«Прозаические произведения Уильяма Вордсворта»

Шахтер, описанный далее как нашедший свое сокровище после двадцати лет труда, жил в Патердейле, и эта история правдива до последней буквы. Мне, однако, кажется довольно примечательным, что сила духа, которая поддерживала его на протяжении долгого невознагражденного труда, не позволила ему вынести его успешный исход. Несколько раз в течение своей жизни я слышал о том, как внезапные притоки большого богатства приводили к расстройству рассудка; и в одном случае потрясение от удачи было настолько велико, что привело к полному идиотизму. Но все это случалось там, где не было никаких или почти никаких предварительных усилий для приобретения богатства, и поэтому такое последствие можно было ожидать более естественно, чем в случае с одиноким шахтером. Пересматривая его историю, нельзя не пожалеть, что такая настойчивость не была подкреплена более достойной целью. Архимед выскочил из ванны и бегал по улицам, провозглашая свое открытие в порыве радости; но нам не говорят, что он потерял жизнь или рассудок в результате этого.

Следующий персонаж, к которому священника приводит контраст с решительностью, проявленной предыдущим, взят с человека, родившегося и выросшего в Грасмире, по имени Доусон, чьи таланты, склонности и образ жизни были таковы, как здесь описано. Я не был с ним знаком, но все было свежо в памяти, когда мы поселились в Грасмире в начале века. С этого момента разговор переходит к упоминанию двух лиц, которые в силу своих различных судеб были в разное время вынуждены искать убежища в небольшом и малоизвестном городке Хоксхед на окраине этих гор. Их истории я узнал от дорогой старой дамы, у которой, будучи школьником, а впоследствии и позже, я снимал жилье в течение почти десяти лет. Старшего, якобита, звали Драммонд, и он был из знатной семьи в Шотландии; ганноверский виг носил фамилию Вандепут и, возможно, был потомком какого-нибудь голландца, приехавшего в свите короля Вильгельма. Во всяком случае, его рвение было таково, что он разорил себя в борьбе за представительство от Лондона или Вестминстера, предпринятой для поддержки своей партии, и удалился в этот уголок мира, выбранный, как и Драммондом, ради той безвестности, которую он больше не сохраняет с тех пор, как посещение озер стало модным. Настолько этот регион считался глухим до недавнего времени, что люди, бежавшие от правосудия, часто прибегали сюда ради сокрытия, а некоторые были настолько смелы, что нередко совершали вылазки из места своего уединения с целью совершения новых преступлений. Так было, в частности, с двумя братьями по фамилии Уэстон, которые поселились в Олд-Брэтее, я думаю, около семидесяти лет назад. Они были разбойниками и жили там некоторое время, не будучи обнаруженными, хотя было известно, что они часто исчезали таким образом и по делам, которые невозможно было объяснить. Заметили, что их лошади были отборной породы, и я слышал от семьи Релф, один из которых был шорником в городе Кендал, что они были придирчивы к своим седлам, чепракам и конской сбруе. Они, как я слышал и как всеобще верили, в конце концов были оба пойманы и повешены.

«Высока была ее стать, цвет лица темный и сатурнический». Этот человек жил в Таун-Энде и был почти нашим ближайшим соседом. Мне мало что можно добавить к тому, что сказано о ней в поэме. Она была самым ярким примером того, насколько женщина может превосходить в таланте, знаниях и культуре ума тех, с кем и среди кого она живет, и все же уступать им в христианских добродетелях сердца и духа. Казалось почти, и я говорю это с прискорбием, что в той мере, в какой она преуспевала в одном, она терпела неудачу в другом. Как часто приходится наблюдать у обоих полов одно и то же, и как унизительно это размышление!

«Как на солнечном берегу нежный ягненок». История, которая следует далее, была рассказана миссис Вордсворт и моей сестре сестрой этой несчастной молодой женщины. Каждая деталь была именно такой, как я изложил. Эта особа не была мне знакома, хотя она жила в Хоксхеде; но это было уже после того, как я закончил школу. Священника, который утешал ее в горе, я знал хорошо. Ее сестра, которая рассказала эту историю, была женой видного йомена в долине Грасмир, и они были любящей парой, глубоко уважаемой всеми, кто их знал. Ни один из них не дожил до старости; и их поместье, которое было, пожалуй, самым значительным тогда в долине и было дорого им многими воспоминаниями благотворного характера, нелегко понятными или близкими тем, кто рожден в большом достатке, перешло к их старшему сыну, согласно обычаю этих долин, который умер вскоре после того, как вступил во владение. Он был милым и многообещающим юношей, но его сменил единственный брат, добродушный человек, который пристрастился к пьянству, из-за чего постепенно растратил свое имущество, и на днях был продан последний акр земли, а его жена и дети, да и он сам, все еще живы, но им почти не на что жить; о чем, возможно, не стоило бы здесь упоминать, если бы не то, что во всех испытаниях эта женщина проявила себя образцом терпения, кротости, любящей снисходительности и прощения. Их старший сын, который из-за пороков отца был таким образом лишен древнего семейного наследства, никогда не роптал и не жаловался на причину их бедствия и теперь, по праву, является главной опорой надежд своей матери.

КНИГА VII. — Священник и его семья, описанные в начале этой книги, в течение многих лет были нашими главными знакомыми в долине Грасмир, если не считать наших самых ближайших соседей. Я так подробно остановился на основных моментах их истории, что лишь засвидетельствую в прозе, что (за единственным исключением подробностей их путешествия в Грасмир, которое, однако, было точно скопировано с реальной жизни в другом случае) все, что я сказал о них, настолько верно истине, насколько это могут выразить слова. В семье было много таланта, и старший сын отличался поэтическим даром, образец которого приведен в моих примечаниях к сонетам на реке Даддон. Однажды, когда мы были в нашем коттедже в Таун-Энде, я разговаривал с ним о поэзии, и в ходе нашего разговора я позволил себе покритиковать версификацию Поупа, чьим восторженным поклонником он был. Он защищал его с теплотой, указывавшей на сильное раздражение; тем не менее я не отступился от своего и сказал: «По охвату и разнообразию звучания ваша собственная версификация превосходит его». Никогда не забуду перемену в его лице и тоне голоса: буря улеглась в одно мгновение, он больше не оспаривал мое суждение, и я в его глазах, несомненно, сразу стал таким великим критиком, каких еще не бывало. Должен добавить, он был священником и хорошо образованным человеком, и его вербальная память была самой замечательной из всех, кого я знал, за исключением мистера Арчера, ирландца, который жил несколько лет в этом районе и который в этой способности был вундеркиндом: впоследствии он лишился рассудка, и я боюсь, что так и остается, если жив.

Затем следует характеристика Роберта Уокера, см. примечания к Даддону.

Далее — характеристика Глухого, чью эпитафию можно увидеть на церковном кладбище у истока Хоус-Уотер, и чьи качества ума и сердца, а также их благотворное влияние в сочетании с его лишением, я узнал от его родственников на месте.

