваша Милость, пожалуйста, сказать то же самое матери доньи Рафаэлы (да хранит ее Бог), и передать всем им, от моего имени, мои привязанные воспоминания.

Этот пакет — от которого я пошлю другую копию галеоном, будучи неуверенным, может ли этот быть потерян по пути, — идет через одну из колоний, которые в этой части Азии принадлежат иностранным нациям, таким как Франсия, Инглатерра, Оланда и Португалия. Этим маршрутом письма обычно идут очень быстро в то королевство [Испании], как также те приходят сюда, которые посылаются оттуда этими маршрутами, используя метод, который я описал в деталях Вашей Милости в годах 723 и 24 — факт, который многие лица здесь узнали по опыту, в случае писем, которые этими линиями посылаются им от двора там, корреспондентами, которых они имеют в нем; ибо один, губернатор получил это удовлетворение вскоре после своего прибытия на эти острова, в получении различных писем, среди которых была комиссия как надзирателя замка Сантьяго в этом городе, для племянника, которого он привез, который в Испании был альфересом Гвардии.

У деда доньи Марии Хосефы по материнской линии власти изъяли 102 000 или 106 000 песо — сумму, которая, будучи отправленной с этих островов в Новую Испанию в качестве инвестиции доном Фернандо Бустильо Бустаманте, бывшим губернатором островов, была по приказу вице-короля того королевства [Новой Испании] помещена в королевскую казну Мексики; так же как и другая значительная сумма, которую вышеупомянутый губернатор отправил ранее, была получена из других различных конфискаций, произведенных вице-королем. Хотя душеприказчики вышеупомянутого деда доньи Марии Хосефы получили указ о том, что им следует возместить изъятую сумму, до сих пор не нашлось способа сделать это — либо из-за отсутствия средств, либо из-за нерасторопности лица, которому было поручено это дело в вышеупомянутом городе Мехико. Большая часть изъятой суммы принадлежит вышеупомянутой донье Марии Хосефе; чтобы установить, что именно является ее законной собственностью, были приняты некоторые меры для обеспечения раздела всего имущества; и если (как я надеюсь) эти усилия увенчаются успехом [к моменту] отправки галеона, я сообщу Вашей Милости о результате, чтобы Вы и ваш друг Арсе были столь любезны ходатайствовать о новом указе, в котором вице-королю было бы предписано обеспечить скорейшее удовлетворение требований по вышеупомянутой сумме. С этим, а также с убедительным рекомендательным письмом от секретаря по делам Индий в главном государственном управлении, адресованным нынешнему или будущему вице-королю, не будет сомнений в том, что взыскание этих денег будет облегчено, как это необходимо и желательно — тем более, если этот приказ прибудет в то время, когда, как я полагаю, получив [назначение на] губернаторство, я отправлюсь, как это необходимо, в то королевство [Новую Испанию], даже если это будет [на должность] в королевстве Перу.

1 Испанское выражение lo que se llevó la trampa; буквально «то, что унесла ловушка»; вариант фразы llevarselo el demonio. Выше переведено в соответствии с определением в «Словаре идиом» Кабальеро (2-е изд., Мадрид, 1905), стр. 744.

«Ярмарки» [ferias] здесь намекают на ежегодную распродажу или ярмарку в Акапулько, которая проходила по прибытии галеона из Манилы; в данном случае товары с Филиппин, очевидно, были проданы с убытком.

2 По-видимому, речь идет о Хуане Вентуре де Матуране, который был королевским секретарем в Совете по делам Индий в 1734–1735 годах.

3 Это был доктор Карлос Бермудес Гонсалес де Кастро, белый священник, уроженец Пуэблы (Мексика) и видный церковный деятель в Новой Испании. Он прибыл в Манилу 29 июня 1728 года; проявил большое рвение в исполнении своих обязанностей, доброту к индейцам, а также благочестие и милосердие в своем личном поведении; скончался 13 ноября 1729 года в возрасте почти семидесяти двух лет. (Консепсьон, Hist. de Philipinas, x, стр. 167–170, 182–184.)

4 Этот дом, должно быть, был беатерио Санта-Каталина, основанным под покровительством доминиканцев, поскольку находился под контролем этого провинциала. Его первой настоятельницей была сестра Франсиска дель Эспириту Санто, скончавшаяся 24 августа 1711 года в возрасте шестидесяти трех лет.

5 В тексте: a cuya accion tuvieron todos aqui; но, очевидно, после tuvieron пропущено какое-то слово — вероятно, mal, поскольку такое предложение не могло быть одобрено повсеместно.

6 Род кареты с четырьмя сиденьями: она закрывалась дверцами, а кузов крепился на тяжелых ремнях и располагался между двумя деревянными оглоблями (Домингес).

7 Espolios: имущество, оставшееся после смерти прелата.

8 Испанское decima; возможно, означает десятую часть, причитающуюся короне.

9 Boleta: относится к распределению грузовых мест на галеоне Акапулько; каждый билет давал владельцу право перевезти одну пьесу (pieza) товара. См. том I, стр. 63.

10 Испанское Paysanaje, буквально «крестьянство»; здесь применяется несколько пренебрежительно к массе горожан в отличие от дворянства и военного сословия, и особенно к торговцам Манилы. Ср. франц. bourgeoisie.