Слепой, следующий в списке, был Джон Гоф из Кендала, человек, известный далеко за пределами своего района своими талантами и достижениями в естественной истории и науке.

О Могиле младенцев, упомянутой далее, скажу лишь, что это точная картина того, что попало в поле моего собственного наблюдения; и все, кто близко знаком с деревенской жизнью, должны были часто наблюдать подобные примеры проявления семейных привязанностей.

«Залп, трижды повторенный». Этот молодой доброволец носил фамилию Доусон и был младшим братом, если я не ошибаюсь, того блудного сына, чья характеристика и судьба описаны в начале предыдущей книги. Отца семейства я знал хорошо; он был человеком с литературным образованием и значительным опытом в обществе, намного большим, чем было принято среди жителей долины. Он довольно долго жил в Шотландском нагорье, управляя железоделательными заводами в Бунаве, и работал клерком у одного из моих предшественников в должности дистрибьютора марок, когда тот ездил по стране, собирая и привозя домой деньги, причитающиеся правительству в золоте, что, возможно, стоит упомянуть ради моих друзей, хранилось в ячейке или железном шкафу под западным окном, который существует до сих пор, с железными дверями, охранявшими имущество. Это, конечно, было до времен векселей и банкнот. Двое сыновей этого человека, несомненно, были побуждаемы знаниями своего отца проявлять больше интереса к наукам и привыкли в своих мыслях охватывать более широкий взгляд на социальные интересы, чем это было принято среди их окружения. Преждевременная смерть этого доблестного молодого человека была оплакана многими, и, будучи участником похорон, я сам был свидетелем церемонии и ее эффекта, как описано в поэмах: «Предание гласит, что в золотые дни Элизы», «Рыцарь приехал на боевом коне», «Дом исчез». Столбы ворот перед особняком оставались, когда мы впервые поселились в Грасмире. До сих пор сохранились два или три коттеджа, которые называются Нотт-Хаусами, по имени джентльмена (я назвал его рыцарем), о котором сохранились эти предания. Он был предком семьи Нотт, ранее значительных землевладельцев в этом районе. То, что следует в рассуждении «Странника» об изменениях, которые он наблюдал в сельской жизни с внедрением машин, правдиво описано на основе того, что я сам видел в детстве и ранней юности, и того, что мне часто рассказывали люди этого скромного звания. К счастью, к величайшему счастью для этих гор, зло было отведено от берегов их прекрасных ручьев и перенесено в открытые и равнинные графства, изобилующие углем, где действие пара оказалось гораздо более эффективным для ведения этих деморализующих работ. Если бы не это изобретение, задолго до нынешнего времени каждый поток и река в этом районе имели бы свою фабрику, большую и многолюдную пропорционально силе воды, которую там можно было использовать. Парламент вмешался, чтобы предотвратить ночную работу, которая велась на этих мельницах так же активно, как и в дневное время, и, по необходимости, еще более пагубно; печальный позор для владельцев и для нации, которая могла так долго терпеть подобные противоестественные действия.

Оглядываясь в этот поздний период, 1843 год, на то, что я вложил в уста своих собеседников через несколько лет после начала века, я скорблю, что так мало прогресса было достигнуто в уменьшении оплакиваемых зол или содействии преимуществам образования, которые предвидит «Странник». Результаты трудов лорда Эшли по отсрочке времени, когда детям может быть законно разрешено работать на фабриках, и его усилия по еще большему ограничению часов разрешенного труда, оказались далеко не соответствующими его собственным гуманным пожеланиям и пожеланиям каждого доброжелательного и здравомыслящего человека, который внимательно следил за этим предметом; и в нынешней сессии парламента (1843 г.) попытка сэра Джеймса Грэма установить курс религиозного образования среди детей, занятых на фабриках, была оставлена в результате того, что легко можно было предвидеть — яростного и бурного противодействия диссентеров; так что на многие годы вперед может быть сочтено целесообразным оставить религиозное обучение детей полностью в руках различных деноминаций христиан на острове, чтобы каждый орган действовал согласно своим собственным средствам и своим собственным путем. Такова моя собственная уверенность, уверенность, которую я разделяю со многими другими из моих самых ценных друзей, в превосходных преимуществах, как религиозных, так и социальных, которые сопутствуют курсу обучения, возглавляемому и направляемому духовенством Церкви Англии, что я не сомневаюсь, что если бы только ее члены, миряне и священнослужители, были должным образом осведомлены об этих преимуществах, их Церковь ежедневно завоевывала бы позиции, и быстро, у любой формы и моды диссентерства; и в этом случае, когда подавляющее большинство в парламенте осознает эти преимущества, министры страны могли бы быть ободрены, если бы это было необходимо, направить средства государства на поддержку образования на церковных принципах. Прежде чем закончить, я не могу не заметить напряженных усилий, предпринимаемых в это время в парламенте столь многими лицами для расширения промышленного и коммерческого производства за счет сельскохозяйственного, хотя у нас недавно были обильные доказательства того, что опасения, выраженные «Странником», не были беспочвенными.

'I spake of mischief by the wise diffused,

With gladness thinking that the more it spreads

The healthier, the securer we become;

Delusion which a moment may destroy!'

Чартисты прекрасно осознают эту возможность и цепляются за нее со всем пылом и настойчивостью, которые ничто, кроме более мудрого и братского обращения с большинством со стороны богатого меньшинства, не может смягчить или устранить.

КНИГА IX, ближе к концу.

'While from the grassy mountain's open side

We gazed.'

Точка, выбранная здесь в моем воображении, находится на полпути вверх по северному склону Лоугригг-Фелл, откуда «Пастор» и его спутники, как предполагается, смотрят вверх на небо и горные вершины, и вокруг долины, с озером, лежащим непосредственно под ними.

'But turned, not without welcome promise given

That he would share the pleasures and pursuits

Of yet another Summer's day, consumed

In wandering with us.'

Когда я сообщил об этом обещании «Отшельника», и долгое время спустя, моим желанием, и я мог бы сказать намерением, было то, чтобы мы возобновили наши странствия и перешли границы в его родную страну, где, как я надеялся, он мог бы стать свидетелем, в обществе «Странника», какой-нибудь религиозной церемонии — скажем, причастия в открытых полях или проповеди среди гор, которая, напомнив ему дни его раннего детства, когда он присутствовал на таких случаях в компании своих родителей и ближайших родственников, могла бы смягчить его сердце и тем самым сделать больше для восстановления христианской веры, в которой он был воспитан, а вместе с тем и довольства и даже бодрости духа, чем все то, чего «Странник» и «Пастор» своими различными излияниями и обращениями смогли достичь. Исход, подобный этому, был в моих намерениях, но увы!

——'mid the wreck of is and was,

Things incomplete and purposes betrayed

Make sadder transits o'er thought's optic glass

Than noblest objects utterly decayed.'

Bydal Mount, June 24. 1843.

St. John Baptist Day.

О «Церкви» в «Экскурсии» (Книга V) мы находим этот дополнительный кусочек в письме к леди Фредерик Бентинк (Мемуары, i. 156): «Церковь — очень древнее сооружение; некоторые люди сейчас предлагают сделать в ней потолок, проект, который, как вопрос вкуса и чувства, я совершенно не одобряю. В настоящее время она открыта до стропил и, соответственно, просторна и имеет почтенный вид, благоприятствующий, когда входишь впервые, молитвенным впечатлениям».

514. Аристократия природы.

——'much did he see of men.' ['Excursion,' Book i. 1. 344.]

Рискуя нанести удар по предрассудкам искусственного общества, я всегда был готов воздать должное аристократии природы; под убеждением, что энергичная человечность является конститутивным принципом истинного вкуса. Может быть, однако, удовлетворительно иметь прозаическое свидетельство того, насколько характер, используемый для целей воображения, основан на общем факте. Поэтому я прилагаю отрывок из автора, который имел возможность быть хорошо знакомым с классом людей, из которого мое собственное личное знание придало мне смелости нарисовать этот портрет.

«Мы узнаем от Цезаря и других римских писателей, что странствующие купцы, которые посещали Галлию и другие варварские страны, либо недавно завоеванные римским оружием, либо граничащие с римскими завоеваниями, всегда были первыми, кто знакомил жителей этих стран с римским образом жизни и внушал им склонность следовать римской моде и пользоваться римскими удобствами. В Северной Америке странствующие купцы из поселений сделали и продолжают делать гораздо больше для цивилизации индейских туземцев, чем все миссионеры, паписты или протестанты, которые когда-либо были посланы к ним».

«Далее следует отметить, к чести этого наиболее полезного класса людей, что они обычно способствуют своими личными манерами, не меньше, чем продажей своих товаров, утонченности людей, среди которых они путешествуют. Их сделки формируют у них большую быстроту ума и остроту суждения. Имея постоянную необходимость рекомендовать себя и свои товары, они приобретают привычки самого любезного внимания и самого вкрадчивого обращения. Поскольку в своих странствиях они имеют возможность созерцать нравы различных людей и различных городов, они становятся исключительно искусными в знании мира. Когда они бродят, каждый в одиночку, по малонаселенным районам, они формируют привычки к размышлению и возвышенному созерцанию. Со всеми этими качествами неудивительно, что они часто бывают в отдаленных частях страны лучшими зеркалами моды и цензорами нравов; и должны вносить большой вклад в то, чтобы отполировать грубость и смягчить деревенскую простоту нашего крестьянства. Прошло не более двадцати или тридцати лет с тех пор, как молодой человек, отправляющийся из любой части Шотландии в Англию с целью носить коробейничий товар, считался отправляющимся вести жизнь и приобрести состояние джентльмена. Когда после двадцати лет отсутствия, на этом почетном поприще, он возвращался со своими приобретениями в родную страну, его считали джентльменом во всех отношениях». Херон, Путешествие по Шотландии, том I, стр. 89.

515. Вечность.

'Lost in unsearchable Eternity!' ['Excursion,' Book iii. 1. 112.]

С тех пор как был написан этот абзац, я с таким удовольствием прочитал в «Теории Земли» Бернета отрывок, выражающий соответствующие чувства, вызванные объектами подобного рода, что не могу не переписать его.

«Если же природа и дала нам на этой земле зрелище, поистине приятное и достойное философа, то я полагаю, что это случилось со мной однажды; когда, наблюдая с высочайшей скалы на берегу Средиземного моря, я созерцал с одной стороны лазурную гладь, а с другой — альпийские хребты; ничто, конечно, не было более разным или непохожим, и в своем роде более выдающимся и единственным. Этот театр я легко предпочел бы всем римским или греческим; и то, что природа здесь выставляет на обозрение, — всем сценическим играм или состязаниям в амфитеатре. Ничто здесь не изящно или красиво, но огромно и величественно, и то, что радует своей величиной и неким видом необъятности. Отсюда я созерцал ровную поверхность моря, разлитую все дальше и дальше, насколько мог достичь взор; оттуда — крайне изрезанный лик земли и огромные массы, по-разному поднятые или опущенные, стоящие, свисающие, наклоненные, нагроможденные, во всяком неровном и беспорядочном положении. Понравилось, с одной стороны, единство и простота природы, и некая неисчерпаемая равнина; с другой — многообразная путаница огромных тел и безумные руины вещей: когда я созерцал их, мне казалось, что передо мной не руины какого-то города или местечка, а разрушенного мира».

«Почти в каждой горе было что-то необычное и удивительное, но больше всего мне нравилась та скала, на которой я сидел; она была самой большой и высокой, и там, где она смотрела на землю, она скрывала свою высоту более пологим подъемом: там же, где море, — ужасающе крутая, и как будто сделанная по отвесу, подобно стене. Кроме того, этот морской фасад был настолько гладким и однородным (что иногда можно наблюдать в скалах), как если бы он был рассечен сверху донизу в этой плоскости; либо землетрясением, либо молнией, разорван».

«Нижняя часть скалы была полой и имела углубления и каменные пещеры, уходящие в пустоту горы; либо созданные природой давным-давно, либо выеденные морем и частыми ударами волн: ибо в них с силой и грохотом устремлялись волны бушующего моря; которые пенистыми пещера возвращала обратно, как будто извергая из чрева».

«Правая сторона горы была обрывистой, с грубым камнем и голым утесом; левую природу не так обделила, ибо она была украшена деревьями: и у подножия горы бил ручей прозрачной воды; который, оросив соседнюю долину, медленно извиваясь и проходя через различные меандры, как будто для продления жизни, внезапно исчезал, поглощенный великим морем. Наконец, на самой вершине мыса удобно выступал камень, на котором я сидел, созерцая. Прощай, величественное место, достойное царя: величественная скала, всегда мною вспоминаемая!» Стр. 89. Священная теория Земли и т. д. Второе издание.

516. «Миссисипи, или тот Северный поток»; Уильям Гилберт.

«Предполагается, что человек совершенствуется, выходя в мир, посещая Лондон. Искусственный человек — да; он расширяется вместе со своей сферой; но, увы! эта сфера микроскопична; она сформирована из мелочей, и он отдает свое подлинное видение художнику, чтобы охватить его своим кругозором. Его телесные чувства становятся острыми, даже до бесплодного и нечеловеческого зуда; в то время как его умственные становятся пропорционально тупыми. Обратное — Человек Разума: тот, кто помещен в сферу Природы и Бога, мог бы быть посмешищем в Таттерсоллс и Брукс, и насмешкой в Сент-Джеймс: он, безусловно, был бы проглочен живьем первым Писарро, который встретился бы ему: — Но когда он идет вдоль реки Амазонок; когда он останавливает свой взгляд на несравненных Андах; когда он измеряет длинную и орошаемую саванну; или созерцает с внезапного мыса далекий, бескрайний Тихий океан — и чувствует себя свободным человеком в этом огромном театре, и повелевающим каждым готовым плодом этой пустыни и каждым порождением этого потока — его возвышение не менее чем имперское. Он также нежен, как и велик: его эмоции нежности идут в ногу с его возвышенностью чувств; ибо он говорит: «Они были созданы добрым Существом, которое, не искомое мною, поместило меня сюда, чтобы наслаждаться ими». Он становится одновременно ребенком и королем. Его разум в нем самом; отсюда он рассуждает, и отсюда он действует, и он рассуждает безошибочно, и действует властно: его разум в нем самом также в его Боге; и поэтому он любит, и поэтому он парит». — Из примечаний к поэме «Ураган» Уильяма Гилберта.