11 Вероятно, речь идет о доне Хосе Патиньо, одном из министров испанского правительства того времени, через чьи руки, по-видимому, проходила большая часть дел, касающихся Филиппин (как упоминается в Extracto historial).

EXTRACTO HISTORIAL

Торговля Филиппин с Новой Испанией, 1640–1736 (окончание следует). Антонио Альварес де Абреу; Мадрид, 1736.

Источник: Этот документ переведен, частично полностью, частично в виде синопсиса, из Extracto historial (Мадрид, 1736), составленного Абреу; он включает «Периоды» III–X, но из-за своего объема будет завершен в томе XLV.

Перевод: Составлен в виде синопсиса и переведен Эммой Хелен Блэр.

ТОРГОВЛЯ ФИЛИППИН С НОВОЙ ИСПАНИЕЙ

ПЕРИОД III

События с 1640 по 1702 год, и с этого года по 1712 год. 1

17. Хотя в Expediente 2 нет свидетельств того, к чему привели поручения, данные сеньору Палафоксу указами, которые можно увидеть в конце предыдущего «Периода», одним из последствий стало то, что торговля Филиппин с Новой Испанией была продолжена в той форме, которую мы вскоре опишем. Ибо вице-король того королевства, Конде де Паредес, во время своего пребывания в должности неоднократно, с 1684 по 1686 год, выражал протесты по поводу великой путаницы, которая всегда возникала при оценке грузов на судах с Филиппин, прибывавших в порт Акапулько; и он заявлял, что ни одна из применявшихся мер не была достаточной для того, чтобы урегулировать пошлины, которые должны были платить торговцы тех островов, а также для предотвращения незаконных действий и мошенничества, совершаемых в ущерб королевской казне. Поэтому он счел целесообразным издать постановление (что он и сделал), чтобы каждое судно из тех, что приходили в вышеупомянутый порт Акапулько, выплачивало таможенные пошлины [indultasse] в размере 74 000 песо; и такова была практика до тех пор, пока Конде де Гальве не отправился занимать это вице-королевство, и он представил отчет об этом деле.

18. Получив эту информацию, 5 июня 1697 года вице-королю и Аудиенсии Мексики, а также губернатору и Аудиенсии Филиппин были направлены депеши с уведомлением о том, что вышеупомянутое соглашение было отменено и аннулировано, поскольку оно противоречило тому, что предписывалось законами, декретами и королевскими указами, а также по многим другим серьезным и справедливым причинам. Обоим этим правительствам было предписано обеспечить публикацию об отмене и аннулировании вышеуказанного соглашения, и им было приказано проявлять особую заботу об управлении и тщательном сборе пошлин, которыми должны облагаться товары в этой торговле — строжайшим образом соблюдая правило, согласно которому с тех островов не должно вывозиться товаров на сумму более 250 000 песо, и не должно разрешаться возвращать более 500 000 песо в качестве выручки. Более того, эта торговля должна быть строго ограничена гражданами, родившимися на Филиппинах, и запрещена для жителей Новой Испании; любые товары, которые будут обнаружены принадлежащими последним, должны считаться конфискованными, а те, что прибудут без регистрации, если они принадлежат этим островитянам, должны облагаться двойными пошлинами. Декларации [manifestaciones] на эти товары должны быть поданы в течение шести часов, или максимум двенадцати, что было установлено как предельно допустимый срок. Было строжайше приказано, чтобы в будущем они более не допускали декларации на [зарегистрированные] товары, которые до тех пор были разрешены, чтобы суда в этой торговле не превышали грузоподъемности в четыреста тонелад каждое, и чтобы это были те два судна, которые ежегодно отправлялись в порт Акапулько.

19. После получения и публикации этих приказов на Филиппинах город и торговцы Манилы изложили трудности, возникающие из-за способа ведения их торговли. Они просили: во-первых, чтобы в этой торговле было только одно судно вместимостью 1200 тонелад, а не два, как было решено; во-вторых, чтобы сумма в 250 000 песо, указанная в разрешении, которое им было предоставлено, была увеличена; в-третьих, чтобы взамен привозилась вся сумма, которую товары выручат в Акапулько и королевстве Новая Испания, и чтобы она не оставалась ограниченной 500 000 песо, которыми она была ограничена. Они предложили за регулярный ежегодный рейс сделать взнос в казну [servir con] в размере 100 000 песо в счет пошлин; и они просили, чтобы, когда будет подтверждено, что эти сборы уплачены, ни королевские чиновники Акапулько, ни какие-либо другие чиновники не вмешивались в регистрацию товаров, выгружаемых по прибытии судна, ни в погрузку серебра в обратный рейс, но чтобы и то, и другое проходило свободно.

20. Чтобы распределение грузовых мест, которое производилось на этих островах, было справедливым, было подтверждено решение, принятое в 1699 году тогдашним губернатором островов, предписывающее в отношении заявления о том, что это распределение не производится среди граждан, чьи права [на это] принадлежали исключительно этому городу, что муниципалитет должен самостоятельно, без вмешательства какого-либо другого чиновника, направлять список граждан в комитет, который собирался для этой цели; и что вышеупомянутое распределение должно производиться среди лиц, включенных в вышеуказанный список граждан, без права правительства или Аудиенсии иметь какие-либо дискреционные полномочия в этом вопросе.