Читатель, я уверен, поблагодарит меня за приведенную выше цитату, которая, хотя и из странной книги, является одним из лучших отрывков современной английской прозы.

517. Ричард Бакстер.

''Tis, by comparison, an easy task

Earth to despise,' &c. ['Excursion,' Book iv. ll. 131-2.]

См. по этому предмету интереснейший обзор Бакстером своих собственных мнений и чувств на закате жизни. Его можно найти (недавно переизданным) в «Церковной биографии» д-ра Вордсворта.

518. Наделение бессмертной силой.

'Alas! the endowment of Immortal Power,' &c. ['Excursion,' Ibid. ll. 206

et seqq.]

Этот предмет подробно рассматривается в оде «Намеки на бессмертие».

519. Сэмюэл Дэниел и графиня Камберленд. [«Экскурсия», там же.]

'Knowing the heart of Man is set to be,' &c.

Отрывок, процитированный из Дэниела, взят из поэмы, адресованной леди Маргарет, графине Камберленд, и две последние строки, напечатанные курсивом, переведены им из Сенеки. Вся поэма очень красива. Я перепишу из нее четыре строфы, так как они содержат восхитительную картину состояния ума мудрого человека во время общественных потрясений.

Nor is he moved with all the thunder-cracks

Of tyrants' threats, or with the surly brow

Of Power, that proudly sits on other's crimes;

Charged with more crying sins than those he checks.

The storms of sad confusion that may grow

Up in the present for the coming times,

Appal not him; that hath no side at all,

But of himself, and knows the worst can fall.

Although his heart (so near allied to earth)

Cannot but pity the perplexed state

Of troublous and distressed mortality,

That thus make way unto the ugly birth

Of their own sorrows, and do still beget

Affliction upon Imbecility;

Yet seeing thus the course of things must run,

He looks thereon not strange, but as foredone.

And whilst distraught ambition compasses,

And is encompassed, while as craft deceives,

And is deceived: whilst man doth ransack man,

And builds on blood, and rises by distress;

And th' Inheritance of desolation leaves

To great-expecting hopes: He looks thereon,

As from the shore of peace, with unwet eye,

And bears no venture in Impiety.

Thus, Lady, fares that man that hath prepared

A rest for his desire; and sees all things

Beneath him; and hath learned this book of man,

Full of the notes of frailty; and compared

The best of glory with her sufferings:

By whom, I see, you labour all you can

To plant your heart! and set your thoughts as near

His glorious mansion as your powers can bear.'

520. Шпили.

And spires whose "silent finger points to Heaven."' ['Excursion,'

Book vi. l. 19.]

Инстинктивный вкус учит людей строить свои церкви в равнинных странах со шпилями-колокольнями, которые, поскольку их нельзя отнести ни к какому другому объекту, указывают, как молчаливым перстом, на небо и звезды, а иногда, когда они отражают медный свет богатого, хотя и дождливого заката, кажутся пирамидой пламени, горящей по направлению к небесам. См. «Друг» С. Т. Кольриджа, № 14, стр. 223.

521. Платаны.

'That sycamore which annually holds

Within its shade as in a stately tent.' ['Excursion,' Book vii. ll. 622-3.]

'This sycamore oft musical with Bees;

Such tents the Patriarch loved.' S.T. COLERIDGE.

522. Преходящее.

'Perish the roses and the flowers of Kings.' ['Excursion,' Book vii. l. 990.]

«Transit gloria mundi» прекрасно выражено во введении к учредительным хартиям некоторых древних аббатств. Некоторые использованные здесь выражения взяты из хартии аббатства Святой Марии в Фернессе, перевод которой гласит следующее:

«Рассматривая каждый день неопределенность жизни, то, что розы и цветы королей, императоров и герцогов, и короны и пальмовые ветви всех великих вянут и разрушаются; и что все вещи непрерывным ходом стремятся к распаду и смерти: я поэтому» и т. д.

523. Дайер и «Руно».

—-'Earth has lent

Her waters, Air her breezes.' ['Excursion,' Book viii. ll. 112-3.]

При рассмотрении этого предмета невозможно было не вспомнить с благодарностью приятную картину, которую в своей поэме «Руно» превосходный и милый Дайер дал о влиянии промышленного производства на облик этого острова. Он писал в то время, когда машины только начинали внедряться, и его доброжелательное сердце побуждало его предсказывать от этого только добро. Истина заставила меня остановиться на пагубных последствиях, возникающих из плохо регулируемого и чрезмерного применения сил, столь восхитительных самих по себе.

524. Д-р Белл.

'Binding herself by Statute.' ['Excursion,' Book ix. l. 300.]

Открытие д-ра Белла предоставляет удивительные возможности для осуществления этого; и невозможно переоценить пользу, которая могла бы принести человечеству всеобщее применение этого простого двигателя под просвещенным и добросовестным правительством.

II. ПИСЬМА И ВЫДЕРЖКИ ИЗ ПИСЕМ.

NOTE. On this division of the Prose, the Reader may see our Preface, Vol. I.G.

1. Автобиографические заметки, продиктованные Уильямом Вордсвортом, поэтом-лауреатом, в Райдал-Маунт, ноябрь 1847 г.

Я родился в Кокермуте, в Камберленде, 7 апреля 1770 года, второй сын Джона Вордсворта, адвоката, как тогда называли юристов этого класса, и юридического агента сэра Джеймса Лоутера, впоследствии графа Лонсдейла. Моя мать была Энн, единственная дочь Уильяма Куксона, галантерейщика из Пенрита, и Дороти, урожденной Крэканторп, из древней семьи с этим именем, которая со времен Эдуарда III жила в Ньюбигген-холле, Уэстморленд. Мой дед был первым из рода Вордсвортов, кто приехал в Уэстморленд, где он приобрел небольшое поместье Сокбридж. Он происходил из семьи, обосновавшейся в Пенистоне в Йоркшире, недалеко от истоков Дона, вероятно, еще до нормандского завоевания. Их имена появляются в разных случаях во всех сделках, личных и общественных, связанных с этим приходом; и я владею, благодаря любезности полковника Бомонта, шкафчиком, сделанным в 1325 году на средства Уильяма Вордсворта, как выражено в латинской надписи, вырезанной на нем, которая прослеживает родословную семьи на четыре поколения назад от него самого.

Время моего младенчества и раннего детства прошло частично в Кокермуте, а частично у родителей моей матери в Пенрите, где моя мать в 1778 году умерла от чахотки, вызванной простудой, следствием того, что ее поместили в доме друга в Лондоне в том, что обычно называли «лучшей спальней». Мой отец так и не оправился от своей обычной бодрости духа после этой потери и умер, когда я был на четырнадцатом году жизни, школьником, только что вернувшимся из Хоксхеда, куда я был отправлен со своим старшим братом Ричардом на девятом году жизни.

Я помню свою мать лишь в нескольких ситуациях, одна из которых — она приколола букет к моей груди, когда я собирался идти читать катехизис в церковь, как было принято перед Пасхой. Я также помню, как сказал ей в один будний день, что был в церкви, ибо наша школа стояла на церковном кладбище, и у нас была частая возможность видеть, что там происходит. Поводом была женщина, совершавшая покаяние в церкви в белой простыне. Моя мать похвалила меня за то, что я присутствовал, выразив надежду, что я запомню это обстоятельство на всю оставшуюся жизнь. «Но, — сказал я, — мама, они не дали мне пенни, как мне говорили, что дадут». «О, — сказала она, отрекаясь от своих похвал, — если это был твой мотив, то ты был очень справедливо разочарован».

Мое последнее впечатление — это мельком увидеть ее, проходя мимо двери ее спальни во время ее последней болезни, когда она полулежала в своем кресле. Близкая подруга ее, мисс Гамильтон по имени, которая часто навещала ее в Кокермуте, рассказала мне, что она однажды сказала ей, что единственный из пяти ее детей, о чьей будущей жизни она беспокоится, — это Уильям; и он, сказала она, будет примечателен либо добром, либо злом. Причиной этого было то, что я был жесткого, угрюмого и вспыльчивого нрава; настолько, что я помню, как однажды пошел на чердак дома моего деда в Пенрите, после того как мне было нанесено какое-то оскорбление, с намерением покончить с собой с помощью одной из рапир, которые, как я знал, там хранились. Я взял рапиру в руку, но сердце мое дрогнуло. В другом случае, когда я был в доме деда в Пенрите вместе со своим старшим братом Ричардом, мы вместе крутили волчки в большой гостиной, где ковер расстилали только по особым случаям. Стены были увешаны семейными портретами, и я сказал брату: «Смеешь ли ты ударить своим кнутом по юбке той старой леди?» Он ответил: «Нет, не буду». «Тогда, — сказал я, — вот так», — и я ударил своим кнутом по ее юбке на обручах, за что, несомненно, хотя я и забыл это, был должным образом наказан. Но, возможно, из-за отсутствия здравого смысла в наказаниях я стал упрямым и настойчивым в неповиновении наказанию и скорее гордился этим, чем наоборот.

О моих самых ранних днях в школе я мало что могу сказать, кроме того, что они были очень счастливыми, главным образом потому, что я был предоставлен самому себе, тогда и во время каникул, читать любые книги, какие хотел. Например, я прочитал все произведения Филдинга, «Дон Кихота», «Жиль Бласа» и любую часть Свифта, которую хотел; «Путешествия Гулливера» и «Сказку бочки» — обе были очень по моему вкусу. Я был очень обязан одному из помощников учителя Хоксхедской школы по имени Шоу, который научил меня латыни за две недели больше, чем я выучил за два предыдущих года в школе Кокермута. К несчастью для меня, этот превосходный учитель покинул нашу школу и уехал в Стаффорд, где преподавал много лет. Может быть, стоит упомянуть, что первые стихи, которые я написал, были заданием, наложенным моим учителем; тема — «Летние каникулы»; и по собственной воле я добавил другие о «Возвращении в школу». В обеих поэмах не было ничего примечательного; но меня, среди других учеников, попросили написать стихи по случаю завершения второго столетия со дня основания школы в 1585 году архиепископом Сэндисом. Эти стихи вызвали большое восхищение, гораздо большее, чем они заслуживали, ибо они были лишь слабой имитацией версификации Поупа и немного в его стиле. Это упражнение, однако, навело меня на мысль сочинять стихи по импульсу собственного ума, и я написал, будучи еще школьником, длинную поэму о своих приключениях и пейзажах страны, в которой я вырос. Единственная часть этой поэмы, которая сохранилась, — это ее окончание, которое стоит в начале моих собранных поэм [«Дорогие родные края» и т. д.].

В октябре 1787 года я был отправлен в колледж Сент-Джонс в Кембридже, членом которого был мой дядя, д-р Куксон. Мастер, д-р Шевалье, умер очень скоро после этого; и, согласно обычаю того времени, его тело после помещения в гроб было перенесено в зал колледжа, а покров, наброшенный на гроб, был утыкан копиями стихов, английских или латинских, сочиненных студентами Сент-Джонса. Мой дядя казался огорченным, когда после расспросов узнал, что ни одно из этих стихов не было написано моим пером, «потому что, — сказал он, — это была бы хорошая возможность отличиться». Я, однако, не жалел, что промолчал по этому случаю, так как не чувствовал интереса к покойному, с которым не имел общения и которого никогда не видел, кроме как во время его прогулок по территории колледжа.

Когда я был в школе, меня вместе с другими мальчиками того же уровня заставили читать первые шесть книг Евклида, за исключением пятой; а также в алгебре я выучил простые и квадратные уравнения; и это было для меня неудачно, потому что я на целых двенадцать месяцев опередил первокурсников своего года и, соответственно, стал довольно ленивым; не читал ничего, кроме классических авторов по своему вкусу, и итальянской поэзии. Моего итальянского учителя звали Изола, и он был хорошо знаком с поэтом Греем. Поскольку я взялся за эти занятия с большим интересом, он гордился прогрессом, который я сделал. Под его руководством я перевел «Видение Мирзы» и две или три другие статьи из «Спектейтора» на итальянский язык. В августе 1790 года я отправился на континент в компании Роберта Джонса, валлийца, товарища по колледжу. Мы шли с посохами в руках, без рюкзаков, каждый нес свои вещи, завязанные в носовой платок, с примерно двадцатью фунтами в карманах. Мы переправились из Дувра и высадились в Кале накануне дня, когда король должен был присягнуть на верность новой конституции: событие, которое было торжественно отмечено с должной помпой в Кале. Во второй половине дня мы отправились в путь и заночевали в Ардре. О том, что мне показалось наиболее достойным записи в этом туре, см. «Поэму о моей собственной жизни».

После получения степени в январе 1791 года я отправился в Лондон, пробыл там некоторое время, а затем посетил своего друга Джонса, который проживал в долине Клуид, Северный Уэльс. Вместе с ним я совершил пеший тур по Северному Уэльсу, о чем также см. Поэму.

Осенью 1791 года я отправился в Париж, где пробыл некоторое время, а затем поехал в Орлеан с целью быть подальше от своих соотечественников, чтобы научиться бегло говорить на языке. В Орлеане, Блуа и Париже по возвращении я провел пятнадцать или шестнадцать месяцев. Это было бурное время. Король был свергнут, когда я был в Блуа, а сентябрьские массовые убийства произошли, когда я был в Орлеане. Но об этих делах см. также Поэму. Я вернулся домой до казни короля и провел последующее время среди своих друзей в Лондоне и других местах, пока не поселился со своей единственной сестрой в Плейсдауне в Дорсетшире в 1796 году.

Здесь нас посетил мистер Кольридж, проживавший тогда в Бристоле; и ради того, чтобы быть рядом с ним, когда он переехал в Нетер-Стоуи в Сомерсетшире, мы переехали в Альфоксден, в трех милях от того места. Это было очень приятное и продуктивное время моей жизни. Кольридж, моя сестра и я отправились в тур в Линтон и другие места в Девоншире; и чтобы оплатить свою часть расходов, Кольридж в тот же день начал свою поэму «Старый мореход»; в которой я должен был принять участие, и несколько стихов были написаны мной, и была оказана некоторая помощь в планировании поэмы; но наши стили так мало совпадали, что я вышел из дела, и он закончил ее сам.

В течение той весны я сочинил много поэм, большинство из которых были напечатаны в Бристоле в одном томе моим другом Джозефом Коттлом вместе со «Старым мореходом» Кольриджа и двумя или тремя другими его произведениями.

Осенью 1798 года мистер Кольридж, его друг мистер Честер, моя сестра и я переправились из Ярмута в Гамбург, где мы оставались несколько дней и несколько раз видели поэта Клопштока. Мистер Кольридж и его друг отправились в Ратцбург на севере Германии, а моя сестра и я предпочли отправиться на юг; и ради дешевизны и близости гор Гарц мы провели зиму в старом имперском городе Гослар. Зима была убийственно холодной — самой холодной в этом столетии; и добрые люди, у которых мы снимали жилье, сказали мне однажды утром, что ожидали найти меня замерзшим насмерть, так как моя маленькая спальня находилась прямо над аркой. Однако ни моя сестра, ни я не пострадали.

Мы вернулись в Англию следующей весной и отправились навестить наших друзей Хатчинсонов в Сокберн-он-Тис в графстве Дарем, с которыми мы оставались до 19 декабря. Затем мы приехали в день Святого Фомы, 21-го числа, в небольшой коттедж в Таун-Энде, Грасмир, который во время тура несколькими месяцами ранее с мистером Кольриджем мне понравился, и я его нанял. Мы обставили его примерно за сто фунтов, сумма, которая досталась моей сестре по наследству от ее дяди Крэканторпа.

Я сразу же принялся за сочинительство и опубликовал в 1800 году второй том «Лирических баллад».

В 1802 году я женился на Мэри Хатчинсон в Бромптоне, близ Скарборо, куда семья переехала из Сокберна. Мы знали друг друга с детства и вместе учились читать и писать у одной и той же старой дамы в Пенрите — примечательной особы, которая обучила три поколения, преимущественно из высших слоев общества, в самом городе Пенрите и его окрестностях.

После свадьбы мы жили вместе с нашей сестрой в Таун-Энде, где родились трое наших детей. Весной 1808 года из-за увеличения семьи мы переехали в дом побольше, только что построенный Аллан-Бэнк в той же долине; там родились двое наших младших детей, которые скончались в доме священника, где мы впоследствии прожили два года. Они умерли в 1812 году, а в 1813 году мы переехали в Райдал-Маунт, где с тех пор жили без дальнейших горестей до 1836 года, когда моя сестра стала тяжелобольной, а наша сестра Сара Хатчинсон скончалась. Она жила попеременно то у своего брата, то у нас.

2. Его учительница, миссис Энн Биркетт, Пенрит.

«Старая дама не претендовала на то, чтобы делать из нас богословов или логиков, но она учила читать и упражняла память, зачастую, конечно, зубрежкой; однако сама способность к запоминанию развивалась. Кое-что она, возможно, объясняла, а остальное оставляла на усмотрение родителей, учителей и пастора прихода».

3. Книги и чтение.

«Не утруждайте себя чтением современных авторов в настоящее время; ограничьте свое внимание древними классическими писателями; овладейте ими в совершенстве; и когда вы это сделаете, вы перейдете к нам; и тогда вы сможете судить о нас по нашим заслугам».

4. Путешествие по континенту, 1790 г.

LETTER TO MISS WORDSWORTH, SEPT. 6 1790.

6 сентября 1790 г., Кесвилль (небольшая деревня на Боденском озере). МОЯ ДОРАГАЯ СЕСТРА,

Мое последнее письмо было отправлено вам из Сен-Валье и Гранд-Шартрёз. С того времени я преодолел весьма значительный участок пути, и я дам вам краткий обзор моего маршрута, насколько это касается упоминания мест, где я побывал, после того как заверю вас, что я в отличном здравии и расположении духа, и у меня не было причин жаловаться на обратное в течение всего нашего тура. Мое настроение пребывало в постоянном восторге от почти непрерывной череды возвышенных и прекрасных видов, которые представали перед моими глазами в течение последнего месяца. Я постараюсь дать вам некоторое представление о нашем маршруте. Будет совершенно невозможно для меня останавливаться на отдельных сценах, так как моя бумага закончилась бы раньше, чем я закончил бы описание путешествия двух или трех дней. Покинув Гранд-Шартрёз, где мы оставались два дня, созерцая с возрастающим удовольствием его чудесные пейзажи, мы проехали через Савойю в Женеву; оттуда вдоль берега озера в кантоне Во до Вильнёва, небольшого городка, расположенного в его верховьях. Нижняя часть озера не доставила нам удовольствия, равного тому, чего можно было ожидать, судя по его известности; это отчасти из-за его ширины, а отчасти из-за погоды — это был один из тех жарких, туманных дней, когда все отдаленные объекты скрыты в своего рода яркой дымке. Но верхняя часть озера сполна вознаградила нас; правда, у нас была не самая приятная погода, но берега водоема бесконечно живописнее, и, поскольку он гораздо уже, пейзаж пропорционально меньше страдал от той бледной мглы, которая прежде почти полностью скрывала противоположный берег. Из Вильнёва мы направились вверх по Роне к Мартиньи, где оставили наши узлы и отправились через горы в Шамони, посетив ледники Савойи. Вы, несомненно, слышали об этих прославленных местах, но если вы о них не читали, любое описание, которое я могу уместить, будет совершенно неадекватным. Проведя два дня в окрестностях Шамони, мы вернулись в Мартиньи и продолжили наш путь вверх по Вале, вдоль Роны, до Брига. В Бриге мы покинули Вале и перешли Альпы через Симплон, чтобы посетить часть Италии. Впечатления от трехчасовой прогулки среди этих Альп никогда не изгладятся. Из Домодоссолы, итальянского города, который лежал на нашем пути, мы направились к озеру Локарно, чтобы посетить Борромейские острова, а оттуда — к Комо. Едва ли когда-либо приходилось путешествовать по более очаровательной тропе. Берега многих итальянских и швейцарских озер настолько круты и скалисты, что не допускают прокладки дорог; берег Комо отчасти таков. Небольшая пешеходная тропа — это единственное сухопутное сообщение между одной деревней и другой на той стороне, вдоль которой мы прошли, на протяжении более тридцати миль. Мы вышли на эту тропу около полудня и, благодаря крутизне берегов, вскоре оказались защищены от солнца, которое освещало леса, скалы и деревни противоположного берега. Озеро узкое, и тени гор рано ложились на него. Было прекрасно наблюдать, как они ползут вверх по склонам холмов — в течение нескольких часов замечать, как одна половина деревни покрыта тенью, а другая ярко освещена сильнейшим солнечным светом. Мы с сожалением проходили каждый поворот этой очаровательной тропы, где каждая новая картина покупалась ценой потери другой, на которую мы никогда не устали бы смотреть. Берега озера состоят из круч, покрытых большими, раскидистыми каштановыми лесами, усеянными деревнями; некоторые из них цепляются за вершины выступающих скал, а другие прячутся в их углублениях. Поверхность озера была не менее интересна, чем его берега; половина его сияла богатейшими зелеными и золотыми тонами, отражением освещенного леса и тропы, затененная мягким голубым оттенком. Картина еще более разнообразилась количеством парусов, которые лениво проплывали мимо нас, пока мы задерживались в лесу над ними. После всего этого у нас была луна. Невозможно было не противопоставить этот покой, это довольство духа, порожденное этими прекрасными сценами, ощущениям, которые я испытал двумя или тремя днями ранее при переходе через Альпы. На озере Комо мой разум проносился через тысячи мечтаний о счастье, которое можно было бы обрести на его берегах, если бы оно было усилено беседой и проявлением социальных привязанностей. Среди более грозных сцен Альп у меня не было ни мысли о человеке, ни о каком-либо сотворенном существе; вся моя душа была обращена к Тому, кто создал передо мной это ужасающее величие. Но я слишком многословен для пределов моей бумаги.

Мы следовали вдоль озера Комо до его верховьев, а оттуда направились в Кьявенну, где начали переходить горный хребет Альп, который привел нас в страну Граубюнден в Совоццу. Из Совоццы мы продолжили путь по долине Миссен, в которой она расположена, до ее верховьев; прошли гору Адула к Хинтеррейну, небольшой деревне недалеко от одного из истоков Рейна. Мы следовали по этому рукаву Рейна вниз через Граубюнден до Михенема, где повернули вверх по другому рукаву той же реки и последовали до Кьямута, небольшой деревни недалеко от ее истока. Здесь мы покинули Граубюнден и вошли в Швейцарию через долину Урзерен, и продолжили путь по течению Рейса вниз до Альтдорфа; оттуда мы направились, отчасти по озеру, отчасти за горами на его берегах, в Люцерн, а оттуда в Цюрих. Из Цюриха вдоль берегов озера мы продолжили наш маршрут до Рихтеншвиля: здесь мы покинули озеро, чтобы посетить знаменитую церковь и монастырь Айнзидельн, а оттуда — в Гларус. Но этот каталог должен быть ужасно утомительным. Достаточно сказать, что, проведя день в посещении романтической долины Гларус, мы направились через озеро Валензее и кантон Аппенцелль к Боденскому озеру, где это письмо было начато девять дней назад. Из Констанца мы проследовали вдоль берегов Рейна в Шаффхаузен, чтобы осмотреть тамошние Рейнские водопады. Величественен этот водопад, безусловно, но должен признаться, я был разочарован им. Я слишком завысил свои ожидания.

Мы следовали вниз по Рейну около восьми лье от Шаффхаузена, где пересекли его и направились через Баден в Люцерн. В этот самый момент (14 сентября) я пишу в небольшой деревне на дороге из Гриндельвальда в Лаутербруннен. Сверившись с картами, вы найдете эти деревни в юго-восточной части кантона Берн, недалеко от озер Тун и Бриенц. Осмотрев долину Лаутербруннен, мы завершим наш тур по более альпийской части Швейцарии. Оттуда мы направляемся в Берн и намерены, совершив две или три небольшие экскурсии вокруг озера Невшатель, отправиться в Базель, швейцарский город на Рейне, откуда мы, если обнаружим, что можем себе это позволить, воспользуемся рекой до Кельна, а затем переправимся в Остенде, где сядем на пакетбот до Маргита. Сегодня 14 сентября; и я надеюсь, что мы будем в Англии к 10 октября. Во время этого восхитительного тура я испытывал большое беспокойство из-за опасения за вашу тревогу обо мне. Я постоянно думал о вас; и никогда мои глаза не открывались на сцену особой прелести, чтобы я почти мгновенно не пожелал, чтобы вы могли на мгновение перенестись в то место, где я стоял, чтобы насладиться ею. Я был особенно склонен к таким пожеланиям, потому что сцены Швейцарии не имеют сходства ни с какими, которые я находил в Англии; следовательно, вам, вероятно, никогда не будет дано составить о них представление. Мы сейчас, как я заметил выше, на грани того, чтобы покинуть эти самые возвышенные и прекрасные части; и вы не можете себе представить меланхолическое сожаление, которое я испытываю при этой мысли. Я совершенный энтузиаст в своем восхищении природой во всех ее различных формах; и я так долго и с таким возрастающим удовольствием созерцал и, так сказать, беседовал с объектами, которые эта страна представила моему взору, что мысль о расставании с ними подавляет меня печалью, подобной той, которую я всегда испытывал, расставаясь с любимым другом.

Нет причин удивляться сильной привязанности, которую швейцарцы всегда проявляли к своей родной стране. Большая ее часть, несомненно, должна была быть обусловлена теми прелестями, которые уже произвели на меня столь мощный эффект и к которым самые грубые умы не могут оставаться равнодушными. Десять тысяч раз в течение этого тура я сожалел о неспособности моей памяти сохранить более сильное впечатление от прекрасных форм передо мной; и снова и снова, покидая удачную станцию, я возвращался к ней с самой жадной готовностью, в надежде унести с собой более живую картину. В этот момент, когда многие из этих пейзажей проплывают перед моим мысленным взором, я чувствую высокое наслаждение, размышляя о том, что, возможно, едва ли день моей жизни пройдет без того, чтобы я не извлек некоторого счастья из этих образов.

Что касается нравов жителей этой своеобразной страны, то впечатления, которые нам часто приходилось получать, были неблагоприятными; но следует помнить, что мы имели дело почти исключительно с владельцами гостиниц и теми, кто испорчен постоянным общением с иностранцами. Если бы мы могли говорить на языке, который является немецким, и если бы у нас было время проникнуть в их коттеджи, мы, вероятно, имели бы столько же поводов восхищаться простотой их жизни, сколько и красотами их страны. Моя пристрастность к Швейцарии, вызванная ее природными прелестями, побуждает меня надеяться, что нравы жителей любезны; но в то же время я не могу не сравнивать их часто с нравами французов, и, насколько мне довелось наблюдать, они очень много теряют при сравнении. Мы не только обнаружили, что французы — народ гораздо менее навязчивый, но и что вежливость, разлитая в самых низших слоях, имела такой привлекательный вид, что вы едва ли могли приписать ее какой-либо иной причине, кроме истинного доброжелательства. За то время, которое составляло почти месяц, что мы были во Франции, нам ни разу не пришлось жаловаться на малейший недостаток любезности у кого-либо, тем более на какую-либо явную грубость. У нас также была постоянная возможность наблюдать ту жизнерадостность и живость, которыми французы всегда славились. Но я должен напомнить вам, что мы переправились в то время, когда вся нация была безумна от радости вследствие Революции. Это был самый интересный период для пребывания во Франции; и у нас было много восхитительных сцен, где интерес картины был обусловлен исключительно этой причиной. Я также был очень доволен тем, что видел у итальянцев за то короткое время, что мы были среди них. У нас несколько раз была возможность наблюдать мягкость и элегантность, которые сильно контрастировали с суровой строгостью их соседей по другую сторону Альп. С удовольствием я наблюдал в небольшой гостинице на озере Комо, как ее хозяин играет на клавесине, имея вокруг себя большую коллекцию итальянской музыки. Внешний вид инструмента был таков, что он не сильно украсил бы английскую гостиную; но звуки, которые он извлекал из него, были отнюдь не презренными.

Но пора поговорить об Англии. Когда будете писать моим братьям, я прошу вас передать мою любовь и сказать им, что мне жаль, что у меня не было возможности написать им. Кит удивится, что не получал от меня вестей, так как мы были почти на условиях регулярной переписки. Я не получал вестей от Ричарда некоторое время до того, как отправился в путь. Я не заходил к нему, когда был в Лондоне; не столько потому, что мы были полны решимости поскорее проехать через Лондон, сколько потому, что он, как и многие наши друзья в Кембридже, счел бы наш план безумным и невыполнимым. Я ожидаю большого удовольствия по возвращении в Кембридж, торжествуя над теми из моих друзей, которые грозили нам таким накоплением трудностей, что это, несомненно, должно было сделать невозможным для нас совершение тура. Все, однако, удалось нам гораздо выше моих самых смелых ожиданий. Мы, правда, встречались с небольшими бедствиями время от времени, но они были далеки от того, чтобы быть огорчительными, и скорее придавали нам дополнительную решимость и бодрость. Мы оба наслаждались превосходным здоровьем; и мы настолько привыкли к ходьбе, что стали почти нечувствительны к усталости. Мы несколько раз совершали путешествие в тринадцать лье по самым гористым частям Швейцарии без большей усталости, чем если бы мы гуляли час в рощах Кембриджа. Наш внешний вид своеобразен; и мы часто замечали, что, проходя через деревню, вызывали общую улыбку. Наши пальто, которые мы сделали легкими специально для путешествия, из одного куска; и наша манера носить наши узлы, а именно на головах, с дубовой палкой в руках у каждого, вносит немалый вклад в то общее любопытство, которое мы, по-видимому, вызываем. Но я обнаруживаю, что снова впал в эготизм, и должен здесь умолять вас не только простить эту ошибку, но и сделать скидку на неразборчивый почерк и бессвязный стиль этого письма. Оно было написано, как вы увидите по его различным оттенкам, за многие присесты и, по сути, является продуктом большей части досуга, который у меня был с тех пор, как оно было начато, и теперь окончательно подходит к завершению, будучи 16 сентября. Я все еще льщу себя надеждой увидеть вас на две или три недели, если это будет угодно моему дяде, так как у меня нет необходимости быть в Кембридже до 10 ноября. Я смогу лучше судить, вероятно ли мне насладиться этим удовольствием, примерно через три недели. Я, вероятно, напишу вам снова, прежде чем покину Францию; если нет, то, безусловно, сразу по прибытии в Англию. Вы вспомните меня с любовью моему дяде и тете: так как он был осведомлен о том, что я отказался от всех мыслей о стипендии, он, возможно, не будет так сильно недоволен этим путешествием. Мне было бы жаль, если бы я обидел его этим. Надеюсь, мой маленький кузен здоров. Я должен теперь попрощаться с вами, заверив вас, что вы постоянно в моих мыслях, и что

Я остаюсь, С любовью ваш, У. ВОРДСВОРТ.

Перечитывая это письмо, я боюсь, что вы не сможете прочитать и половины его. Должен снова просить вас извинить меня.

Мисс Вордсворт, преподобному Уильяму Куксону, Лонг-Стреттон, Норфолк, Англия.

5. В Уэльсе.

«Вы увидите по дате этого письма, что я в Уэльсе, и помните ли вы место жительства Джонса или нет, вы сразу сделаете вывод, что я с ним. Я покинул Лондон около трех недель назад, где мое время проходило странным образом, иногда кружась в вихре его strenua inertia, а иногда выбрасываемый водоворотом в угол потока. Не думайте, однако, что у меня не было много приятных часов... Мое время с тех пор, как я достиг Уэльса, прошло очень приятным образом, и Джонс и я намерены совершить тур по его северным графствам — пешком, как вы легко догадаетесь».

6. Меланхолия друга.

«Я очень сожалею, что не был осведомлен о вашем желании провести отпуск в пешем туре, как ради вас, так как это способствовало бы значительному поднятию вашего духа, так и ради меня, так как мы многое выиграли бы от добавления вашего общества. Такая экскурсия послужила бы подобно северному сиянию, чтобы позолотить вашу долгую лапландскую ночь меланхолии».

7. Священный сан.

Примерно в это время некоторые родственники убеждали Вордсворта принять священный сан. Пиша из Кембриджа 23 сентября Мэтьюзу, он говорит: «Я покинул Уэльс по вызову мистера Робинсона, джентльмена, о котором вы, скорее всего, слышали, как я говорил, относительно моего вступления в сан и принятия прихода в Харвиче; который приход он считал вводным к получению бенефиция. Я подумал, что лучше всего будет засвидетельствовать ему свое почтение лично, чтобы сообщить, что я еще не достиг возраста для рукоположения».

8. Французская революция: 1792 г.

«Ужас, вызванный известиями о событиях, последовавших за началом военных действий, всеобщ. Не то чтобы нет людей, которые чувствовали мрачное удовлетворение от меры, которая, казалось, лишала армию патриотов возможности успеха. Позорное бегство, резня их генерала, танец, исполненный с дикой радостью вокруг его горящего тела, убийство шести пленных — это события, которые привлекли бы внимание читателя анналов Марокко».

Затем он выражает свой страх, что армия патриотов будет разбита захватчиками. Но «предположим, — добавляет он, — что немецкая армия у ворот Парижа, каков будет результат? Ей будет невозможно внести какие-либо существенные изменения в конституцию; невозможно восстановить духовенство в его древнем преступном великолепии; невозможно вернуть дворянству существование, подобное тому, которым оно наслаждалось прежде; невозможно добавить много к власти короля. И все же во Франции есть некоторые (миллионы?) — я говорю без преувеличения, — которые ожидают, что это произойдет».